Письма

Письма
Евгений Чеширко
— Федька, а чего ты мимо проходишь?

Старушка с трудом проковыляла к забору и, схватившись двумя руками за штакетины, уставилась на Федьку каким-то просящим взглядом. Конечно же, Федька не был никаким Федькой. Прошлой осенью ему стукнуло уже шестьдесят два, но для Марии Ильиничны, которая разменяла уже восьмой десяток, сельский почтальон Фёдор Лопатин так и остался Федькой, ведь она знала его ещё совсем мальчишкой.

— Чего, говорю, мимо идёшь? — повторила старушка, понизив голос. — Нет что ли ничего от моего Васьки?

Почтальон порылся в сумке, а затем вытащил из неё маленький треугольничек.

— Запамятовал, Мария Ильинична, — виновато улыбнулся он. — Задумался чего-то, да и пошёл дальше по улице.

Увидев письмо, старушка как будто даже немного помолодела. Глубокие морщины немного разгладились, а тяжелый взгляд из-под нависших седых бровей заискрился, будто придав цвета давно выцветшим глазам.

— Ну заходи, Федь, заходи, чего стоишь, как памятник?

— Да мне ещё две улицы разносить...

— Никуда не денутся твои улицы. Как стояли, так и будут стоять. Прочитаешь мне весточку, да дальше пойдёшь.

Фёдор бросил взгляд на свою сумку, потом, прищурившись, посмотрел на предзакатное солнце, но всё же толкнул калитку и зашёл во двор.

— Только я чай пить не буду. Говорю же — работать ещё нужно.

— Ну как хочешь, — согласилась старушка и проковыляла к крыльцу. Опершись о ствол старой яблони, растущей прямо под окном, она, покряхтев, всё же опустилась на табурет, стоявший здесь всегда. На нём Мария Ильинична любила сидеть по вечерам, дышать свежим воздухом и думать о чём-то своём, старческом.

Федька же уселся на ступеньку крыльца, покосился на старушку и произнёс с усмешкой:

— Вам бы очки какие-нибудь раздобыть, Мария Ильинична. А ну как начнёт ваш Васька каждый день вам написывать? Что же мне, все письма вам читать что ли? Мне так придётся целыми сутками с вами сидеть.

— Да есть у меня очки, — отмахнулась она. — А толку? Старость, Федя, дело такое — хоть обвешайся этими очками... Да и сколько мне осталось-то? Год, два? И что мне потом с этими очками? В гроб ложиться?

— Да поживёте ещё, Мария Ильинична, не каркайте, — хохотнул Федька.

— А я и не каркаю, Федь. Старики свою смерть заранее чуют. Мне бы Васеньку дождаться, а там уже пущай забирает меня эта самая... Ладно, читай уже.

Фёдор аккуратно развернул письмо на коленях и принялся читать вслух:

— Здравствуйте, дорогая моя мама! Пишет вам ваш сын Василий. Сообщаю, что со мной всё хорошо. Жив и здоров...

Фёдор читал медленно, с выражением, делая паузы в нужных местах и тактично замолкая, когда Мария Ильинична решала повздыхать, похохотать или вспомнить какую-нибудь историю из детства её сына Васи.

— ... поэтому когда фрицев добьём, тогда мы с вами и увидимся. А победа будет за нами, в этом, мама, вы не сомневайтесь. С поклоном, ваш сын Василий, — закончил Фёдор чтение и протянул письмо старушке.

Смахнув слезинку, та прижала письмо к груди и принялась раскачиваться из стороны в сторону, вздыхая и охая. Фёдор несколько минут наблюдал за ней, затем поднялся на ноги и поправил сумку. Эту картину он наблюдал уже много раз.

— Пойду я, Мария Ильинична...

— Один он у меня остался, — будто не слыша слов почтальона, заговорила старушка. — Мужа-то сразу убили, в сорок первом ещё, а старший сынок, Мишка, через год погиб. Вот Васька один остался. Дождаться бы его, а там уже и помирать можно.

Фёдор молча выслушал историю, которую знал наизусть. Каждый раз старушка рассказывала её после чтения очередного письма. Снова покосившись на заходящее солнце, он переступил с ноги на ногу.

— Пойду я, Мария Ильинична, — повторил он. — Как надумаете ответ написать — скажете, я приду, а вы продиктуете. Хорошо?

— Вот спасибо тебе, Федечка, вот спасибо! Может, чаю выпьешь?

— Пойду я, пойду.

Фёдор прикрыл калитку и зашагал дальше по улице. Закончив работу, он вернулся домой. Поужинав с женой и подождав, пока та уснёт, он прокрался к старому шкафу, выложил из него несколько книг и, протянув руку, вытащил пачку писем, перевязанных грубой ниткой. Сев за стол, он разложил их перед собой. Все они были написаны им же, а продиктованы Марией Ильиничной. Каждое из них начиналось одинаково: «Дорогой мой сынок...».

Несколько минут он смотрел на них, затем сгрёб в одну кучу, оставив на столе одно письмо. Не от неё. Он хорошо помнил тот день, когда нёс его Марии Ильиничне. Она тогда так же, как и сегодня, прижалась к забору и уставилась на него с надеждой в глазах.

— Ну что там, Федь? Есть от Васечки весточка? — спросила она.

Фёдор смотрел на эту старушку, и было ему и страшно, и жалко, и горько, и даже почему-то стыдно.

— Да вроде... — пальцы в сумке сжали похоронку, но не смогли вытащить её и вручить этой бедной женщине. Он разжал пальцы и покачал головой. — Да вроде не было ничего, Мария Ильинична. Может, завтра...

И завтра он тоже не отдал извещение, и послезавтра. И уже никогда не отдаст. Да и нужно ли? Сколько осталось этой старушке? Сама же говорит, что недолго осталось. Одна на всей земле. Всё, что её держит в этом мире, — сын Васька, который уже никогда не вернётся.

За спиной скрипнула дверь.

— Опять, Федь? — спросила жена. — Зря ты это всё. И сам во лжи погряз, так ещё и старушку мучаешь. Неправильно это, Федь, неправильно.

— Не твоё дело, — буркнул он, не оборачиваясь. — Самому тошно, а что делать?

— Так отдай ты ей уже... Правда завсегда лучшее.

— Вот сама и отдай. На! — он резко развернулся и протянул жене конверт. — На, иди и отдай!

Жена помолчала, покачала головой и отправилась в кровать. Фёдор вздохнул, достал из ящика стола тетрадь, вырвал из неё лист, помял его в руках, затем разгладил и принялся писать, зачем-то меняя почерк:

«Здравствуйте, дорогая моя мама...»

© ЧеширКо