28. Несостоявшаяся дуэль

В своих воспоминаниях Белый писал: "Любовь Дмитриевна мне объясняет, что Александр Александрович ей не муж; они не живут как муж и жена; она его любит по-братски, а меня - подлинно; всеми этими объяснениями она внушает мне мысль, что я должен развести ее с Александром Александровичем и на ней жениться".

Андрей не мог понять, что произошло с Любовью Блок, ведь он верил весенним ее поступкам и словам. Он был уверен, что она любит его по-прежнему, но малодушно отступает из страха приличия и тому подобных глупостей. Но главная его ошибка - он был уверен, что Саша оказывает на жену давление, не имея на то морального права. И он прислал посыльного с вызовом Блока на дуэль. 

Белый не понимал основного блоковского свойства. Тот всегда становился совершенно равнодушным, как только видел, что жена отходит от него, что случилась какая-нибудь новая влюбленность. Так и тут. Он пальцем не пошевелил бы, чтобы удержать ее. Рта не открыл бы. Разве только для того, чтобы холодно и жестоко, как один он умел, язвить уничтожающими насмешками, нелестными характеристиками ее поступков, их мотивов, ее самой и всей менделеевской семьи, в придачу.

Андрей пребывал в горячечном состоянии, почти в бредовом. В Дедове, на даче С.Соловьева, он решил уморить себя голодом, но пойманный с поличным, был вынужден прекратить голодовку. Вернувшись в Москву, в течение недели сидел в пустой квартире в черной женской маске на лице. Внезапно из заграничной поездки вернулась мать и так и села у двери на чемодан увидев сына в маске...
Его приятель Эллис подталкивает Белого вызвать Блока на дуэль. И Белый идет на это и посылает в Шахматово своего секунданта, все того же Эллиса (Льва Львовича Кобылинского). Однако Любовь Дмитриевна во время вмешалась, сумела успокоить секунданта, разрядить обстановку и Блок отказался от дуэли, заявив, что «повода нет». 

Люба вспоминала: "Мы были с Сашей одни в Шахматове. День был дождливый, осенний. Мы любили гулять в такие дни. Возвращались с Малиновой горы и из Прасолова, из великолепия осеннего золота, промокшие до колен в высоких лесных травах. Подымаемся, в саду по дорожке, от пруда, и видим в стеклянную дверь балкона, что по столовой кто-то ходит взад и вперед. Скоро узнаем и догадываемся. Саша, как всегда, спокоен и охотно идет навстречу всему худшему - это уж его специальность. Но я решила взять дело в свои руки и повернуть все по-своему, не успели мы еще подняться на балкон. Встречаю Кобылинского непринужденно и весело, радушной хозяйкой. На его попытку сохранить официальный тон и попросить немедленного разговора с Сашей наедине, шутя, но настолько властно, что он тут же сбивается с тона, спрашиваю, что же это за секреты? У нас друг от друга секретов нет, прошу говорить при мне. И настолько в этом был силен мой внутренний напор, что он начинает говорить при мне, секундант-то!
Ну, все испорчено. Я сейчас же пристыдила его, что он взялся за такое бессмысленное дело. Но говорить надо долго, и он устал, а мы, давайте сначала пообедаем. Быстро мы с Сашей меняем наши промокшие платья. Ну, а за обедом уж было пустяшным делом пустить в ход улыбки и и очей немые разговоры" - к этому времени я хорошо научилась ими владеть и знала их действие. К концу обеда мой Лев Львович сидел уже совсем прирученный, и весь вопрос о дуэли был решен ... за чаем. Расстались мы все большими друзьями...

В этом отношении был прав А. Белый, который разрывался от отчаяния, находя в наших отношениях с Сашей "ложь". Но он ошибался, думая, что и я, и Саша упорствуем в своем "браке" из приличия, из трусости и нивесть еще из чего. Конечно, он был прав, говоря, что только он любит и ценит меня, живую женщину, что только он эту меня тем обожанием, которого женщина ждет и хочет. Но Саша был прав по-другому, оставляя меня с собой. А я всегда широко пользовалась правом всякого человека выбирать не легчайший путь. Я не пошла на услаждение своих "женских" претензий, на счастливую жизнь боготворимой любовницы. Отказавшись от этого первого, серьезного "искушения", оставшись верной настоящей и трудной моей любви, я потом легко отдавала дань всем встречавшимся влюбленностям - это был уже не вопрос, курс был взят определенный, парус направлен, и "дрейф" в сторону не существенен.

За это я иногда впоследствии и ненавидела А.Белого: он сбил меня с моей надежной самоуверенной позиции. Я по-детски непоколебимо верила в единственность моей любви и в свою незыблемую верность в то, что отношения наши с Сашей "потом" наладятся".

Уже 9 августа 1906 г. Белый прислал Блоку покаянное письмо:
«Саша, милый.
Я готов на позор и унижение: я смирился духом: бичуйте меня, гоните меня, бейте меня, бегите от меня, а я буду везде и всегда с Вами и буду все, все, все переносить. Планы один ужасней другого прошли передо мной, и я увидел сегодня, что не могу рассудком, холодно преступить: я всех Вас люблю. Мне остается позор: унижение мое безгранично, терпение мое не имеет пределов. Я все вынесу: я буду только с вами, с вами. Я орудие ваших пыток: пытайте, и не бойтесь меня: я — собака Ваша всегда, всю жизнь.
До 22-го в Дедове. Потом в Москве, с сентября там, где вы, и на все унижения готовый. Отказываюсь от всех взглядов, мыслей, чувств, кроме одного: беспредельной любви к Любе.
Твой несчастный и любящий Тебя
     Боря.
     P. S. Скажи Любе, что мы можем, можем, можем быть сестрой и братом».

Белый был в отчаянии и даже покончить с собой, хотел броситься в Неву с Троицкого моста. Затем передумал, с наступлением утра решил утопиться с лодки, выехав на середину реки. Даже написал прощальное письмо матери.. Но вдруг ранним утром, стук в дверь- посыльный с письмом от Любы, которая очень ласково просит его прийти. Очевидно Блоки были напуганы возможностью самоубийства Белого и хотят его успокоить. Они пришли к решению, что в течение года им не надо видеться, а потом уже встретиться на новой основе. В тот же день Белый уезжает в Москву, и вскоре отправляется в Германию.

Позже отношения между поэтами опять временно осложнились. В августе 1907 года Блок сам вызвал Белого на дуэль после того, как тот опубликовал рассказ «Куст», в котором содержались оскорбительные намёки в адрес Блока. Однако и этот вызов не привёл к реальному поединку. Со временем страсти улеглись, но лишь в 1910 году, как пишет Белый, «выровнялась зигзагистая линия наших отношений в ровную, спокойную, но несколько далековатую дружбу».

Судя по свидетельствам современников, Белый так и не смог насовсем забыть Любовь Менделееву. Историю своих отношений с Блоками Белый даже спустя десятилетия не раз рассказывал многочисленным конфидентам. Нина Берберова, литератор и жена Владислава Ходасевича, вспоминала через полвека:
«…Он два раза рассказал Ходасевичу и мне, в мельчайших подробностях, всю драму своей любви к Л. Д. Блок и свою ссору с А. А. Блоком, и, когда без передышки начал ее рассказывать в третий раз, я увидела, что Ходасевич скользит со стула на пол в глубоком обмороке... Я знала и знаю его (этот рассказ Белого) наизусть... Да и не я одна. Было человек пять-шесть в то время в Берлине, которые попадались Белому вечерами между улицами Пассауэр, Аугсбургер, Прагер и Гейсберг».

Заглянув в будущее, хочется описать дальнейшую судьбу незаурядного поэта и писателя Андрея Белого. С 1910 года наступило для него время некоторого успокоения. Он женится на художнице Асе Тургеневой и вместе с ней совершает путешествие по Италии и Тунису. Ею вдохновлены сборники «Королевна и рыцари» и «Звезда», для которых характерна необычная для Белого ясность и прозрачность образов. Вместе с нею он увлекается учением немецкого философа Рудольфа Штейнера. Он становится ярым последователем антропософии, верным учеником Штейнера. У учеников Штейнера была железная дисциплина, несколько степеней посвящения «в таинства». Белый истово выполняет какие-то «антропософские уроки», его жена чертит антропософские эмблемы: голубя, чашу, змею. Накануне первой мировой войны ученики Штейнера собираются в швейцарской деревушке Дорнахе строить антропософский храм – Гетеанум, или Иоханнес-бау. Трудно было выбрать более неудачное место (близ германской границы) и время (1914 год, лето).

Белый с трудом добрался до России, жена осталась в Дорнахе. Они расстались, как позже выяснилось, навсегда. Вернувшись в Москву, Белый производил впечатление психически больного человека. Ему все время мерещились какие-то темные силы, охотящиеся за ним. Критики прошлых лет склонны были приписывать его состояние влиянию антропософии. Состояние Белого целиком отразилось в его эпопее «Записки чудака». Еще более взвихренный стиль, чем ранее, постоянная мания преследования.

Россия революционных лет была голодной и холодной. Но и в этих условиях Белый пишет книгу о Льве Толстом, исследование по истории культуры. С весны 1921 года он живет в Петрограде. Рвется за границу, где надеется встретить жену и объясниться с ней. Осенью 1921 года ему дали заграничный паспорт, и он оказался в Германии. Он ощущал свою поездку еще и как своего рода посольскую миссию от революционной России к Штейнеру, наивно полагая, что от антропософов что-то зависит. Однако Штейнера и его окружение проблемы России не интересовали, а с А. Тургеневой произошел окончательный разрыв.

Но тогда Белый встретил К.Н. Васильеву, ставшую его второй женой. Вместе с ней в октябре 1923 года он вернулся в Россию. Накануне отъезда в Россию, в ресторане, на своих проводах, он подняв бокал, крикнул, что едет к большевикам "на распятие". Последний сборник «После разлуки» вышел в 1922 году («Эпоха», Петербург-Берлин). После возвращения Белый пишет прозу, воспоминания, путевые очерки, множество статей, все это интересно, но как поэт он себя исчерпал.

Последние 15 лет Белый провел с Клавдией Васильевной, "женщиной с лучистыми глазами", в которых виден был "жар души", по словам ее подруги. Она была замужем, но когда Белого бросила в Берлине Ася, то она без колебаний связала с ним свою жизнь. Эти 15 лет он прожил "по горло в земле" - в сырой подвальной комнате на Плющихе. Здесь на 18 "квадратах" жили он, его Клодя, ее бывший муж и мать жены.

В эти годы Белый метался по Москве в поисках хоть какого заработка. Лекции, семинары с рабочими, обучение молодых поэтов в Пролеткульте. Печку растапливал рукописями, сваленными в углу, и несмотря на разыгравшуюся экзему, на крики тифозного за стеной, на тьму одолевших вшей, он посреди мусора и хлама в вечных шапке и перчатках (в комнате 7 градусов мороза) до четырех утра просиживал за столом, готовясь к лекциям, составляя программы, работая над "Записками  чудака". Андрей Белый умер 8 января 1934 года. В «Правде» по поводу его смерти написали, что он не разделил судьбы других вожаков символизма и умер советским писателем (11 января 1934 г.). Но в 1947 году А. А. Жданов упомянул его уже в другом контексте: среди писателей, которых переиздавать не следует.

Сейчас мы все можем читать и прозу, и стихи А. Белого. И стало ясно, что это писатель огромного таланта, что его стихи повлияли не только на Сельвинского или Кирсанова, но и на Марину Цветаеву, а его ритмизованная проза откликнулась в повестях и романах Пильняка, Лавренева и многих других.