Зюганов жировка, мёд и три айфона

Пролог. Кабинет, где история встречается с абсурдом
В кабинете Геннадия Зюганова на 2-й Тверской-Ямской тесно от смыслов. Портреты Ленина и Сталина соседствуют с баночками мёда и энциклопедией пчеловода. На полке — пшеница «Зюгановка». В карманах пиджака — три айфона. «Американцы слушают, китайцы слушают, вьетнамский партизан», — объясняет он журналисту «Ведомостей» с абсолютно серьёзным лицом.

Рядом — свежая жировка. Почти 30 тысяч рублей. «Даже мне тяжело», — вздыхает политик, и эта фраза мгновенно разлетается по новостным лентам.

В этом кабинете — вся суть российского политического театра, который идёт на сцене уже тридцать лет. Где социалистические лозунги уживаются с капиталистическими реалиями. Где народная боль становится инструментом, а не поводом для действий. Где главный герой знает свою роль наизусть — и играет её так хорошо, что сам иногда верит в собственный текст.

Акт первый. Тридцать лет одной роли
Геннадий Зюганов возглавляет КПРФ с 1993 года. Тридцать лет. За это время сменились президенты, рухнули экономики, выросли и ушли целые поколения. А он всё стоит на трибуне и говорит примерно одно и то же:

— Народ беднеет.
— Тарифы растут.
— Коммунальная бомба тикает.
— При Сталине было лучше.

И каждый раз аудитория верит. Потому что в этих словах — правда. Огромная, неудобная, болезненная правда. Жировки действительно растут. Пенсионеры действительно плачут. Коммунальная бомба действительно тикает.

Но есть одна деталь, которую зрители не замечают. Или не хотят замечать.

За эти тридцать лет партия Зюганова голосовала за бюджеты, в которых закладывались эти тарифы. За законы, которые позволяли этим жировкам расти. За правительства, которые эту систему строили. А потом — выходила на трибуну и возмущалась: «Посмотрите, что они делают с народом!»

В интервью «Ведомостям» Зюганов жалуется на «каждую вторую» управляющую компанию: «Ворье, жулье!» — но не говорит, почему его партия за тридцать лет не предложила ни одного закона, который бы системно решил проблему ЖКХ. Он критикует «олигархический капитализм латиноамериканского типа», но голосует за бюджеты, которые этот капитализм финансируют. Он называет приватизацию «преступным разграблением под руководством Чубайса», но не предлагает механизмов возврата собственности народу — только «пересмотр отдельных сделок», при котором «отнимают имущество у одних и раздают таким же».

Это называется политический театр. Где одна роль — «народный защитник». И другая — «системный партнёр». И эти роли не противоречат друг другу. Они просто живут в одном теле.

Акт второй. Искусство быть «своим»
Зюганов — уникальный политический феномен. Он умудряется быть одновременно:

любимым для пенсионеров («он наш, он за советскую власть»)

смешным для либералов («старый клоун с мёдом»)

безопасным для Кремля («этот не опасен»)

И это не случайность. Это тончайший расчёт, доведённый до автоматизма за тридцать лет практики.

Он говорит так, чтобы старушка в провинции заплакала от умиления. Он говорит так, чтобы оппозиционный интеллектуал фыркнул и переключил канал. Он говорит так, чтобы чиновник в администрации президента кивнул: «Ну, Зюганов как Зюганов. Всё в рамках».

Он не переступает черту. Он — живой памятник эпохе, когда слова были важнее дел. Когда можно было обещать коммунизм и строить капитализм. Когда жировка на 30 тысяч была личной драмой, а не политической программой.

В интервью он рассказывает о дружбе с Фиделем Кастро и Нельсоном Манделой, о встречах с президентом Вьетнама, с которым «вместе диссертацию защищал». Он — человек, который помнит советскую эпоху, который говорил с Лукашенко ещё в 1994-м, который создавал «мягкую силу» на Украине. Он — свидетель, летописец, хранитель. Но не борец.

Показательный момент: когда журналист спрашивает о деприватизации, Зюганов сначала даёт правильный ответ («доходы важнейших отраслей должны работать на укрепление потенциала страны, на интересы общества»), а затем добавляет: «Но если это просто передача собственности от одних олигархических кланов другим, то такая операция ничего полезного не приносит. Тех же щей да пожиже влей».

Он не говорит, что этот процесс незаконен. Он не говорит, что его надо остановить. Он просто констатирует: «Опять щи, только пожиже». И переходит к следующей теме.

Акт третий. Жировка как оружие массового поражения
Выбор темы — не случайность. Жировка — это идеальный инструмент мобилизации.

Она бьёт точно в цель. Каждый взрослый человек хотя бы раз в жизни смотрел на квитанцию и чувствовал раздражение, бессилие или гнев. Зюганов говорит: «Даже мне тяжело». И вот уже зритель чувствует с ним единство.

Ко мне постоянно обращаются пенсионеры, учителя, ветераны. Люди рассказывают одну и ту же историю: после оплаты коммунальных услуг из пенсии в 20 000 рублей остается половина, из которых 5000 рублей уходит на лекарства и столько же — на еду. Плачут, говорят: «Что ж вы мне петлю на шею под старость надеваете?»

Зюганов предлагает закрепить принцип, согласно которому расходы семьи на коммунальные услуги не должны превышать 10% совокупного дохода. Звучит убедительно. Но почему этот закон не был принят за тридцать лет его пребывания в Думе? Почему он не вносил его на голосование? Почему не использовал своё влияние, чтобы продавить это решение через парламентские процедуры?

Потому что его задача — не взорвать бомбу. Его задача — показывать, что она есть. Показывать ровно настолько, чтобы люди не забывали, за что они платят. Но не настолько, чтобы они вышли из театра и пошли громить декорации.

Оппозиция — это работа. И Зюганов её делает хорошо. Он даёт людям право голоса, но не даёт им власти.

Акт четвёртый. Мёд, пшеница и «вьетнамский партизан»
Отдельного внимания заслуживает стилистика интервью. Пшеница «Зюгановка» — это гениальный ход. Она связывает его с образом «народного хозяина», с советской мечтой о плодородии и изобилии. Мёд — с чем-то домашним, тёплым, настоящим. Три телефона — с тайной, причастностью к высшим силам, к большой игре.

«Я знаю, что американцы меня слушают. В одном кармане американцы, в другом — китайцы, а в третьем — вьетнамский партизан».

Он создаёт образ человека, который знает больше, чем говорит. Который держит руку на пульсе. Который общается с Кастро и Манделой, а не с чиновниками из правительства. Который не просто политик, а летописец, свидетель, пророк.

И это работает. Пенсионеры покупают эту легенду. Либералы смеются над ней. А Кремль знает: чем смешнее Зюганов, тем безопаснее.

Акт пятый. О вывесках и мигрантах
В интервью Зюганов говорит о «левом повороте», о возврате к социализму, о справедливости. Но реальность не меняется. Меняются только вывески власти.

1990-е: «либерализм».

2000-е: «суверенная демократия».

2010-е: «консервативные ценности».

2020-е: «патриотизм».

Суть остаётся прежней. Экономика не меняется. Собственность не перераспределяется. Тарифы не падают. Мигранты продолжают заселять крупные города, а коренное население — вымирать.

И в этой смене вывесок Зюганов — не участник. Он — комментатор. Он говорит о «левом повороте», но не может его организовать. Он жалуется на жировки, но не может их отменить. Он критикует «олигархический капитализм», но не предлагает альтернативы.

Он — как человек, который смотрит на пожар и говорит: «Горит!», но не тушит. Потому что ему выгодно, чтобы пожар горел. Потому что пока он горит, он нужен. Ему есть о чём говорить. Его слушают. Его боятся. Его любят.

Акт шестой. О сменяемости власти и личной преемственности
Журналисты «Ведомостей» задают Зюганову провокационный вопрос о сменяемости руководства в КПРФ, ссылаясь на китайский опыт обновления коллективного руководства каждые 10 лет. Лидер КПРФ сначала иронизирует: «Вы на меня намекаете?» — а затем уходит в долгий рассказ о своей матери-учительнице, отце и наставниках.

Он не даёт прямого ответа. И это тоже — политический театр. Вопрос о преемственности в партии, которой он руководит три десятилетия, — вопрос о его собственном будущем. И он умело его обходит, превращая в морализаторство.

«Запомни, если хочешь добиться результата, твои заместители в своих областях должны быть сильнее и грамотнее тебя. Такими руководить сложно, но только такие дадут достойный результат».

Он перечисляет своих заместителей: Мельников, Кашин, Коломейцев, Афонин, Новиков. Все — опытные, проверенные. Все — его выдвиженцы. Вопрос о том, кто придёт после него, остаётся без ответа. Возможно, потому что ответа нет. Или потому что он не планирует уходить.

Финал. Живой памятник
Геннадий Зюганов — не предатель. Не враг. Не герой. Он — последний из могикан советской политической школы. Он умеет говорить так, чтобы его любили и ненавидели одновременно. Чтобы либералы смеялись над ним, а пенсионеры — верили ему. Чтобы Кремль знал: «Этот — свой, он не опасен».

Он — живой памятник эпохе, когда слова были важнее дел. Когда можно было обещать коммунизм и строить капитализм. Когда жировка на 30 тысяч была личной драмой, а не политической программой.

И в этом его сила. И в этом его трагедия. Потому что памятники не меняют реальность. Они только напоминают о том, что было. И о том, что уже никогда не вернётся.

Жировка в руках Зюганова — это не оружие. Это реквизит. Как пшеница, как мёд, как три айфона. Она выглядит настоящей, пока ты держишь её в руках. Но за кулисами её давно оплатили из бюджета, который он сам и утверждал.

Эпилог. О вечном
Главный вопрос, который остаётся после интервью Зюганова в «Ведомостях»: зачем всё это? Зачем тридцать лет играть одну роль? Зачем говорить о коммунальной бомбе, если не собираешься её взрывать? Зачем быть лидером оппозиции, если не хочешь победить?

Ответ прост: Зюганов не хочет побеждать. Он хочет быть нужным. Нужным старушкам в провинции, которые верят ему. Нужным Кремлю, который контролирует его. Нужным себе самому — чтобы чувствовать, что он всё ещё в игре.

Играть проще, чем строить. Говорить проще, чем делать. Жаловаться на жировку проще, чем менять систему.

И в этом, возможно, главная трагедия не только Зюганова. А всей эпохи, которую он олицетворяет. Эпохи, где слова стали важнее дел. Где оппозиция превратилась в профессию, а не в миссию. Где жировка на 30 тысяч — это повод для интервью, а не для революции. Где меняются вывески — «либерализм», «суверенная демократия», «патриотизм» — а страна продолжает стареть, вымирать и заполняться мигрантами, которым до этих вывесок нет никакого дела.

Пшеница «Зюгановка» даёт урожай. Мёд сладкий. Айфоны работают. А страна всё так же сидит на коммунальной бомбе. И ждёт. Не Зюганова. А кого-то, кто не станет показывать жировку. Кто её отменит. Или взорвёт бомбу.

Но такого человека пока нет. Есть только он. Последний из могикан. С портретами, мёдом и тремя телефонами в карманах.

И это — грустный финал. Потому что, когда умирает последний могикан, эпоха заканчивается. А новая ещё не началась.