Игорь Растеряев голос уходящей России

Пролог. После спектакля
Мы вышли с дочкой из театра. Вокруг шумела Москва — машины, свет, люди, бегущие в никуда. А в голове всё ещё звучали песни Растеряева. И рисунки. И тот странный, тревожный покой, который бывает, когда ты увидел правду, которую не покажут по телевизру.

Я смотрел на дочку и думал: она запомнит этот вечер. Не потому что ей всё понятно. А потому что она увидела человека, который поёт не про «абстрактные березки», а про конкретных людей. Про тех, кто живёт рядом. Про тех, кто остался на развалинах империи, не понимая, как она рухнула и почему их забыли. Это и есть настоящий патриотизм — не громкий, не парадный, а тихий и честный.

Книга «Волгоградские лица»
Ещё до того, как стать известным певцом, Растеряев нарисовал альбом графики «Волгоградские лица». Ему было девятнадцать. Почти все рисунки он выполнил обычной гелевой ручкой. На них — не героические казаки в черкесках, а его друзья из хуторов на реке Медведице. В синтетических турецких свитерах и футболках с иностранными надписями. Такие, какими он их запомнил на старых фотографиях. К книге прилагались короткие рассказы о тех местах, где всё это происходило. Одно из них — шутливое, о Раковке — деревне, которую обходят стороной любые дожди и циклоны, потому что там, по слухам, живут ведьмы.

В предисловии к этой книге он написал: «В целом альбом я расцениваю как попытку самоосознания через свои корни». И из этих корней выросло всё его песенное творчество. Он сам признавался, что петь учился у хуторского магазина в Раковке — чтобы петь, надо было каждый день, после коров, дожидаться, пока мимо проедут доярки на колхозную дойку. Это не консерваторское образование. Это жизнь.

«Возвращение»
Есть у Растеряева песня, которая звучит особенно остро. Она называется «Возвращение». В ней нет хутора, нет гармошки и нет сентиментальной ностальгии. Есть война, смерть и молчание — тяжелее любых слов.

В песне рассказывается о том, как в родной сельский дом, в забытый сад у пруда, вернулся тот, кто уходил туда, где «довелось ему взглянуть в лицо эпохе». И чудом не остался там «в чертополохе». Дальше — хуторской быт: огурцы, сало, лук, берцы на крыльце, постаревший взгляд в угол. А за этим бытом — рассказ о том, что он видел там, откуда вернулся. Как шли в огонь штурмовики под Соледаром. Как ветер смерти гудел «обеим сторонам — служи, где призван!».

И этот человек, прошедший через ад, сидит в своей хате, слушает интернет и телевизор, где сотни правд и мнений, «словно с петухов перья», летят в лицо. «Кто поднимет нам знамя? Кто останется с нами?» — спрашивают оттуда. А он молчит. И вспоминает.

Как их зашло сто пятьдесят, а вышло тридцать. Как с одною правдой — коль страна твоя на крае — уже ни правды, ни страны не выбирают.

И утром рассказчик просыпается в своей квартире. Всё как всегда, «обычно в мире». По телевизору снова болтают «с лукавым смехом». А тот, кто вернулся, — снова уехал. Туда, где «ветер смерти ликовал, справляя тризну».

О чём эта песня — и почему её никто не услышал
Это песня-документ. Она не про политику, не про «наших» и «не наших». Она про того, кто вернулся, — и оказался в пустоте. Потому что страна, за которую он воевал, осталась там, в окопах. А здесь — только болтовня, только «сотни разных правд и мнений», и никто не знает, кто поднимет знамя, кто останется с нами.

Растеряев не даёт ответа. Он только фиксирует: «Всё было также, как всегда, обычно в мире». Болтали в телеке опять «с лукавым смехом». И — «он уехал». Эта песня не для радио. Она слишком честная — и слишком страшная. Потому что она показывает пустоту, которую мы сами создали. Пока одни воюют, другие болтают. Пока одни умирают, другие спорят о правильной правде. И когда герой возвращается — ему некуда идти. Потому что уже ни правды, ни страны не выбирают.

Почему это не станет коммерческим успехом
Стране не нужна такая искренность. Ей нужна ложь, которая удобна. Ей нужны «патриотические» хиты, где «березки» и «солдаты» сливаются в один безликий образ. Ей нужны герои, а не люди. Растеряев поёт о безнадёге. О том, что империя уходит, а людям некуда идти. О том, что хутор умирает, а город не ждёт. И за это не дают грантов. Это не берут на ТВ. Это не показывают в прайм-тайм. Потому что такая правда опасна. Она напоминает: мы — не «великая держава». Мы — люди. Которые умирают. Которые пьют. Которые любят. Которые теряют.

Эпилог. Что остаётся
Мы вышли с дочкой на улицу. Было темно. Город шумел. А в голове всё ещё звучал голос Растеряева — и возвращался тот, кто уехал туда, где ветер смерти ликовал. Я не знаю, поймёт ли моя дочка всё это. Она ещё маленькая. Но я знаю: она запомнила, что есть люди, которые поют не для денег, не для славы, не для патриотического заказа. Они поют потому, что не могут молчать. И когда-нибудь, когда вся эта суета закончится, останутся только такие голоса. И такие песни. И те, кто их помнит — как «Возвращение» — окажутся ближе к правде, чем все те, кто говорил с экранов.

Вот что такое настоящий патриотизм. Не тот, что громко кричит с трибуны, а тот, что тихо поёт, чтобы мы не забыли, кто мы и откуда. И куда, в конце концов, всё это катится.