Письма из прошлого... Вам потомки!

Семье, Князьям Ростовских, Светлой памяти-княгине Щепиной-Ростовской Е.Н, всем тем, кто предан Отечеству-России, ПОДВИГУ ДЕКАБРИСТОВ - ПОСВЯЩАЮ !


" Каков баланс сил? Это будет нелёгкая прогулка, ибо мы первые..., первопроходцы. Учителей господа у нас не было и нет. Можно конечно и в неком томлении, можно и в домовине спокойно улечься... с помощью императора душегуба отца. Но сей отдых не про нас. Мы на другой стороне потока. Право господа, это какой-то комплекс честности и уважения... даже к врагам. Боже, спаси Россию!".
                Кн. Трубецкой С.П. 14 дня июля месяца 1825 г.

Иные дневники, есть древо воспоминаний и пояснений тех событий, что оглушили нас в декабре 1825 года. И данное завещание князя, потребность слова последнего и пожелания Дмитрия Александровича..."Мир огромен, но хочется большего"
(переведены с французского Князем Александром  Николаевичем  Щепин-Ростовским и Васильевой Наталией Дмитриевной). 1920-25 г.  (всего было три завещания-автор.)
Князь, перебирая события своего заключения, особо отмечал в письмах к матушке, княгини Ольге Мироновне, такой случай, случай такой не вероятный, что он сомневался, не видение ли с ним было. Косвенно это находит подтверждение в письме к Лунину: «…Посещение императором Николаем I, каземата крепости, произошла в конце декабря 1825 года, надо отдать должное новому императору Николаю первому, он захотел самолично узнать у главного вершителя декабрьского восстания князя Щепин-Ростовского, все обстоятельства дела и событий на Сенатской и в полку. Это был поступок, как мне показалось достойным дворянина. Он желал знать причину побудившего дворян, боевых офицеров, поднять штандарты на самого императора, основу власти. Он, по совету вдовствующей императрицы (с его слов) и предпринял попытку познать суть поступков офицеров гвардии, солдат мучеников, героев войны с Наполеоном, переговорив об этом с заключёнными гвардейцами, и не только со мною. И хотя беседы - допроса не получилась, это было видно по его нервному разговору и вспотевшему лбу, уж слишком дерзновенно вели себя потомки Рюрика Великого и Святого Владимира, но одно император понял ясно и наверняка, таких дворян надо уничтожать, ибо они опасны для власти императора и государства. В его стеклянных, мёртвых, выпуклых глазах я впервые увидел жестокость властителя и палача, приближающуюся к нашим ногам, сердцу, смерть. Князь вспомнил рассказы старых солдат охраны, несших дворцовую службу в Зимнем Дворце и не единожды видевших мерзкие поступки подрастающего императора, с детства, презирающего всех и вся, издевавшегося над  офицерами на парадах, над солдатами нёсшими охрану, и очень часто над слугами. Один из генералов,(комендант П.К. Сукин) не выдержав больше  унижений, однажды, в кругу друзей, сказал: 
« - Мелкие щенки громко пищат, имея в виду привычку будущего владыки России, кричать на всех, даже на своего верного воспитателя - продолжая в отчаинье свою речь - и когда они вырастают, то получаются отличные    суки, готовые мстить и кусать всякого, кто угрожает посягнуть на его власть и будку. (как в последствии оказалось, трон…»                                                                               Примечание  Дмитрия  Александровича. Дневник № 9.).  
«— Казни и ссылки дворян и  многих других  участников восстания  вполне успокоили испуганную остроумием дьявольскую душу Николая первого ( старый солдат охранник столичной кутузки, по моему по фамилии Люблинский, но могу ошибаться. Он был по национальности поляк и это точно.  Так вот он, как и многие в Польше по его словам, обзывали его по русски оскорбительно "ПЕРВАЧОК-жучок"). Кровь, как святая вода, волнует и  пугает грешников. Чем больше грехов у власти в её кипящей ненависти к народу, тем  они ближе к Храму и Богу. На удивление нашей российской истории, оные предпочтительней вражде, и тем и другим. Когда ваши позиции сильны и выгодны двору, всё равно, при любом раскладе политики сообщества, остаются  смертельные  несмываемые грехи…Тогда у меня сложилось впечатление, что возвратились времена царевича лже Димитрия II  и Ураз Мухаммеда...» 
– из воспоминаний декабриста, Князя Щепин - Ростовского Дмитрия Александровича. Петровский острог. 1835 год.
На минуту господа отойдём от линии романа и напомним кратко читателю о судьбе лже Димитрии и хана. Хан Ураз Мухаммед обвинил Димитрия в воровстве и присвоении полковой казны, но Димитрий отрёкся от обвинений  и казнил по уговору с личным начальником стражи Петром Урусовым, хана. Самого Петра Урусова наказал на месяц лишив его должности . Но чрез месяц восстановил того, по причине своей привязанности к храброму и волевому воину. Но тут произошло то, что Димитрий никак не мог предвидеть от своего слуги. Тот во время охоты убил лже Димитрия. А жители набросились мстить монголо-татарам за их дерзость и грубость к себе. Они убивали и младых и старых. Всех вырезали...Такова истинная личина истории России и ея обществ... Но господа вернёмся к рассказу и повествованию истории восстания:
... А вот, что рассказывал и отмечал (1826, 1835 и с исправлениями и дополнениями 1856 года, все мы знаем, чем ближе смерть, тем откровеннее становится человек.) в своих воспоминаниях один из младших офицеров дворцовой охраны.  Мы даже вначале сомневались стоит ли вписывать столь незначительный эпизод в тему нашей истории, но товарищи по исследованию (параллельно) истории Петро-Павловской тюрьмы, просили меня включить его в наш "доклад". Так вот господа слушатели продолжу. Он, тогда молодой ещё ординарец, и только-только начинавший свою многолетнюю карьеру, по иронии судьбы прибывший в Петропавловскую крепость с особым поручением и  совершенно случайно оказавшегося свидетелем странного случая в коридорах тюремного здания Петропавловской крепости, лютой зимой 1825 года. Вот его рассказ, рассказ человека явно незнакомого с новыми порядками в тюрьмах и государственными заключёнными:
« - Однажды, поздним декабрьским вечером 1825 года, я был отправлен начальством с поручением к  коменданту Сукину, в Петропавловскую крепость. Выполнив поручение довольно быстро и уже собравшись было возвращаться в город, мой старый товарищ служивший в тех местах и нёсший там караульную службу в хорошей должности, предложил мне осмотреть тюрьму и её казематы, разумеется, в пределах его компетенции, благо я был уже свободен и на завтрашние трое суток был волен от службы. Мне стало любопытно, когда ещё представится такой удобный случай в жизни, увидеть государственных преступников лицом к лицу. Обойдя каменные казематы, мы спустились к старым, деревянным постройкам крепости, Алексеевскому равелину. Пройдя довольно длинный коридор, мы остановились прямо у входной, промежуточной двери, ведущей к камерам государственных преступников. Одна из дверей оказалась приоткрытой, а возле неё суетилась охрана в количестве трёх человек охраны тюрьмы и трёх офицеров, очень мне хорошо знакомых, чтобы не признать в них адъютантов императора. Мой друг оторопел, но быстро собравшись с духом, он ведь выполнял свои прямые обязанности дежурного офицера (коменданта), прошёл к ним, оставив приоткрытой дверь, за которой остался я, и мне было прекрасно слышно о чём, в полной тишине,  негромко, словно старые друзья разговаривали в камере "почётные" гости заключённого. Однако, чрез минуту, к князю (Щепину-Ростовскому, как позже я выяснил) в их камеру, пожаловал странный посетитель. Вошедший был высокого роста, довольно крупного телосложения, широкоплечий как мне показалось, но сие плохо можно было определить по причине того что он был плотно укутан в тёмный плащ на меху, который явно был ему узок и мал, на голову был накинут капюшон, низко сдвинутый на лоб и глаза что скрывало полностью его образ ото всех. Визит для  преступника  как мне показалось, был и оказался совершенно неожиданным, и наверное некстати для него, так как он явно готовился к отдыху на уже разложенной им  железной койке... Гость, плотно укутанный в меховой плащ или шинель, в мерцании факелов трудно было разобрать оное, присел на единственную скамью в камере, и поставив свечу так, чтобы свет от неё падал на заключённого, а сам в это время находился в тени. (всё это я привожу и со слов мною услышанных лично, и из разговоров офицеров охраны и старого служки лакея). При разговоре присутствовали один из лакеев, и офицер измайловского полка, остальных сопровождавших императора, генерала и двух офицеров охраны он приказал удалиться и обождать его с наружи в коридоре. Разговор проходил в начале тихо, но вскоре перешёл на чрезвычайно повышенные тона, впрочем, для тайного гостя это было, как мне почудилось, обычным делом. Итак, речь шла о восстании, о том, кто принимал и какое участие обошлось в нём, кто первым приказал вывести роты из казарм и многое другое. Речь шла даже о личном, семье и доброжелателях их.(о чём, как мы знаем, князь уже говорил на первом допросе ещё во дворце, куда его первым и доставили - автор). Но вдруг по манере разговора и по тому, как вокруг гостя суетилась охрана, заключённый (князь) вдруг понял, что перед ним Николай I, хотя тот и стоял скрытый темнотой полумрака от светильника принесённый служкой. Минута молчания, очевидно, всем нам показалась вечностью, но князь довольно быстро овладел собою и продолжал, как ни в чём ни бывало разговор. Отвечаю на ваш вопрос государь о мыслях: " - Если-бы я навязывал свои мысли личному составу нижних чинов, и своё понимание жизни обществу, меня-бы просто напросто давно казнили, отразив на могильной плите листья Аканфа, ибо соглядаев в гвардии, как тараканов в этой камере. Я бы никогда-бы не посягал на имперскую власть, ибо я жизнью ответил-бы за сие преступление любому посмевшему посягнуть на неё.            Я однозначно за самодержавие в России, но под контролем народа и не иначе. Я был и есть предан Отечеству и императору, но опять же за справедливость их в отношении к своему дворянству и народу, свободному от гнёта помещиков и власти. За это, ещё в прошлом пострадали Плещеевы, по моему в 1702 году, верные до смерти престолу российскому..." Где-то наверное после часовой беседы, император, а это как оказалось был он, (как предположил в изумлении  я - записи вымараны, но с трудом читаемы -автор), начал задавать вопросы о семье князя, о его родителях, наследниках, о приёмном брате Николае. И только когда властитель заговорил о наследстве семьи князей Щепиных - Ростовских, князь понял причину прихода императора и сразу замкнулся. Очевидно беседа, перестала интересовать его и, в конце концов, он вовсе замолчал. Обиженный император встал и прошёлся по узкой камере, потом посмотрев на её обитателя, громко сплюнул и молча вышел из камеры, при этом грохнув массивной дубовой дверью так, что мы все омертвели от страха, боясь нового приступа гнева, ибо все познали, в каком безумии временами бывал Николай Павлович. Но к счастью или нет, всё обошлось. Император грубо и смачно, по мужицки выругался, и чрез силу улыбаясь, взяв себя в руки, уже миролюбиво добавил, сказав  своей особой охране, чтобы они особо стерегли преступника, но не трогали и оберегали поведение князя от непредвиденных проступков. Да  и улучшите для него питание, травки, лука, зелени для него, а то выглядит как покойник на празднике чертей... Да-да, остановившись и глядя на железную дверь камеры, повторил, улучшите для него питание и приведите к ему срочно лекаря. Очевидно император разглядел ранения князя и его измученный, уставший вид и расстройство его речи из-за разбитых и опухших кровавых губ. Впрочем более вопросов об этом он не задавал. Всё это произошло довольно быстро, как в тумане, так необычна было ситуация для нас, для князя, а скорее всего и для самого императора, окончательно уверовавшего в то (судя по его дальнейшим поступкам и указам), что с этим народом нужно говорить не словами, а только эшафотом и казнями... 
...Я мой друг ни за тех, ни за других, ездоки разные и узда крепка для добра и гнева. Зачем менять коней на переправе истории и перекладывать свои ошибки на плечи товарищей, сие не прилично для нас. Для каждого человече, своё место в жизни приготовлено, и для каждого своя петля, господа!Политика ныне, как слоёный пирог и верить в её искренность чрезвычайно глупо при нынешних обстоятельствах. И потом! Некое подаяние Святости в ней излишне. Вообще же я считаю, что дворянин не смеет поднимать руку на подвластных ему людей, подданных, иначе в глазах народа ты всего лишь зверь, а не господин. И поверь при случае, нам  и им, ещё отольются слёзы народа яростью гнева власти, громом небесным и карой господней...».
       
ВСПЛАКНЁТ ЛИ КТО,Я ДРУГ НЕ ЗНАЮ
МОГИЛЬНЫЙ ХОЛМ ТАК СКРОМЕН МОЙ
МОЛИТЬСЯ МАМЕНЬКЕ УЖ ПОЗДНО
ГРАФ ПО ДЕЛАМ СУДИ ВРАГА...

В нескольких письмах к матушке, княгине Ольге Мироновне, декабрист также описывал этот необычный случай, произошедший с ним. И если до визита Николая первого, князя унижали и даже несколько раз избили, то после этого случая, его оставили в покое на две недели. Однако 15 января  1826 года князя вызвали вновь на допрос, на очную ставку с Пущиным (тот был арестован 16 декабря 1825 года) и, при этом ему предъявили его письменные  показания. Генерал Толь К.Ф. сразу после допроса Пущина, попросил его увести, его же показания предъявили Князю Щепин-Ростовскому  Дмитрию Александровичу, как «уважительно» назвал его генерал. Князь внимательно ознакомился, прочитав дважды, с показаниями своего товарища. Ответ был довольно резок и короток, и что необычно для штабс-капитана, очень жёсткий для присутствующих и судей:
«… — Вы же знаете генерал, что все эти показания ложь, и я поражён Вашей неосведомлённостью, ведь я знал Пущина очень хорошо, тем более его почерк мне хорошо известен, и я искренне не понимаю, вам - то зачем пачкаться, марать свои руки в этих дворцовых играх? Вы же, как стратег, отлично понимаете, что ещё одна такая "победа" Романовых....и им, имперству в России конец. Вы боевой офицер и мне стыдно за Вас. Не опускайтесь до уровня шиберов наживающихся на военных заказах. Будьте благородны, хотя-бы как оговорённые доносами Трухановы, испытавшие в Метехской тюрьме Тифлиса унижения за доносы  их ненавидящих сограждан на царя батюшку. Соизвольте меня уважать, вы служили в военной службе и знаете, что означает для офицера его долг перед отчизной. Тут, как я думаю, для вашего понимания мало причин, уважаемый, у вас нет  обязанностей и чести быти отцом перед народом! Изучите хотя бы  дело Фёдора Семёнова (1794-1860) о созвездиях небесных, или талантливого богослова Дроздова В.М. (1782-1867), и Вы изволите поверить в небеса обетованные…, а мы господа сейчас переселяем историю Отечества в будущее... Как сие в своё время сделала основательница девичьего Свияжскаго Рождественского монастыря, отмеченная богоугодными замыслами и делами, настоятельница и служительница Серафима Михайловна Одоевская дочь благородного Князя Одоевского Михаила Семёновича, в монашестве Мария. И хотя сие было очень давно в 1655 году, но все благородные дворяне и сам народ молится за неё и ея благие, и добрые дела до сих пор. Именно такие люди делают историю России бездонной и вечной...» Генерал смотрел на князя и улыбался, высокомерно и нагло, взгляд его был самоуверен, как взгляд  палача  смотрящего на свою жертву, знающего о своей безнаказанности и превосходстве в данном деле, в данный час. В душе-то, он искренне понимал "бунтовщика", его чистую душу, он давно знал эту благородную семью, но здесь не церковь, а служебная необходимость, да и  перед каждым честным человеком свои правила, для одних Отечество святыня, для других,  император и служебная преданность.   
- Позвольте Дмитрий Александрович напомнить Вам, Вы дворянин! Всё это голубчик болтовня  и  демагогия! Не мудрено, Вам молодому, подающие огромные надежды на карьеру офицера, запутаться в хитросплетениях  политики и дворцовых интриг. Вас,  дорогой друг использовали - генерал сморкнулся в кулак, и с омерзением швырнул содержимое под ноги князя, выражая этим презрение и непонимание в его упорстве, и продолжил с издёвкой – как, извините за грубость, носовой платок, как пушечное мясо. Знаете, лично мне, как и многих кого я знаю, от слова что-то построить новое в России, мне становиться страшно! Я понимаю, что как Вы говорите, дай бог памяти: «- Бедность и нищета в России пустили такие глубокие корни, что их нужно крайне глубоко перепахивать, а  при возможности даже вырывать…», при этом я с пониманием отношусь к вашему выбору, ибо действительно, бедность граждан, крайне опасна для государства. Но, Вы забываете, что Вы живёте в России. Вы что, искренне верите что ваши поступки способны что-либо изменить? Упыри-то останутся. Ведь это ваши слова, или я что-то путаю мой дорогой капитан? И вот, Вы теперь здесь! Счастье ваше, что Ваш батюшка умер, а то, узнав о Ваших интересах, планах и подвигах, он повесился бы. Вы бы о матери подумали любезный князь, как мне доложили, к стати ваши же товарищи, княгиня-матушка прикована к постели по своей болезни! Очнитесь! Куда Вы катитесь, впрочем, уже скатились и я, Вам помочь вряд ли способен, но я знавал ваших братьев! Они боевые офицеры, воевали, имеют награды! Да и о ваших благородных побегах на войну, в действующую армию наслышан, сам сбегал молодым в  армию Суворова. Тогда были свои понятия о чести! Не знаю в курсе ли Вы князь, но государь Вами очень не доволен, Вам грозит смерть! Да господи, мучительная и позорная смерть! – вскричал Толь – четвертование, чёрт возьми! Что с Вами? Сейчас  время другое, императора Александра нет! Это он, вам подобных Семёновцев, толпою в Сибирь, вас же всех в петлю, на плаху без всякой жалости, террор спасёт Россию! Я не намерен перемывать перед Вами человеческие косточки, очнитесь! Какая к чёрту свобода, даже, да простит меня Бог! У Бога все рабы, рабы - божьи твари! Поймите, нет возможности одним словом Бог, измерить состояние государств, и народностей и веры. Состояние человека, мира системы, ныне ещё не дошла до отправной точки и до кризиса монархии, общества. Ни в Европе, ни в России. Я, помню  разговаривал ещё с императором Александром о вашем Обществе. Тогда наш, уже почивший монарх, Царствие ему Небесное, Император  Александр, не желал  разбирательств, и вам, и вашим товарищам смерти, но времена меняются. Думайте и ещё раз думайте, до глубокого размышления у вас есть ещё время. И прошу! Пожалейте своих  родных в конце-концов, вашу Оленьку Корф! Наслышан любезный о ваших проблемах с  её благородной семьёй. Печально сие чрезвычайно. Арестант, долго и терпеливо слушавший речь всегда  уважаемого им генерала,  не выдержав  столь явных оскорблений и хитро сплетённых намёков генерала, хитрого и мудрого царедворца  зарабатывающего на процессе  новые должности,  в возмущении и  гневе  воскликнул:                       
  — Не я, генерал дерзил и разбой начинал, не я бил шомполами наотмашь солдат Семёновской и Московских полков гвардии и вешал крестьян за воровство, и всё только из-за того, что они воровали кусок хлеба у помещика из-за голода! С меня довольно, предаю Вас генерал вашей совести! Семёновцы вспомните о них! Царь испугался скандала, и он отверг сей факт истории. С чего всё начиналось? И дозвольте Вам заметить любезный, дворянин никогда не поднимет руку на своего императора! А я присягал императору Константину Павловичу, дворянин присягает только раз. Дворяне  стали для императоров  пушечным мясом, а Россия, как средство сумасбродства и воли  для своих интересов, и это может для России плохо отозваться, и это печально генерал. Вы слуги, а гвардия честь и защита отечества. Для меня  же  в этом мире теперь  только один царь, царь небесный, и он не подкупен. Так- то генерал, и не мне Вас учить уму разуму! Мы с Вами дворяне, но Вы служите Императору, а я своему Отечеству, России матушке.