Мячик Гопфауф. Психологическая сказка

Психологическая сказка о космическом Адаме

   Он существовал необъяснимым парадоксом: сладко-пряным вкусом, винтообразно-густым запахом, звеняще-пронзительным звуком и скольжением сознания Вселенной по всей этой чехарде туда, где все означенное менялось, чередовалось, пело, плясало, дышало, но главное… жило! Да, все это… жило!
   И был он небольшим таким сгусточком, растянутым по всему существующему пространству космоса, сгусточком, который, собственно, и являлся сутью местной «абракадабры».   
   Он был статичен и многозначно преобразуем на любом промежутке чего бы то ни было. Процессы, происходящие вне, свершались внутри него.
   Его домом была пустота. Точнее: вакуум Вселенной. Он сам и был ею, сворачивая безмерность пространства в компактного себя. Но в вакууме пустота – всего лишь условность. В вакууме разлит эфир – удивительные частицы, похожие на магнитное поле, имеющие свойство существовать в нескольких местах одновременно, сколь угодно далеко друг от друга, обладая информацией прошлого, настоящего и будущего.
   Он звал себя Гопфауф.
   Имя нельзя было произнести. Оно и не произносилось, – некем и нечем было! – Имя просто существовало.
   Дух его был мертв, сознание – живо, и это был еще один парадокс жизни и смерти, места и времени. Более того, он являлся мужской сутью всего существующего, его силой и волей.
   Субстанция данного явления вполне могла бы считаться Богом, если бы по-над Гопфауфом не нависали законы Высшего Порядка, которым подчинялось вообще все. И Гопфауф подчинялся тоже. А если кто-то придумал Высшие законы, значит, этот Кто-то был главнее.
   Впрочем, мании величия у Гопфауфа не было. Он и без мании многое мог. И то сказать! Существовать сразу в любой точке времени, быть одновременно безразмерным и крохотным, быть вратами между антагонистическими мирами, быть парадоксами и черт-те знает чем… – это вам не так себе абы что…
Но однажды Гопфауф «сошел с рельсов». Что-то в нем взбунтовалось, такое непонятное, важное, что рождения и смерти галактик показались ему пустяками, которыми следовало пренебречь.
   Проявилось нечто, ему не подвластное. Это был изначальный запрет, о котором и думать не следовало. До сих пор это удавалось. Однако, запрет стал слишком настойчив, чтобы его игнорировать.
   Гопфауф решительно вскрыл единственно не принадлежащий ему космический пласт, откуда исходила энергия несуществующего конца света, нырнул в ее бесконечную парсековую даль и…
   Некоторое время казалось, что все в порядке, что там продолжается он сам, пока не почувствовал, что катится. Да, именно катится по зеленой лужайке веселым мячиком, подскакивая на разноцветных пружинящих боках: иии-ууу, пух-пах-пых, иии-ууу, пах-пых-пух, иии-ууу, пых-пух-пах…
   Быть материальным объектом, потеряв безразмерность, оказалось столь удивительно, что Гопфауф почувствовал себя счастливым, а с ним и вся прыгающая вселенная. С этим щемящим чувством невозможно было расстаться, познав однажды.
   Что за лужайка, превосходящая космос? Где она и почему так приятна, так жертвенно желанна?
   Можно было оставить вопросы без ответа, меньше знаешь – крепче спишь, но Гопфауф крепко не хотел, как не хотел спать вообще. Он хотел быть мячиком…
   Чья-то теплая ладонь подняла его и приблизила к улыбающимся губам.
   – Что мне делать с тобой? Ты нарушил запрет.
   Женская часть Гопфауфа носила имя ЛЮБОВЬ. Она и была Богом.