Время говорить. Глава 10. Знай меру в жизни

- Не глуми людям голову, – громовым голосом осекла мужа его старая хозяйка. В запале спора женщину никто не заметил. Крупная, как копна сена, она вошла в дом и остановилась у кухонного порога. 
- Проходи, тёть Паш, – обрадовалась Тоня, вскочила с места, чтобы оказать внимание гостье. – Хорошо, что ты пришла. Посидим вместе, поговорим. – И размашистым жестом указала мужу на стул у стены: – Давай-ка его сюда. – Сама метнулась к разделочному столу.
Все немного сдвинули стулья, освободив место за общим столом для тёти Паши. Она важно уселась на мягком стуле, но стул был мал для её внушительной фигуры, и женщина заёрзала от неудобства, посматривая по сторонам. Потом взялась обеими руками за край стола и застыла.
- Чаго ты держишься? Не бойсь, не упадешь, – посмеялся Михал Егорыч, глядя на свою хозяйку.
- Ты лучше кажи, чаго ты ране мяне ускакал? – грозно сдвинула брови тётя Паша. – Мы жа договорилися, шчо уместя пойдем. – Посмотрела на Славика, сидящего по левую руку: – Прям так обрисовал мене вашего гостя, ну, во ёсть табе президент, – и, нагнувшись вперёд, чтобы увидеть Никитина, простодушно залилась чистым смехом. Редкие брови тёти Паши по-девичьи взметнулись вверх, отчего полное лицо осветилось детским, безгрешным взглядом.
Все приветливо посмотрели на Никитина. Сам он не знал, как себя вести: улыбаясь, молча поддерживать «хороший» тон сельчан или что-то ответить. Что говорят в этом случае в деревне – он не знал и ответил так, как привык говорить в учительской среде:
- Спасибо за высокую честь. И не представлял, что похож на президента, а то бы давно наверх пробился.
Хозяева дружно захохотали: шутка была принята.
- Вот, тёть Паш, твои столовые приборы. – Тоня с благоговением поставила перед женой свёкора порционную тарелку, стакан с рисунком, рюмочку, положила вилку и ложку. – Кушай на здоровье, – погладила пышные плечи простой деревенской женщины.
- Ой, Тоня, голубка моя, – просияла тётя Паша, – даже маленькую мою рюмочку прынесла, – и ласково дотронулась до Тониной руки. – Спасибо, голубка.
- Паша, мы тута спорим, закроють нашу школу али не. Не сменилася политика?
- Ой, чё ты, Миш? – отмахнулась жена от мужа и нахмурила брови. – Ежли школу закроють, дяревня вымреть. Куды Славику податься? Енто жа мы пенсионеры. А яму игде робить?
- Она и так вымрет, – вынесла свой приговор Тоня. – Ума не приложу, где тогда нам работать? Славик – учитель, я – повар в школьной столовой. Ездить куда-то придётся, – нахмурилась Славкина жена. – Из своего дома в городскую квартиру я не перееду.
-  Немногие у Шилках восталися, – опустил голову старый свёкор, но тут же ободрился: – Ну, енто ничёго. Затое усе у тельняшках.
- Старики остались, ученики да мы, среднего возраста, – вставила Тоня. – Путёвая молодёжь уезжает.
- Ёсть и путёвая молодёжь у дяревне, – не сдавал позиций Михал Егорыч.
- В нашей деревне её много? Ты путёвых по пальцам пересчитаешь. Да и достойных семей... – Тоня скорбно махнула рукой, – кот наплакал.
- Давайте-ка лучше выпьем, – предложил Славик. – За отца, тёть Пашу. – Он встал, наполнил сувенирную рюмочку мачехи, гранёный стакан отца. Затем пошёл вокруг стола, наполняя бокалы настойкой.
- Так прычина ентому уважливая  ёсть. У дяревне уседа колхозники пили. Без ентого русскому хрестьянину жизни нетути, – сказал свёкор, укоряя невестку. – Работа чижёлая на зямле. А выпьеть мужик – тяжесть уйдеть, и запоеть душа. Ён песню затянеть. И жизня сразу яму добрая становится. Наутро у совхоз иттить хотца. А кады ельцанския прядатели порушили хозяйство на дяревне, то мужаки с бабами запили. Мужаки – мяртвецки. И я… тож. Много мужакоу тады помёрло. И жана моё помёрла. Не пимши, с горя. А чаго мужаки запили? – нахмурился Михал Егорыч, глядя на невестку. – А то, шчо жизня хрестьянская смысл потеряла: ельцанскаё сволочьё добрыя поля загубило. Таперича гай стоить заместо полёу. А ране-то, у семидесятыя, – умильно заулыбался старик своим воспоминаниям, – зеленя увезде красовалися. Ни водин клочок зямли не пустовал. Рабочие руки у совхозы трэбовалися. Комбайнёр у страду за месяц почти пятьсот рублёу получал у водни руки, а директор хозяйства – тольки двести пятьдесят. Да яшшо скольки усяких льгот было у работникоу. Их прибав к зарплате. Во-он якую деньгу люди грябли. Потому-то никто тады и у голове не дяржал, шчоба из дяревни уехать.
- О-ой, – громко протянула тётя Паша. – Якая красота увезде была. Куды ни глянешь вясной, усюды зеленя. – От радости воспоминаний на загорелом обветренном лице, никогда не знавшем косметических кремов, расправились морщины вокруг губ.
- И к чему ты это рассказываешь, отец? – снова возмутился сын. – Мы сейчас о другом говорим.
- Да усё об ентом жа. Настауники ругають родителеу, шчо детям не помогають вучиться. А чаго помогать? Вучить опосля школы на який доход?
- По телевизору показывают, как люди едут из городов в деревни. Поднимут сельское хозяйство, как думаете? – начал Никитин другой разговор.
- Язаки ба вотрезать ентим пустобрёхам москоуским. За бряхню им деньгу шальную платють. Да и не знають яны, писаки москоуские, что глаунейша у жизни. Большая деньга им вочи  заслонила. А чаго? А то, шчо меры ни у чём не ведають: ни у добре, ни у худе.
- Вы же не знаете тех людей. Почему так говорите? – посетовал городской учитель.
- А чаго мене их знать ближа? Сова по полёту видна. Ежли набряхал у газетке или по телевизиру, уже зная: пустой чаловек. Шчо яны у своёй жизни видали? Самоё большое – шесть соток на даче с клумбами. А у дяревне скот дяржать трэба, зямлю. Настояшшим людям язаком чесать некады. Тольки успевай поворачваться, – не сдавался старый хозяин. – Бывалоча, балабонить к концу дня силоу нетути, пока покрутишься с хозяйством. У стойле две короувы. У закуте четыре порося гундять. Пять десяткоу курей по двору носится, с ног сбивають, ежли не посыпешь им зярна увовремя. Цыплятки галдять, гуси регочуть. Кроли морды из клеток высоввають, трауки хорошай ждуть. А ежли хозяйство не вести, то и нечаго жить у дяревне. Так шчо пусть енти писаки москоуские, прыедуть да поробють на зямле. Кады семь потоу прольется с их, тады и бряхать боле не захочуть. Я повожжался у дяревне с зямлёй, во так-то, – провёл Михал Егорыч ребром шершавой ладони по горлу. – Скольки за свою жизню поготовил кормоу короуве, не сошшитать. На сенокосе, бывалоча, захватваешь от усех, передом идешь. Я у младости у передовиках ходил, – старик гордо поднял голову. – У правлении моя фотокарточка висела на доске почёта.
- Горожане по грибы и ягоды приезжают в деревню. Помнят же родные корни? – не согласился Никитин с мнением старого сельчанина.
- Ну, тольки енто. И то не усе. Другия прыежжають тольки за банками – за готоувыми грыбами и ягодами. Таперича молодёжь жить не хочуть, як мы.
- Молодёжь хочет жить красиво, как в кино, – уточнил Никитин.
- То-то ж и оно. Портють города русский люд. У городах понаехамши с розных концоу света. Яны-то и сбивають русских с пути истиннаго.
- С чаго молодёжь жить буди, як мы? – затрубила тётя Паша, поправляя сбившийся белый платок. – Таперишняя жизня уперёд нашай ушла.
- Время другое, отец, – приободрился Славик.
- И як им жить у той-то уремя? – снова «заволновался» Михал Егорыч. – От той-то жизни сам хуть ложись на дорогу да помирай. 
- Ты шчо, жить не хотишь? – громко засмеялась тётя Паша, сотрясаясь всем грузным телом.
- А шчо, мяне ктой-то жить заставляя? Усё розные методы пользують, лишь ба старикоу поморить поскорейша. Молодёжью обложили, як волкоу у лясу. Стребять усех старикоу, и некому буди их самих уму-разуму поучить. – Михал Егорыч громко постучал пальцем по столу: – Тады узнають почём фунт лиха.
- Чаго завываешь? – грозно спросила старая хозяйка сожителя. – Залил глазья?
- Ну, чаго ты окрысилася на мяне? Я жа тольки водин стаканчик процедил, – оправдался дед перед сожительницей.
- Водним стаканом тябе не напоишь. Я-то зная. Из тябе, чирёзвого, слова не вытянешь. Не мене трёх навернул, старый лапоть. А яшшо дялоу во дворе скольки. Чичас у свою хату прыдешь и прымастеришься на лауке. А я шчо, водна буди бегать? А ты буди, як пан, храпеть?
Все сидящие за столом по-доброму смеялись, слушая перепалку старых людей. Тётя Паша, будто большой громоотвод, разрядила накалившуюся обстановку.
- Навалилася, старая. Ну, чаго я худого казал? Никому не трэбны таперича мы, старыя, – обиженно сказал Михал Егорыч. – Енто жа чистая прауда! Дерявенская молодёжь тожа не больно кому трэбна. Трошки крылья расправють и у город летять.
- Енто прауда, – обмякла сожительница, согласно кивая.
- Кто об сельском хозяйстве думая у верхах? Кто из их у дяревне жил да жизню хрестьянскую зная? А-а, – передразнивая жену, протянул дед. – Кто были из их дерявенския, тый-то уже дауно помёрли. А востальные, як взаправдашныя, балабонють о дяревне. Да народ не проведешь. Во погляди: за нашай дяревней числится сорок две хаты, а узапрауду – усего-то двадцать шесть жилых. Кумекаешь, к чаму енто я? И так по усей стране. А народ-то не дурень! – прищурился дед и пригрозил кривым пальцем, словно сидел перед высокими лицами. – Ён усё видить, да зуб у яго нейметь. Мы жа тольки робить и могём. Колготиться  не любим. Енто оттоль пришло балабольство, – махнул он рукой, наверно, имея в виду западные страны. – И наша новыя Фелелы  вумниками заделалися. Вумники народ дурачить. Как ба их самих под лауку не загнали, кто поумнейша их.
- Хватить балабонить. Пошли робить. Подымайся, – приказала тётя Паша. – У людёу тожа свои дела.
- Эх, Паша, – выступили слёзы на глазах Михал Егорыча.
- Ты прав, отец, как всегда, – поддержал сын отца. – Вот так и живём. Кто чуть посильнее, тот слабого забивает. Потом и его, выскочку, на место поставят, а то и «под лавку загонят». – И сразу обратился к Никитину: – Ну, что, Пётр, пойдём в церковь? Если хочешь успеть, то пора выходить.
- Да, надо бы.
- Тогда пойдём сейчас.
- И мы с вами, – сумрачно проронил Михал Егорыч.
- Усё рауно по пути, – прибавила его сожительница.


СНОСКИ:
1. Уважливый – уважительный.
2. Вочи – глаза.
3. Колготиться – суетиться; собираться вместе, чтобы выступить в защиту своих интересов.


Светлана Грачёва
2024 год
Воскресенск