Колесы

С совестью он никогда не дружил. Поддерживал с ней лишь шапочное знакомство, да и то до первого серьёзного испытания. А когда однажды обжёгся, окончательно прекратил всякие отношения.
Будущий Великий вождь, тогда ещё скромный агроном Чайшиков Тачмамет, трудился в «показательном» колхозе «Социализм». Колхоз был действительно показательный — его показывали всем высоким гостям, приезжавшим из Москвы. Другие колхозы старались гостям не показывать: они могли испортить впечатление о победном шествии социализма.
Поэтому в колхозе «Социализм» имелось всё необходимое для построения светлого будущего и для создания у начальства хорошего настроения. После таких визитов московские чиновники возвращались домой вдохновлёнными и докладывали наверх, что туркменские колхозники живут богато и счастливо, развитой социализм уже практически построен, а до коммунизма осталось рукой подать. Некоторые даже утверждали, что в этом колхозе побывал сам Хрущёв. Правда это или нет — никто не знал, но звучало убедительно.
Однажды поздней ночью Чайшиков возвращался домой на своей старенькой «копейке» — ВАЗ-2101. Погода была такой, словно природа решила провести соревнования по фигурному катанию среди автомобилистов. Дорога блестела льдом. При желании на ней можно было провести чемпионат республики по хоккею.
Шины автомобиля тоже соответствовали моменту. Они были настолько лысыми, что вызывали уважение у самых опытных туркменских стариков. Рисунок протектора давно исчез, стёртый социалистическим километражем. Новые покрышки существовали где-то в теории, примерно там же, где и коммунизм.
Чайшиков крепко держал руль и вполголоса напевал обрывки народных песен:
— Пуховую подушку жёсткой считаешь —
 на земле полежишь, смертный...
Потом другую:
— Жизнь человека — плотик из деревяшек
 на бушующем океане мира...
Философия была подходящей для дороги, где каждый поворот мог стать последним.
Чтобы отвлечься от мрачных мыслей, он включил радиоприёмник. Но вместо музыки услышал бодрые детские голоса. Хор пионеров вдохновенно исполнял знаменитую песню:
— Ленин всегда среди нас!
Чайшиков невольно посмотрел по сторонам. На обледенелённой дороге, кроме него, не было ни души. Ни Ленина, ни кого-либо ещё. Но спорить с хором пионеров в те годы было не принято.
После выступления пионеров радиоприёмник торжественно переключился на Леонида Ильича Брежнева. Голос его звучал ровно, уверенно, почти убаюкивающе:

— Единство советских наций сегодня прочно, как никогда…

Чайшиков слушал, пытаясь даже запомнить отдельные формулировки — на всякий случай. Но дорога не позволяла заниматься идеологическим самообразованием. Скользкая трасса жила своей жизнью, и никакое единство наций на неё, похоже, не распространялось.

Сзади внезапно раздался нетерпеливый, почти истеричный сигнал — так, будто кого-то режут не по плану. Через мгновение машина вылетела на обгон с такой скоростью, словно пыталась опередить не транспорт, а саму судьбу. На льду её тут же начало таскать: вправо — влево, обратно — снова вправо, с той же уверенностью, с какой обычно таскает историю.

Чайшиков недовольно выругался:

— Куда?! Куда, балбес?! К смерти, что ли, торопишься?! Жить надоело?!

И, как это иногда бывает с людьми, он будто невольно «прогнозировал будущее».

Раздался скрип, затем лязг и глухой грохот — звук, который всегда приходит раньше понимания.

Чайшиков сбросил скорость и остановился там, где, по его расчёту, только что произошло неизбежное. Радиоприёмник, как ни в чём не бывало, продолжал жить своей отдельной жизнью:

— Комитет государственной безопасности СССР работает оперативно и на высоком профессиональном уровне…

Он вышел из машины и спустился вниз по обледенелому склону. Внизу действительно чернел перевёрнутый автомобиль.

Чайшиков, осторожно пробираясь по скользкому снегу, бормотал уже без прежнего раздражения — скорее устало и почти философски:

— Зачем мне это надо… Что я один могу сделать… Ну куда он так гнал… сами виноваты…

А где-то над ним, из радиоприёмника, бодро продолжалась статистика эпохи:

— …численность КПСС увеличилась на 1,8 миллиона человек…
«Почти три четверти вступивших в КПСС за эти годы — члены ленинского комсомола», — бодро продолжал радиоголос.

Чайшиков подошёл ближе к искорёженной груде металла. Машина лежала вверх колёсами, как перевёрнутая идея прогресса. Металл ещё потрескивал, остывая в ночи.

Из приёмника тем временем звучал Леонид Ильич, ровно и уверенно, будто ничего другого в природе не существовало:

— Условия, в которых мы живём и работаем, за последнее время значительно изменились. Иным стал советский человек. Обогатились его знания, повысилась эрудиция, значительно выросли духовные запросы…

— Всё… Хана всем, — глухо выдохнул Чайшиков.

Он карабкался по скользкому склону, пытаясь подойти ближе, но снег и лёд неохотно допускали к чужой беде. Заглянуть внутрь не получалось.

— Эй! — крикнул он. Голос сорвался, вышел слабым и каким-то чужим. — Есть кто живой?!

И сам поморщился: слишком уж неуверенно это прозвучало — будто не вопрос, а формальность.

Лёгкий ветер донёс обрывок очередной фразы из радио:

— …у нас, как известно, социализм одержал победу уже во второй половине 30-х годов…

Чайшиков на секунду замер.

— Как их занесло так далеко от дороги? — спросил он сам себя. — И колёса… колёса хорошие. Зимние. Новенькие.

Он смотрел на них с почти детским, неуместным восхищением, прикидывая их к своей «копейке».

И вдруг мысль пришла сама, без приглашения, как всегда самые честные мысли:

А ведь погибшему они уже не нужны.

Никто отсюда живым, наверное, не выберется.

И машина всё равно восстановлению не подлежит.

Не пропадать же добру.

Он даже не сразу испугался этой мысли — она показалась ему практичной, почти хозяйственной.

А радиоприёмник тем временем продолжал жить в другом измерении:

— …подогреваемая постоянно растущими военными расходами империалистических стран, инфляция достигла невиданных для мирного времени размеров. Усилились межимпериалистические противоречия, раздоры внутри НАТО…

Чайшиков усмехнулся — коротко, без радости.

— Внутри НАТО… — пробормотал он. — У них хоть там есть, что внутри.

Он снова посмотрел на колёса.

И ночь вокруг стала чуть более деловой, чем ей полагалось быть.

Он поднялся к своей машине, открыл багажник и достал гаечный ключ. Потом снова спустился вниз — осторожно, будто каждый шаг уже мог быть зафиксирован в протоколе судьбы.
Несколько раз ему пришлось ходить вверх и вниз по скользкому склону, пока он не освободил три колеса. Работа была почти деловой, почти спокойной — как будто речь шла не о чужой беде, а о плановом ремонте.
Когда он отвинчивал последнее колесо, из глубины перевёрнутого металлолома вдруг донёсся голос.
Сначала неясный — то ли детский, то ли взрослый, то ли мужской, то ли женский:
— П…о…м…о…г…и…т-е…
Чайшиков замер.
Его будто поймали за руку на месте, где не должно быть свидетелей. Причём поймали так, что поймавший был слабее самого преступления.
А радиоприёмник, как ни в чём не бывало, продолжал жить своей параллельной историей:
— Вступая в 70-е годы, партия всесторонне проанализировала состояние народного хозяйства и определила главные пути решения социально-экономических проблем развитого социализма…
— Помогите! — снова донеслось снизу.
Но он уже не слышал. Или сделал вид, что не слышит. В этот момент он был далеко — впереди, на дороге собственной целесообразности, где каждый шаг оправдан, если его не останавливать.
— Честь и слава советскому человеку — человеку труда, — торжественно произнёс радиоголос.
И где-то между этими словами у него впервые зашевелилось то, что он обычно считал лишним и мешающим — не мысль даже, а неприятное ощущение, что мир слышит больше, чем он готов признать.
Так у него впервые «взяла за горло» совесть — голосом: «помогите!»
Он ещё не знал, что этот голос не умеет замолкать по приказу.
Он слышал его ночами. Он преследовал его в самых неподходящих местах — там, где обычно строятся карьеры, пишутся отчёты и принимаются правильные решения.
Иногда ему хотелось рассказать об этом кому-то, чтобы стало легче.
Но годы шли, и рассказ как-то не складывался. Или он всё-таки был — но только один раз, девушке по имени Айна. А может, и нет.
Память становилась удобной: оставляла только то, что не мешает.
И уже позже, когда он стал «большим человеком» — как говорили вокруг, а иногда даже «великим» — он работал над вторым томом своей книги «Сказание о духовности», над частью «Кто изобрёл колесо?».
В ней он писал уверенно и спокойно:
«…колесо было изобретено туркменами несколько тысяч лет назад…»
И ему самому казалось, что это даже логично.