Избранные монологи и диалоги

«И чистота лебединых перьев не может сравниться с блеском ее гладкой кожи, которая нежнее плоти цыпленка; запах, источаемый ее волосами, пьянит сильнее, чем ароматы цветущих лугов высокого Скироса; глаза мерцают точно звезды и горят как у сокола в час охоты; кудри вьются словно плющ, а лицо и тело – цвета спорящих между собой нарцисса, анемона и желтой розы; косы - тяжелы; лоб - ясен, брови - дуги; нос прям и соразмерен, мал томный ротик, ямочки на щеках и подбородке притягивают, они, как и пухлые губы, зовут, чтобы их поцеловали; белеет стройная шея, и грудь будто вылеплена из алебастра; видны подъёмы и склоны двух белоснежных полушарий, ноги вырезаны из розового пентеликонского мрамора, а то, из чего они растут, притягательнее всего на свете, кроме разве засады и убежища Эрота…» - такие нескромные мысли и видения проносились в сознании бедного пастуха.
("Суд Париса")

"Дочь приложила ладошку к моим губам и как-то странно - я сказал бы, Аттик, "мудро" - улыбнулась:
  - Я всё знаю, Гоёшинка, ("Горошинка" - так в детстве, если помнишь, - она дразнила меня). Я в с ё знаю. Знаю, что ты выгнал Публилию, и как тебя ни упрашивали, расторг брак и возвратил приданое; что после того, как я ушла из жизни, бросился читать греческие "Утешения", а потом написал свое; что хотел построить святилище в память обо мне - "портик и колоннаду, ничего более" - да так и не построил...
... Ошеломленный, не заметил я, как исчезла моя дочь. Благодарю Минерву, что случилось именно так. Рассуди, что еще раз прощаться с Туллией было бы выше покидающих меня сил. Она, должно быть, сейчас в своей сфере, в том скромном святилище, которое я мысленно построил для нее - "портик и колоннада, ничего более"!
Вспоминаю месяцы после Фарсала, проведенные мной в одиночестве в Брундизии. Я дожидался возвращения Цезаря, от которого тогда зависела моя судьба в надежде, что он спасет меня, помня, как в свое время и я спас его... Никто не навестил, не поддержал меня в то страшное и горькое время! Ни жена, ни брат, ни сын, ни друзья - только дочь, несовершеннолетняя дочь, еще подросток, явилась ко мне без провожатых, не убоявшись разбойников и моих врагов! Только представь: бедняжке пришлось добираться по запруженной Аппиевой дороге через Арреций, потом плыть в лодке по каналу, карабкаться по кручам к Таррацине, миновать захолустные Фунды и Синуэссу, трястись в повозке по скверным дорогам Апулии, ведущим через Кавдинское ущелье в Беневент, преодолеть перевал, спуститься в долину и на пятнадцатые сутки явиться в Брундизий, чтобы обнять своего несчастного отца! Это подвиг дочерней любви, Аттик!.."
("Астура, или Недошедшее письмо")

"Всеблагие боги, ты, свирепый Марс, и ты, Прародительница-Венера! - услышал он самого себя. - Скажите, зачем бросает меня Фортуна по всему миру? Не затем ли, чтобы грабить и жечь Галлию, Альбион, земли свевов, Лузитанию, Африку, весь мир? Чтобы убивать мириады варваров: гельветов, галлов, бриттов и зарейнских германцев? Мои легионы изрубили захваченных врасплох без малого сорок тысяч воинов из племен тенктеров и узипетов. Мстя за гибель трех легионов, я приказал уничтожить племя арвернов. Несколько сотен галльских женщин, стариков и детей умерли от голода и болезней под стенами Алезии. Их выпустил из города Верцингеторикс (зачем ему лишние рты?), но не пропустили цезаревы легионы, осаждавшие оппидум (укрепленный племенной центр).
А что сказать о десяти тысячах защитников Укселлодуна, которым в гневе я повелел отрубить руки за их отчаянное сопротивление штурмовавшим эту галльскую крепость легионам? А несколько сотен тысяч убитых от цезарианских мечей, казненных или погибших в огне пожарищ, от голода или болезней римских граждан, греков, египтян, нумидийцев, иберов и кого там еще, - не в счет?.. И на чей счет записать их жизни?... И чем расплатиться мне по счетам? Не смертью ли кредиторов?... А может быть своей жизнью? Враги ненавидят меня, я - их, и так будет, пока вражда не закончится взаимным истреблением? Варвары мстят нам, мы - им, и так будет, пока одни не изведут других?.."
... Потом снова тьма и снова свет: он увидел себя в центре ослепительной сферы, парящим над тысячью земель, которые где-то там, в невидимой дали, опоясывались безбрежным океаном...
Нехорошее предчувствие сжало сердце: внизу объявилась фигура выскочки Марка Цицерона, дородного и благообразного, самовлюбленного "отца отечества". Задрав голову и посмотрев на Цезаря, Цицерон побагровел, вытянул руку и показал на него, Цезаря, пальцем.
- О безумный, жалкий человек, никогда не видевший даже тени прекрасного! - напыщенно продекламировал этот болтливый "отец". - Не тебя ли вскормили Помпей и Красс на погибель всей республике?!
- Республике? - переспросил Цезарь.
Гнев ударил ему в голову с такой силой, с какой однажды огрел его тяжелым ясеневым древком бегущий знаменосец. Стерлись, словно выпали из памяти его мысли о снижении ценза сенаторов и включении в сенат четырех сотен всадников из Этрурии, Умбрии и Пицена; о конфискации общественных земель, прилипших
всеми правдами и неправдами к жирным рукам оптиматов; о выселении бездельников-городских плебеев в Нарбонскую Галлию, Ближнюю и Дальнюю Испании; наконец, о кассации части долгов - идеи, целый век будоражившей римское государство...
- Да знаешь ли ты, Цицерон, что я лишь хотел освободить граждан от ужаса братоубийственных войн и дать им свободу выбора? Знаешь ли ты, что нынешняя республика - это ничто?! Пустое имя без тела и облика!
- Это для тебя государство и римский сенат - пустой звук, а народ Ромула - подонки. Это ты делаешь всё, чтобы высшую богиню - Власть - иметь", - красиво и убежденно продекламировал Цицерон.
Цезарь задохнулся от злобы, не находя, что возразить актерствующему, выживающему из ума краснобаю..."
("Veni, vidi, vici")

"- Я с детства не желал власти, Пиктор, ибо чувствовал, как меня ненавидят те, кто стремился к ней. И всё-таки меня наделили высшими полномочиями и вручили империй. С малолетства я хотел жить в нашем Ланувийском поместье, у подножья лесистого Альбанского хребта – как это удалось моему приемному отцу, праведному Антонину, редко покидавшему свой родной Лорий. И что же? Вот уже семнадцать лет обретаюсь я то в Карнунте, то в Сирмии, то на Востоке, то в Александрии, то праздную триумф в Риме, то перехожу Данувий, то провожу смотры здесь, под Виндобоной… Меня отвращает эта нескончаемая кровавая бойня, называемая войной…
- Женившись, я думал, что жить не смогу без своей Фаустины, - продолжал свой монолог император, - но постепенно, Пиктор, мы стали чужими. То, что раньше казалось мне божественной страстью и таинством, подобным элевсинскому, превратилось в регулярное исполнение супружеского долга: ведь надо было произвести на свет отпрыска мужского пола, а он всё никак не рождался. И великий, всепоглощающий Эрос показался мне комичным содроганием, трением гениталий, сопровождающимся исторжением липкой семенной жидкости…
... - Душа, как и тело, дружище, - с грустной убежденностью сказал он, - распадается после смерти на атомы и становится частицей Всемирной Души, только и всего... "После смерти нет ничего и сама смерть ничто, - Цезарь лукаво улыбнулся, цитируя Сенеку, - "Ты спрашиваешь, где мы будем после кончины? Там же, где покоятся нерождённые", - и быстро добавил. - Впрочем, не беспокойся обо мне, я буду идти, неуклонно держась природы...пока не свалюсь. Но если запахнет дымом, я уйду из жизни добровольно... это совсем не страшно. Да, Пиктор, если я почувствую, что качусь в пропасть, душа моя покинет тело. Я сделаю это не для того, чтобы покрасоваться перед людьми, или поразить их паратаксисом - показной готовностью умереть ради того, чего нет. Пусть этим хвастают христианские катафригийцы вроде Перегрина, Юстина, да и самого Христа… Я уйду не ради того, чтобы поразить неустойчивые души показным презрением к смерти, как это любят делать северные варвары… В сущности, Пиктор, жизнь такова: сел, поехал, в ы л е з а й. Лишь одно действительно ценно: прожить жизнь по правде и справедливости, сохраняя благожелательность по отношению к людям даже лживым и неправедным...
... - Ведь согласись, Пиктор, ощущения наши смутны, тела, увы, бренны, души неустойчивы, слава сомнительна. Сама жизнь наша есть не что иное, как страдание. А уж посмертная слава – только забвение. Всё мимолетно, друг мой, и тот, кто помнит, и тот, кого помнят. И Эпиктет, от которого ты, вижу, не в восторге, был не так уж и не прав, когда, учил, что жизнь - всего лишь странствование на чужбине, а всё земное – ничтожно... Не живи, друг мой, точно тебе предстоит еще десять тысяч жизней...
... Тогда, в Карнунте, я всё думал, Пиктор, в чем же ошибка, как наладить дела и восстановить единство мира. Одно время мне казалось, что ошибка – это я сам, вся моя жизнь… Да, Пиктор, моя жизнь - одна сплошная трагическая ошибка. Отсюда – и безделье Луция, и разлад в семье, и гибель стольких выдающихся граждан, и мятежи военных, и ужасные землетрясения, и чума, и обесценение денег, и нетерпимость к перегринам, и насмешливое презрение умников, и ненависть врагов, и предательство близких…Словом отсюда – все наши беды.
- Но потом, Пиктор, мне стало казаться, что ошибся не я. Ошиблось, если так можно выразиться, само Время, и боги в ужасе взирают на эту чудовищную ошибку, ибо они не в силах нам помочь. Словно сам Кронос, вылез из Тартара и грозит ужаснувшемуся, оцепеневшему Зевсу...
…- А, может быть, правильнее сказать, Пиктор, что пришло время больших перемен, и мы, грязные, запачканные кровью и смердящие пОтом людишки, бессильны помешать этому? Если уподобить Рим колеснице, то колесница эта преодолела подъем и теперь, набирая ход, катится под гору… А колесница варварского мира движется нам навстречу, и не разъехаться этим двум колесницам. Либо мы сметем варваров, либо они нас... либо и мы и они превратимся в прах.
- Что же нам делать, Господин? - подавленно спросил Пиктор, взгляд его блуждал по сторонам и не находил пристанища.
Марк пожал плечами.
- Исполнять свой долг. Остальное – да не касается нас."
("Ибо сам я клонюсь к закату...")

"... - И тебе мир, о гостеприимный хозяин! Благодарю тебя за оказанную честь и с превеликим удовольствием принимаю твое любезное приглашение. Если не брезгуешь ты моим обществом, прими и мою собаку, ибо она - как часть меня, и не причинит тебе беспокойства.
- Сколько дервишей видел я в мире правоверных, и у каждого были свои странности и причуды, - грустно усмехнулся купец. – Твоя собака да останется подле тебя, ибо изрек мудрец: "благодарная собака лучше неблагодарного человека". Но скажи мне, о дервиш, в чем причина твоей странной привязанности к этому животному?
И улыбнулся Юсуф и пояснил с охотой:
- Однажды в Мавераннахре благочестивый Имам Ахмад услышал от Зинада, а тот от Араджа, а тот от Абу Хурайры, услышавшего от кого-то еще, что Пророк (мир ему и благословение Аллаха) сказал: «Если кто-то разобьёт чью-то надежду, то Всевышний в Судный день разобьёт его надежду и не введёт его в Рай». В Багдаде, о добрейший гостеприимец, не встретишь ни одной собаки, а эта пришла, понадеявшись на меня. Я боялся, что разобью её надежду, и Всевышний в День суда не простит меня.
Как видно, короткий рассказ гостя пришелся купцу по душе, ибо он улыбнулся и произнес не без уважения:
- Клянусь бородой отца, если это хадис, он хорош...
... И развеселившись, хлопнул халиф Юсуфа по плечу и молвил со смехом:
- Я хочу, чтобы ты, о мнимый дервиш, прочитал мне любовные стихи и стихи о вине, и если они мне понравятся и придутся по сердцу моей бессердечной Зубейде, я назначу тебя первым из моих визирей, сделаю тебя эмиром и щедро одарю. А если ты не доставишь мне своими стихами удовольствия, я возьму себе всё, что есть в твоих руках и выгоню тебя из Багдада.
- Слушаю и повинуюсь, о царь правоверных, - со смирением отвечал Юсуф.
- Повинуйся же, а слушать буду я, - пошутил развеселившийся халиф. И Юсуф прочитал первое из четверостиший, сочиненных им еще в пору его беспутной юности:

«Утоплю свою память я в чаше с вином
И забудусь потом пьяным тягостным сном.
Пробужусь и опять чашу полную выпью,
Чтоб забыть о любви, мой покинувшей дом.»

- Воистину так! – воскликнул халиф и помрачнел.
А Юсуф продолжал:

«Любовь к тебе, она вину сродни:
Хмельным весельем наполняет дни,
Влечет в мир грез, пьянит и убеждает,
Что в этом мире только мы одни.»

- Воистину это великолепно, - восхищенно произнес халиф, - продолжай, о поэтичнейший из моих гостей.
И Юсуф продолжал:

«Приятен мне вкус влаги огневой,
Ласкает взор звезда над головой,
Тревожит звон серебряных дирхемов,
Но красит жизнь один лишь образ твой.»

- И это превосходно, о сладчайший из собеседников, - растроганно прошептал халиф и осушил кубок с египетским вином, настоянным на финиках...
... - Позволь мне, о царь правоверных, - расхрабрился Юсуф, - прочесть газели в честь вина, которое мы вкушаем.
Халиф улыбнулся:
- Да будет так, но сначала выпей вина, о творец рубаи.
И Юсуф выпил вина, а потом прочел:

«Люблю тягучего вина на масле роз настой,
Люблю, коль чаша им полна, враг чаше я пустой.
Вино – мой мир, моя страна, последний мой устой,
И не вина отнюдь вина, что дервиш я простой!

Да будь я с головы до ног эмиром Бухары,
Всё б без вина прожить не смог, скончался б до поры.
Когда б не пить пьянящий сок, лоз не вкушать дары,
Не быть творцом мне этих строк, не посещать пиры!

Любить коль будет суждено так, как любил Меджнун,
То не в Лейли влюблюсь – в вино, моих владельца дум!
Прекрасных слов есть много, но прекраснее найду ль,
Чем слово славное одно из букв нун, ба, и, зуль*!»
(*набиз - финиковое вино)

И Халиф, выслушав газели, оглушительно расхохотался и обернулся к Юсуфу:
- А теперь, о сочинитель газелей, напиши четверостишие от моего имени и посвяти его прекрасной как цветок Зубейде.
И Юсуф поклонился халифу, взял калам и бумагу, вздохнул и в полной тишине написал:

«О Зубейда, моя звезда, ты краше сотни лун,
А голос твой, о Зубейда, звучнее лютни струн!
Позволь с тобою быть всегда, о знойный мой самум,
И буду счастлив я тогда, твой любящий Гарун.»

И вновь расхохотался халиф и, воздев руки к небу, сказал:
- Клянусь Аллахом (велик Он и славен!), я сегодня же прочту эти строки Зубейде, и если они тронут ее сердце, проси, Юсуф, у меня всего, что пожелаешь!"
("Неизвестная сказка из цикла Тысяча и одна ночь")

"Народ боготворил Девственницу, а знать завидовала ее успехам. Завидовали и 'славные' военачальники: не раз битые врагом сумасброды-братья де Шабанн, лихой разбойник Жан де Ксентрай и хитрый хромец, имевший к тому же бешеный нрав, гасконец Этьен де Виньоль. Завидовал даже сам Орлеанский Бастард, слывший не только страстным любовником и душой веселых пиров, но и опытным полководцем. Он утверждал, а капитаны подтверждали, что Жанна, дескать, ничего не смыслит в тактике и не умеет применять артиллерию.
Да что говорить, если ей завидовал сам король, непостоянный, недоверчивый и нерешительный! Однако душой предательства был, разумеется, мессир де ля Тремуй, настоявший на том, чтобы отнять у Жанны армию. Деву поблагодарили и отставили от дел. Под ее началом оставался отряд в триста наемников: верных шотландцев и вороватых ломбардцев во главе с разбойным капитаном Бартоломео Бареттой...
Правда, щедрый король даровал ей тогда дворянство и нарек Жанной дю Лис - королевской Лилией!
Таковы мужчины, племянник! Как только они сообразили, что нужда в Жанне миновала, а ореол ее великих побед грозит затмить тусклый блеск их дутой славы, они с удовольствием и без малейших угрызений совести, сдали Девственницу бургундцам, а те за деньги англичанам. Их, французских полководцев, можно было понять: Дева не позволяла им грабить и обирать простой народ! Однако недаром говорят "Ищите женщину": за всеми этими господами, я уверена, стояла умная, циничная, злопамятная интриганка Иоланда Анжуйская, королевская теща, сумевшая устранить де ля Тремуя, а затем предавшая Деву и ее великую миссию."
("История дамы Дезармуаз")

- … Я влюбилась в вас в тот вечер, когда вы столь блистательно прочли свой первый сонет, - на втором терцете… Правда, я не настолько хорошо владела вашим языком, чтобы понять смысл, но с меня было достаточно мелодии, заключенной в вашем изощренном сонете...; мне послышались в нем какие-то странные звуки - словно у красавца, декламировавшего стихи, было то, что андалусийские цыгане называют странным словом duende (сверхъестественное существо - невидимка, привидение, домовой; в переносном смысле - высокое вдохновение, взвинченное эмоциональное состояние - прим. автора)...
- … Что за счастье ловить ваши взгляды, ваши немые речи, ваши признания, которые вы посылали мне из-за колонны! Если бы вы знали, как я ждала торжественного ужина или празднества, на котором могла бы видеть вас танцующим, и как мне хотелось, чтобы в медленной паване вы повели меня через всю бесконечную анфиладу комнат Буэн-Ретиро до самого дальнего балкона!.. Были у меня, мой добрый шевалье, и другие, далеко не скромные фантазии… Милый мой дон Мигель, куда же вы пропали на столько лет, сделав меня несчастнейшей из женщин?..
Мне пришлось опуститься до низкой лжи: я наплел донье Исабель что-то насчет того, что не в силах более, как говорят андалусийцы, «pelar la pava» (андалусийская идиома, означающая «любить на расстоянии», «любить без надежды» - А.А.), <я> в отчаянии отправился путешествовать по Испании, а потом завербовался в армию. Королева, конечно, не поняла употребленного мной некстати местного выражения, но, полагаю, сердцем постигла, чтО я хотел сказать. Я пояснил, что слава неведомого мне дона Хуана, ставшая для меня позорным клеймом, сделала меня объектом травли… Ну и далее я вдохновенно лгал в том же духе…
- Я так и знала, мой благородный дон Мигель! – прервала меня на полуслове предобрейшая донья Исабель. - Я не верила, не хотела верить тем грязным сплетням, которые распускались при дворе по адресу «златокудрого Феба», тем более что потом ваше имя действительно странным, нелепым образом соединилось с именем театрального персонажа, дона Жуана де Тенорьо…;
- … Годы не щадят нас, мой дорогой дон Мигель. Кстати, вы не женаты?..  Видите, как я располнела и подурнела, как тщательно закрашиваю седину в волосах и мажу лицо известкой – полвека тому назад так поступала стареющая английская королева Елизавета… А вы, несмотря на эти шрамы и увечье, утратили лишь обаяние юноши, но приобрели неброскую красоту мужчины, познавшего превратности жизни, и стали еще притягательнее и милее… Как жаль, что мы больше никогда не сможем встретиться и поговорить так, как этой ночью – tеte-а-tеte ! Но заклинаю вас, благородный дон Мигель, приходите во дворец и во время танцев смотрите на меня из-за колонны, как тогда, помните? Это придаст смысл моему существованию…
Стыдно признаться, но после этих искренних слов я заплакал, а она нежно поцеловала меня в лоб, прикоснувшись ладошкой к моим поредевшим, тонким, ставшим пепельными волосам, к морщинам, избороздившим лоб, и к  щеке, испещренной сетью темных язв… О, женщины! Вечно они рисуют в своем сознании идеальный образ тех, кому отдают свои сердца и души, не желая видеть истинный, порою отвратительный до жути, облик своих возлюбленных…"
("Рукопись, приобретенная в Париже")

"Я - неутомимый шахматный работник, вечно изобретавший новые идеи в дебютах, вечно стремившийся преодолеть свои недостатки в положениях, требующих терпеливой и точной защиты, в разыгрывании "простых" и "скучных" позиций, где фантазия моя засыпала и где так искусны были Капа и Ласкер... Рожденный ползать в шахматах, я научился в них летать!.. А нашему genio latino (исп. латинскому гению - прим. авт.), не пропускавшему, кстати, ни одной сколько-нибудь смазливой бабенки, достаточно было одного взгляда на доску, и интуиция подсказывала ему верный ход! Да, это был шахматный гений, равного которому я не знаю. Беспечный позиционный гений, стремившийся к простоте совершенства. Однако он не выдерживал напряжения длительной борьбы и допускал детские ошибки. Ему становилось скучно! В его доме никогда не было шахмат, а вместо анализа отложенных партий он развлекался игрой в домино! В конце концов Капа видел в шахматах "ничейную смерть", а я - Великий океан жизни!
В лучшие свои годы я творил, создавал за доской произведения искусства, как бы ни пытались мои соперники фальшивить. Мне тогда удавалось созидать прекрасные миры, обнажая грани истины, которые ослепительно сияли в волшебном огне моих комбинаций! Но эти свершения приходили не сами по себе, они были плодом бесконечных анализов, мучительных размышлений над тайнами шахматной игры. Я нашел, что неожиданная жертва пешки позволяет активизировать фигуры и накалить обстановку; гроза нависает над черно-белыми полями, в непроницаемых тучах зреют красивые и дерзкие замыслы, и вот она - первая молния, разрезающая небо и повергающая соперника в смятение. Увидев угрозу, соперник берет себя в руки и находит возможность защититься. Он отвечает ударом на удар, и когда ему кажется, что опасность миновала и можно вздохнуть с облегчением, на другом фланге, другой стороне света, следует новая вспышка, открывается двойное дно комбинации, и только тогда громом пораженному сопернику и искушенным зрителям открывается вся грандиозная пирамида моей концепции, первоидеей которой был нелогичный с виду дар скромной пешки."
("Последняя партия Маэстро")