Избранные монологи и диалоги

"...
Она спросила (раздраженно):... Яджнявалкья! Что значит, пойди туда, не знаю куда, и найди то, не знаю что?
Он ответил (уверенно): Это туда, где вплетено в пространство прошедшее, настоящее и будущее; это то, что ни толсто, ни тонко, ни коротко, ни длинно, ни красно [подобно огню], ни прилипчиво [подобно воде], оно ни тень, ни тьма, ни ветер, ни пространство... Это непреходящее есть невидимое видящее, неслышимое слышащее, немыслимое мыслящее, непознаваемое познающее. Нет иного видящего, кроме него, нет иного слышащего, кроме него, нет иного мыслящего, кроме него, нет иного познающего, кроме него.
Она закричала (капризно): Как же мне всё это надоело, несносный Яджнявалкья! Почтенные брахманы, вплетите этого трепача-вайшью в пространство!
Он воскликнул (с вкрадчивой лестью): Поистине, прекрасная Гарги, хоть ты и из кшатриев, но обладаешь ясным умом и изумительным телом, которому завидует даже Рати, и достойна всех пятидесяти строф "Чауры". Почему же ты делаешь вид, будто не понимаешь меня? У тебя есть всё, но совершенно нет чувства юмора.
Она парировала (оскорбленно): Нет, Яджнявалкья, это ты не понял, что мне надоели твои завиральные речи, и я послала тебя куда подальше. Поистине никто из смертных не способен победить меня в споре!
Он обратился (к брахманам): Почтенные брахманы, вы видите, что я дал развернутый и научно обоснованный ответ даже на ее последний  не вполне корректный вопрос, но она продолжает кочевряжиться.
Они, утомленные, вынесли вердикт (с удовлетворением): Хвала тебе, Яджнявалкья, можешь брать ее в жены, познавать непознанное, видеть невидимое и слышать неслышимое, испытывать огнем и водой, вплетать в пространство, короче делать с ней всё что захочешь!
После этого расплакалась и умолкла дочь Вачакну..."
("Неизвестный науке фрагмент из "Брихадараньяка-упанишады")


«И чистота лебединых перьев не может сравниться с блеском ее гладкой кожи, которая нежнее плоти цыпленка; запах, источаемый ее волосами, пьянит сильнее, чем ароматы цветущих лугов высокого Скироса; глаза мерцают точно звезды и горят как у сокола в час охоты; кудри вьются словно плющ, а лицо и тело – цвета спорящих между собой нарцисса, анемона и желтой розы; косы - тяжелы; лоб - ясен, брови - дуги; нос прям и соразмерен, мал томный ротик, ямочки на щеках и подбородке притягивают, они, как и пухлые губы, зовут, чтобы их поцеловали; белеет стройная шея, и грудь будто вылеплена из алебастра; видны подъёмы и склоны двух белоснежных полушарий, ноги вырезаны из розового пентеликонского мрамора, а то, из чего они растут, притягательнее всего на свете, кроме разве засады и убежища Эрота…» - такие нескромные мысли и видения проносились в сознании бедного пастуха.
("Суд Париса")

"Дочь приложила ладошку к моим губам и как-то странно - я сказал бы, Аттик, "мудро" - улыбнулась:
  - Я всё знаю, Гоёшинка, ("Горошинка" - так в детстве, если помнишь, - она дразнила меня). Я в с ё знаю. Знаю, что ты выгнал Публилию, и как тебя ни упрашивали, расторг брак и возвратил приданое; что после того, как я ушла из жизни, бросился читать греческие "Утешения", а потом написал свое; что хотел построить святилище в память обо мне - "портик и колоннаду, ничего более" - да так и не построил...
... Ошеломленный, не заметил я, как исчезла моя дочь. Благодарю Минерву, что случилось именно так. Рассуди, что еще раз прощаться с Туллией было бы выше покидающих меня сил. Она, должно быть, сейчас в своей сфере, в том скромном святилище, которое я мысленно построил для нее - "портик и колоннада, ничего более"!
Вспоминаю месяцы после Фарсала, проведенные мной в одиночестве в Брундизии. Я дожидался возвращения Цезаря, от которого тогда зависела моя судьба в надежде, что он спасет меня, помня, как в свое время и я спас его... Никто не навестил, не поддержал меня в то страшное и горькое время! Ни жена, ни брат, ни сын, ни друзья - только дочь, несовершеннолетняя дочь, еще подросток, явилась ко мне без провожатых, не убоявшись разбойников и моих врагов! Только представь: бедняжке пришлось добираться по запруженной Аппиевой дороге через Арреций, потом плыть в лодке по каналу, карабкаться по кручам к Таррацине, миновать захолустные Фунды и Синуэссу, трястись в повозке по скверным дорогам Апулии, ведущим через Кавдинское ущелье в Беневент, преодолеть перевал, спуститься в долину и на пятнадцатые сутки явиться в Брундизий, чтобы обнять своего несчастного отца! Это подвиг дочерней любви, Аттик!.."
("Астура, или Недошедшее письмо")

"Всеблагие боги, ты, свирепый Марс, и ты, Прародительница-Венера! - услышал он самого себя. - Скажите, зачем бросает меня Фортуна по всему миру? Не затем ли, чтобы грабить и жечь Галлию, Альбион, земли свевов, Лузитанию, Африку, весь мир? Чтобы убивать мириады варваров: гельветов, галлов, бриттов и зарейнских германцев? Мои легионы изрубили захваченных врасплох без малого сорок тысяч воинов из племен тенктеров и узипетов. Мстя за гибель трех легионов, я приказал уничтожить племя арвернов. Несколько сотен галльских женщин, стариков и детей умерли от голода и болезней под стенами Алезии. Их выпустил из города Верцингеторикс (зачем ему лишние рты?), но не пропустили цезаревы легионы, осаждавшие оппидум (укрепленный племенной центр).
А что сказать о десяти тысячах защитников Укселлодуна, которым в гневе я повелел отрубить руки за их отчаянное сопротивление штурмовавшим эту галльскую крепость легионам? А несколько сотен тысяч убитых от цезарианских мечей, казненных или погибших в огне пожарищ, от голода или болезней римских граждан, греков, египтян, нумидийцев, иберов и кого там еще, - не в счет?.. И на чей счет записать их жизни?... И чем расплатиться мне по счетам? Не смертью ли кредиторов?... А может быть своей жизнью? Враги ненавидят меня, я - их, и так будет, пока вражда не закончится взаимным истреблением? Варвары мстят нам, мы - им, и так будет, пока одни не изведут других?.."
... Потом снова тьма и снова свет: он увидел себя в центре ослепительной сферы, парящим над тысячью земель, которые где-то там, в невидимой дали, опоясывались безбрежным океаном...
Нехорошее предчувствие сжало сердце: внизу объявилась фигура выскочки Марка Цицерона, дородного и благообразного, самовлюбленного "отца отечества". Задрав голову и посмотрев на Цезаря, Цицерон побагровел, вытянул руку и показал на него, Цезаря, пальцем.
- О безумный, жалкий человек, никогда не видевший даже тени прекрасного! - напыщенно продекламировал этот болтливый "отец". - Не тебя ли вскормили Помпей и Красс на погибель всей республике?!
- Республике? - переспросил Цезарь.
Гнев ударил ему в голову с такой силой, с какой однажды огрел его тяжелым ясеневым древком бегущий знаменосец. Стерлись, словно выпали из памяти его мысли о снижении ценза сенаторов и включении в сенат четырех сотен всадников из Этрурии, Умбрии и Пицена; о конфискации общественных земель, прилипших
всеми правдами и неправдами к жирным рукам оптиматов; о выселении бездельников-городских плебеев в Нарбонскую Галлию, Ближнюю и Дальнюю Испании; наконец, о кассации части долгов - идеи, целый век будоражившей римское государство...
- Да знаешь ли ты, Цицерон, что я лишь хотел освободить граждан от ужаса братоубийственных войн и дать им свободу выбора? Знаешь ли ты, что нынешняя республика - это ничто?! Пустое имя без тела и облика!
- Это для тебя государство и римский сенат - пустой звук, а народ Ромула - подонки. Это ты делаешь всё, чтобы высшую богиню - Власть - иметь", - красиво и убежденно продекламировал Цицерон.
Цезарь задохнулся от злобы, не находя, что возразить актерствующему, выживающему из ума краснобаю..."
("Veni, vidi, vici")

"- Я с детства не желал власти, Пиктор, ибо чувствовал, как меня ненавидят те, кто стремился к ней. И всё-таки меня наделили высшими полномочиями и вручили империй. С малолетства я хотел жить в нашем Ланувийском поместье, у подножья лесистого Альбанского хребта – как это удалось моему приемному отцу, праведному Антонину, редко покидавшему свой родной Лорий. И что же? Вот уже семнадцать лет обретаюсь я то в Карнунте, то в Сирмии, то на Востоке, то в Александрии, то праздную триумф в Риме, то перехожу Данувий, то провожу смотры здесь, под Виндобоной… Меня отвращает эта нескончаемая кровавая бойня, называемая войной…
- Женившись, я думал, что жить не смогу без своей Фаустины, - продолжал свой монолог император, - но постепенно, Пиктор, мы стали чужими. То, что раньше казалось мне божественной страстью и таинством, подобным элевсинскому, превратилось в регулярное исполнение супружеского долга: ведь надо было произвести на свет отпрыска мужского пола, а он всё никак не рождался. И великий, всепоглощающий Эрос показался мне комичным содроганием, трением гениталий, сопровождающимся исторжением липкой семенной жидкости…
... - Душа, как и тело, дружище, - с грустной убежденностью сказал он, - распадается после смерти на атомы и становится частицей Всемирной Души, только и всего... "После смерти нет ничего и сама смерть ничто, - Цезарь лукаво улыбнулся, цитируя Сенеку, - "Ты спрашиваешь, где мы будем после кончины? Там же, где покоятся нерождённые", - и быстро добавил. - Впрочем, не беспокойся обо мне, я буду идти, неуклонно держась природы...пока не свалюсь. Но если запахнет дымом, я уйду из жизни добровольно... это совсем не страшно. Да, Пиктор, если я почувствую, что качусь в пропасть, душа моя покинет тело. Я сделаю это не для того, чтобы покрасоваться перед людьми, или поразить их паратаксисом - показной готовностью умереть ради того, чего нет. Пусть этим хвастают христианские катафригийцы вроде Перегрина, Юстина, да и самого Христа… Я уйду не ради того, чтобы поразить неустойчивые души показным презрением к смерти, как это любят делать северные варвары… В сущности, Пиктор, жизнь такова: сел, поехал, в ы л е з а й. Лишь одно действительно ценно: прожить жизнь по правде и справедливости, сохраняя благожелательность по отношению к людям даже лживым и неправедным...
... - Ведь согласись, Пиктор, ощущения наши смутны, тела, увы, бренны, души неустойчивы, слава сомнительна. Сама жизнь наша есть не что иное, как страдание. А уж посмертная слава – только забвение. Всё мимолетно, друг мой, и тот, кто помнит, и тот, кого помнят. И Эпиктет, от которого ты, вижу, не в восторге, был не так уж и не прав, когда, учил, что жизнь - всего лишь странствование на чужбине, а всё земное – ничтожно... Не живи, друг мой, точно тебе предстоит еще десять тысяч жизней...
... Тогда, в Карнунте, я всё думал, Пиктор, в чем же ошибка, как наладить дела и восстановить единство мира. Одно время мне казалось, что ошибка – это я сам, вся моя жизнь… Да, Пиктор, моя жизнь - одна сплошная трагическая ошибка. Отсюда – и безделье Луция, и разлад в семье, и гибель стольких выдающихся граждан, и мятежи военных, и ужасные землетрясения, и чума, и обесценение денег, и нетерпимость к перегринам, и насмешливое презрение умников, и ненависть врагов, и предательство близких…Словом отсюда – все наши беды.
- Но потом, Пиктор, мне стало казаться, что ошибся не я. Ошиблось, если так можно выразиться, само Время, и боги в ужасе взирают на эту чудовищную ошибку, ибо они не в силах нам помочь. Словно сам Кронос, вылез из Тартара и грозит ужаснувшемуся, оцепеневшему Зевсу...
…- А, может быть, правильнее сказать, Пиктор, что пришло время больших перемен, и мы, грязные, запачканные кровью и смердящие пОтом людишки, бессильны помешать этому? Если уподобить Рим колеснице, то колесница эта преодолела подъем и теперь, набирая ход, катится под гору… А колесница варварского мира движется нам навстречу, и не разъехаться этим двум колесницам. Либо мы сметем варваров, либо они нас... либо и мы и они превратимся в прах.
- Что же нам делать, Господин? - подавленно спросил Пиктор, взгляд его блуждал по сторонам и не находил пристанища.
Марк пожал плечами.
- Исполнять свой долг. Остальное – да не касается нас."
("Ибо сам я клонюсь к закату...")

"... - И тебе мир, о гостеприимный хозяин! Благодарю тебя за оказанную честь и с превеликим удовольствием принимаю твое любезное приглашение. Если не брезгуешь ты моим обществом, прими и мою собаку, ибо она - как часть меня, и не причинит тебе беспокойства.
- Сколько дервишей видел я в мире правоверных, и у каждого были свои странности и причуды, - грустно усмехнулся купец. – Твоя собака да останется подле тебя, ибо изрек мудрец: "благодарная собака лучше неблагодарного человека". Но скажи мне, о дервиш, в чем причина твоей странной привязанности к этому животному?
И улыбнулся Юсуф и пояснил с охотой:
- Однажды в Мавераннахре благочестивый Имам Ахмад услышал от Зинада, а тот от Араджа, а тот от Абу Хурайры, услышавшего от кого-то еще, что Пророк (мир ему и благословение Аллаха) сказал: «Если кто-то разобьёт чью-то надежду, то Всевышний в Судный день разобьёт его надежду и не введёт его в Рай». В Багдаде, о добрейший гостеприимец, не встретишь ни одной собаки, а эта пришла, понадеявшись на меня. Я боялся, что разобью её надежду, и Всевышний в День суда не простит меня.
Как видно, короткий рассказ гостя пришелся купцу по душе, ибо он улыбнулся и произнес не без уважения:
- Клянусь бородой отца, если это хадис, он хорош...
... И развеселившись, хлопнул халиф Юсуфа по плечу и молвил со смехом:
- Я хочу, чтобы ты, о мнимый дервиш, прочитал мне любовные стихи и стихи о вине, и если они мне понравятся и придутся по сердцу моей бессердечной Зубейде, я назначу тебя первым из моих визирей, сделаю тебя эмиром и щедро одарю. А если ты не доставишь мне своими стихами удовольствия, я возьму себе всё, что есть в твоих руках и выгоню тебя из Багдада.
- Слушаю и повинуюсь, о царь правоверных, - со смирением отвечал Юсуф.
- Повинуйся же, а слушать буду я, - пошутил развеселившийся халиф. И Юсуф прочитал первое из четверостиший, сочиненных им еще в пору его беспутной юности:

«Утоплю свою память я в чаше с вином
И забудусь потом пьяным тягостным сном.
Пробужусь и опять чашу полную выпью,
Чтоб забыть о любви, мой покинувшей дом.»

- Воистину так! – воскликнул халиф и помрачнел.
А Юсуф продолжал:

«Любовь к тебе, она вину сродни:
Хмельным весельем наполняет дни,
Влечет в мир грез, пьянит и убеждает,
Что в этом мире только мы одни.»

- Воистину это великолепно, - восхищенно произнес халиф, - продолжай, о поэтичнейший из моих гостей.
И Юсуф продолжал:

«Приятен мне вкус влаги огневой,
Ласкает взор звезда над головой,
Тревожит звон серебряных дирхемов,
Но красит жизнь один лишь образ твой.»

- И это превосходно, о сладчайший из собеседников, - растроганно прошептал халиф и осушил кубок с египетским вином, настоянным на финиках...
... - Позволь мне, о царь правоверных, - расхрабрился Юсуф, - прочесть газели в честь вина, которое мы вкушаем.
Халиф улыбнулся:
- Да будет так, но сначала выпей вина, о творец рубаи.
И Юсуф выпил вина, а потом прочел:

«Люблю тягучего вина на масле роз настой,
Люблю, коль чаша им полна, враг чаше я пустой.
Вино – мой мир, моя страна, последний мой устой,
И не вина отнюдь вина, что дервиш я простой!

Да будь я с головы до ног эмиром Бухары,
Всё б без вина прожить не смог, скончался б до поры.
Когда б не пить пьянящий сок, лоз не вкушать дары,
Не быть творцом мне этих строк, не посещать пиры!

Любить коль будет суждено так, как любил Меджнун,
То не в Лейли влюблюсь – в вино, моих владельца дум!
Прекрасных слов есть много, но прекраснее найду ль,
Чем слово славное одно из букв нун, ба, и, зуль*!»
(*набиз - финиковое вино)

И Халиф, выслушав газели, оглушительно расхохотался и обернулся к Юсуфу:
- А теперь, о сочинитель газелей, напиши четверостишие от моего имени и посвяти его прекрасной как цветок Зубейде.
И Юсуф поклонился халифу, взял калам и бумагу, вздохнул и в полной тишине написал:

«О Зубейда, моя звезда, ты краше сотни лун,
А голос твой, о Зубейда, звучнее лютни струн!
Позволь с тобою быть всегда, о знойный мой самум,
И буду счастлив я тогда, твой любящий Гарун.»

И вновь расхохотался халиф и, воздев руки к небу, сказал:
- Клянусь Аллахом (велик Он и славен!), я сегодня же прочту эти строки Зубейде, и если они тронут ее сердце, проси, Юсуф, у меня всего, что пожелаешь!"
("Неизвестная сказка из цикла Тысяча и одна ночь")

"Народ боготворил Девственницу, а знать завидовала ее успехам. Завидовали и 'славные' военачальники: не раз битые врагом сумасброды-братья де Шабанн, лихой разбойник Жан де Ксентрай и хитрый хромец, имевший к тому же бешеный нрав, гасконец Этьен де Виньоль. Завидовал даже сам Орлеанский Бастард, слывший не только страстным любовником и душой веселых пиров, но и опытным полководцем. Он утверждал, а капитаны подтверждали, что Жанна, дескать, ничего не смыслит в тактике и не умеет применять артиллерию.
Да что говорить, если ей завидовал сам король, непостоянный, недоверчивый и нерешительный! Однако душой предательства был, разумеется, мессир де ля Тремуй, настоявший на том, чтобы отнять у Жанны армию. Деву поблагодарили и отставили от дел. Под ее началом оставался отряд в триста наемников: верных шотландцев и вороватых ломбардцев во главе с разбойным капитаном Бартоломео Бареттой...
Правда, щедрый король даровал ей тогда дворянство и нарек Жанной дю Лис - королевской Лилией!
Таковы мужчины, племянник! Как только они сообразили, что нужда в Жанне миновала, а ореол ее великих побед грозит затмить тусклый блеск их дутой славы, они с удовольствием и без малейших угрызений совести, сдали Девственницу бургундцам, а те за деньги англичанам. Их, французских полководцев, можно было понять: Дева не позволяла им грабить и обирать простой народ! Однако недаром говорят "Ищите женщину": за всеми этими господами, я уверена, стояла умная, циничная, злопамятная интриганка Иоланда Анжуйская, королевская теща, сумевшая устранить де ля Тремуя, а затем предавшая Деву и ее великую миссию."
("История дамы Дезармуаз")

- … Я влюбилась в вас в тот вечер, когда вы столь блистательно прочли свой первый сонет, - на втором терцете… Правда, я не настолько хорошо владела вашим языком, чтобы понять смысл, но с меня было достаточно мелодии, заключенной в вашем изощренном сонете...; мне послышались в нем какие-то странные звуки - словно у красавца, декламировавшего стихи, было то, что андалусийские цыгане называют странным словом duende (сверхъестественное существо - невидимка, привидение, домовой; в переносном смысле - высокое вдохновение, взвинченное эмоциональное состояние - прим. автора)...
- … Что за счастье ловить ваши взгляды, ваши немые речи, ваши признания, которые вы посылали мне из-за колонны! Если бы вы знали, как я ждала торжественного ужина или празднества, на котором могла бы видеть вас танцующим, и как мне хотелось, чтобы в медленной паване вы повели меня через всю бесконечную анфиладу комнат Буэн-Ретиро до самого дальнего балкона!.. Были у меня, мой добрый шевалье, и другие, далеко не скромные фантазии… Милый мой дон Мигель, куда же вы пропали на столько лет, сделав меня несчастнейшей из женщин?..
Мне пришлось опуститься до низкой лжи: я наплел донье Исабель что-то насчет того, что не в силах более, как говорят андалусийцы, «pelar la pava» (андалусийская идиома, означающая «любить на расстоянии», «любить без надежды» - А.А.), <я> в отчаянии отправился путешествовать по Испании, а потом завербовался в армию. Королева, конечно, не поняла употребленного мной некстати местного выражения, но, полагаю, сердцем постигла, чтО я хотел сказать. Я пояснил, что слава неведомого мне дона Хуана, ставшая для меня позорным клеймом, сделала меня объектом травли… Ну и далее я вдохновенно лгал в том же духе…
- Я так и знала, мой благородный дон Мигель! – прервала меня на полуслове предобрейшая донья Исабель. - Я не верила, не хотела верить тем грязным сплетням, которые распускались при дворе по адресу «златокудрого Феба», тем более что потом ваше имя действительно странным, нелепым образом соединилось с именем театрального персонажа, дона Жуана де Тенорьо…;
- … Годы не щадят нас, мой дорогой дон Мигель. Кстати, вы не женаты?..  Видите, как я располнела и подурнела, как тщательно закрашиваю седину в волосах и мажу лицо известкой – полвека тому назад так поступала стареющая английская королева Елизавета… А вы, несмотря на эти шрамы и увечье, утратили лишь обаяние юноши, но приобрели неброскую красоту мужчины, познавшего превратности жизни, и стали еще притягательнее и милее… Как жаль, что мы больше никогда не сможем встретиться и поговорить так, как этой ночью – tеte-а-tеte ! Но заклинаю вас, благородный дон Мигель, приходите во дворец и во время танцев смотрите на меня из-за колонны, как тогда, помните? Это придаст смысл моему существованию…
Стыдно признаться, но после этих искренних слов я заплакал, а она нежно поцеловала меня в лоб, прикоснувшись ладошкой к моим поредевшим, тонким, ставшим пепельными волосам, к морщинам, избороздившим лоб, и к  щеке, испещренной сетью темных язв… О, женщины! Вечно они рисуют в своем сознании идеальный образ тех, кому отдают свои сердца и души, не желая видеть истинный, порою отвратительный до жути, облик своих возлюбленных…"
("Рукопись, приобретенная в Париже")

"Я - неутомимый шахматный работник, вечно изобретавший новые идеи в дебютах, вечно стремившийся преодолеть свои недостатки в положениях, требующих терпеливой и точной защиты, в разыгрывании "простых" и "скучных" позиций, где фантазия моя засыпала и где так искусны были Капа и Ласкер... Рожденный ползать в шахматах, я научился в них летать!.. А нашему genio latino (исп. латинскому гению - прим. авт.), не пропускавшему, кстати, ни одной сколько-нибудь смазливой бабенки, достаточно было одного взгляда на доску, и интуиция подсказывала ему верный ход! Да, это был шахматный гений, равного которому я не знаю. Беспечный позиционный гений, стремившийся к простоте совершенства. Однако он не выдерживал напряжения длительной борьбы и допускал детские ошибки. Ему становилось скучно! В его доме никогда не было шахмат, а вместо анализа отложенных партий он развлекался игрой в домино! В конце концов Капа видел в шахматах "ничейную смерть", а я - Великий океан жизни!
В лучшие свои годы я творил, создавал за доской произведения искусства, как бы ни пытались мои соперники фальшивить. Мне тогда удавалось созидать прекрасные миры, обнажая грани истины, которые ослепительно сияли в волшебном огне моих комбинаций! Но эти свершения приходили не сами по себе, они были плодом бесконечных анализов, мучительных размышлений над тайнами шахматной игры. Я нашел, что неожиданная жертва пешки позволяет активизировать фигуры и накалить обстановку; гроза нависает над черно-белыми полями, в непроницаемых тучах зреют красивые и дерзкие замыслы, и вот она - первая молния, разрезающая небо и повергающая соперника в смятение. Увидев угрозу, соперник берет себя в руки и находит возможность защититься. Он отвечает ударом на удар, и когда ему кажется, что опасность миновала и можно вздохнуть с облегчением, на другом фланге, другой стороне света, следует новая вспышка, открывается двойное дно комбинации, и только тогда громом пораженному сопернику и искушенным зрителям открывается вся грандиозная пирамида моей концепции, первоидеей которой был нелогичный с виду дар скромной пешки."
("Последняя партия Маэстро")

... Я расхаживал по Бродвею и Мэдисон-Авеню Нью-Йорка. Но что такое бродвейский Таймс-сквер по сравнению с песчаными пляжами Лонг-Айленда, на которых из пенных барашков приливных волн вылезают на мокрый песок уродливые и отчасти щекотные мечехвосты? Что такое душный Манхэттен по сравнению с продуваемым всеми ветрами крошечным Фар-Рок-Эвэй, где в прибрежных тавернах всегда можно отведать копченого угря и запить его пенным, как приливные волны Атлантики, "Никербокером"?..
... Я бродил по людной Пасео-де-ла-Реформа в Мехико и любовался мощной красой Торре Латиноамерикана, но что такое эти достопримечательности мексиканской столицы по сравнению с запыленным кактусовым деревом, растущим на плоскогорье перед взметнувшейся ввысь громадой Попокатепетля недалеко от индейской Пирамида-дель-Соль?.. Что такое фрески гениального Риверы по сравнению с романсами марьячи - троиц музыкантов (гитара, труба, скрипка) в сомбреро, которые норовят исполнить тебе и твоей млеющей спутнице мелодичные "Сьелито линдо" или "Малагенья салероса" своими пронзительными, почти кошачьими голосами?..
... Меня заносило в фанерные джунгли Манилы и фешенебельно-респектабельный квартал Макати, но что такое Бинондо и Калукан в сравнении с таинственным водопадом Кавасан в бананово-кокосовых джунглях Себу, где изумрудная вода притягивает словно магнит?..
... Я болтался по набережным Тель-Авива и каменистым дорожкам Гефсиманского сада, но что такое Таелет и Кедрон по сравнению с марсианскими пейзажами, открывающимися там, где огромный коричнево-красный разлом наполнен густо-зеленой гладью Мертвого моря, а воздух так чист, что его хочется пить?..
... Я бывал... а, впрочем, хватит хвастаться...
("Пародия на Изюминку")