Изоляция

Изоляция

Пожалуй, я запомню тот момент навсегда. Не стремительный спуск, не крик Дениса, и даже не первый взгляд на тварь. А тишину. Тишину перед тем, как мы начали спускаться.

Абхазия встретила нас так, как встречает всех, кто приезжает сюда в межсезонье, без парадного лоска курортных месяцев. Из Сочи мы добирались через Псоу, стоя в очереди на границе два с лишним часа среди местных торговцев мандаринами и пожилых женщин с сумками. За Гагрой дорога петляла вдоль побережья, мимо заброшенных санаториев с выбитыми окнами, мимо пальм с пожелтевшими листьями, мимо кафе, где на вертелах крутились бараньи туши и пахло аджикой так, что сводило желудок. Потом мы свернули в горы, и всё изменилось. Побережье осталось внизу, а впереди поднялся Арабикский массив, громадный, серо-зелёный, с известняковыми проплешинами на склонах, с рваными облаками, цепляющимися за гребень, с запахом самшита и буковой прели.

Дорога до альпийских лугов заняла ещё три часа по разбитой грунтовке, вдоль ущелья, по дну которого бежала Бзыбь, мутная, вздувшаяся от осенних дождей. Базовый лагерь стоял на отметке две тысячи метров, на покатом лугу, откуда открывался вид на всю западную Абхазию до самого моря, если, конечно, облака позволяли. Но сегодня они не позволяли. Низкая серая пелена висела над горами уже третий день, сочась мелким, упрямым октябрьским дождём, от которого промокало всё. Палатки, спальники, документы, настроение.

Входная воронка Верёвкина находилась чуть в стороне от лагеря, у подножия невысокого скального гребня, заросшего стелющимся можжевельником. Всего лишь невзрачная дыра в земле, полтора на два метра, обрамлённая мокрыми камнями, с которых свисали бурые космы мха. Случайный турист прошёл бы мимо, даже не заметив. Да и местные пастухи, перегоняющие коз по этим лугам каждое лето, знали о ней только понаслышке. Они называли её просто «яма» и старались не подходить, потому что из ямы зимой тянуло теплом, а летом иногда доносился низкий гул, будто гора дышала. Ничего мистического в этом, разумеется, не было. Разница температур создавала тягу, а воздушные потоки гуляли по системе ходов, и гора действительно дышала, но только не лёгкими, а километрами каменных трубопроводов, трещин, колодцев, залов и сифонов, уходящих вниз на два с лишним километра.

Дождь стекал по известняковым выступам входной воронки и собирался в ручеёк, который нырял куда-то вниз, в глотку Верёвкина. Я стоял на краю и смотрел, как последние капли дневного света тают на мокрых камнях. Рядом возилась жена, затягивая стропу на транспортном мешке. Марина не поднимала на меня глаз.

Мы не разговаривали с утра. Точнее, жена не разговаривала. Я пытался. В базовом лагере, когда собирали снарягу, бросил ей что-то вроде «проверь спусковуху, левая щёчка люфтила». Она молча проверила. Потом я сказал, что термос с чаем лучше положить в верхний клапан, чтобы не искать. Она молча переложила.

Утром, когда мы завтракали, в большой зелёной палатке с газовой горелкой и шатким столом из трёх досок на козлах, Марина разговаривала только с Ильёй и только по делу. «Передай сахар». «Сколько бинтов берёшь?» «Проверь дату на ампуле дексаметазона, мне кажется, просрочена». Когда я попытался спросить, всё ли в порядке, она посмотрела на меня так, как смотрят на человека, который задал глупый вопрос, зная ответ. Потом отвернулась и стала мыть кружку. Коля Чернов, наблюдавший за нами из угла палатки, деликатно вышел наружу, сказав что-то про проверку метеосводки. Он знал нас обоих достаточно давно, чтобы не лезть в семейные дела.

Вообще, в последний год всё катилось коту под хвост. Я имею в виду нашу семейную жизнь. Мы отдалились после той трагедии с сыном, хотя никто из нас не был виноват. Просто так сложилось. Судьба. Рок. Не смогли преодолеть трудности. Тем не менее, трагедия отдалила нас и дело, наверное, шло к разводу. Но мы пока ещё делали совместные спуски, проживали в одной квартире, ходили к общим друзьям. Но я подозревал, что по возвращении всё радикально изменится. Чувствовал, что мы оба находились в тупике. И часто я задавался вопросом, нашла ли она уже кого-нибудь, или просто хочет одиночества?

А сейчас Марина злилась. Не на меня конкретно, а на всю ситуацию, на то, что мы снова идём вниз, что группа Дмитрия Дмитриевича Горохова, которого все в сообществе звали Митричем, не выходила на связь вторые сутки, и что именно нам выпало за ними спускаться. Хотя нет. Злилась она именно на меня. Потому что я мог отказаться. Мог сказать спасателям: «Берите других, у меня жена в команде, конфликт интересов. Да и вообще, нас ждали на юбилей родители в Краснодаре». Но я не сказал. Потому что Митрича я знал двадцать лет, потому что его группу из четверых молодых ребят я сам рекомендовал к допуску в эту пещеру, и потому что лучше нашей четвёрки плюс Марина на глубину за двойку никто бы не спустился в ближайшие двое суток. А двое суток у Митрича, возможно, не имелось.

Веретенников подошёл сзади, тронул меня за плечо.

— Кэп, связь проверили. Проводной телефон до минус восьмисот работает, дальше кабель Митрича. Должен функционировать, если не повреждён.

Я кивнул. Илья выглядел, как всегда, спокойно, собрано. Широкое лицо с короткой щетиной, глаза чуть прищурены. Его аптечка, упакованная в жёсткий пластиковый бокс и обмотанная поверх слоем пенки, висела у него на груди, как бронежилет. Я знал, что в ней, помимо стандартного набора, лежит ампула морфина, и знал, зачем она ему на самом деле.

— Артур где? — спросил я.

— Внизу. Проверяет ребризер у первого колодца. Сказал, что если в сифоне на минус тысяче двести уровень поднялся, то ему нужно будет перенастроить смесь.

— Скажи ему, чтоб не лез вперёд без команды.

Илья едва заметно усмехнулся.

— Скажу. Но ты же знаешь Кронберга.

Я знал. Артур Кронберг, двадцать шесть лет, кейв-дайвер с опытом, который не соответствовал его возрасту, и главное, совершенно не соответствовал его характеру. Парень нырял в затопленных пещерах Мексики, проходил сифоны на Крымском побережье, имел сертификат, за который любой инструктор отдал бы палец, и при этом обладал самоуверенностью, граничащей с суицидальной наклонностью. Его отец, обрусевший немец из Саратова, как-то сказал мне при встрече: «Руслан, присмотри за ним, он думает, что бессмертный». Я пообещал. Но скажу лишь, что это хреновое обещание, как выяснилось.

— Денис, — позвал я.

Из-за валуна у входа показалась голова в каске. Денис Паустовский, двадцать три года, жилистые крепкие руки, которые, впрочем, вязали узлы быстрее, чем я успевал моргнуть. Первая серьёзная экспедиция. Я взял его, потому что парень талантлив, потому что ему нужен опыт, и потому что он единственный из молодых связистов согласился тащить тридцать килограммов кабеля на себе.

Денис приехал из Воронежа, где занимался в университетском спелеоклубе и успел пройти несколько пещер Крыма и Кавказа. Ничего глубже четырёхсот метров. Когда я утверждал список участников спасательной группы, Марина спросила, зачем мне зелёный парень. Тогда я ответил, что парень не зелёный, что он два года готовился к серьёзной вертикали и что его навыки связиста нам необходимы.

— Руслан Борисович, транспортники готовы. Четыре мешка по основной верёвке, два с кабелем пойдут со мной на спуске.

— Хорошо. Проверь ещё узлы на оттяжках у второго колодца, Митрич ставил свою навеску, я хочу убедиться, что всё на месте.

— Понял.

Он нырнул обратно. Я посмотрел на Марину. Она закончила с мешком и выпрямилась. Рыжие волосы убраны под бафф, лицо бледное.

— Мариш, — начал я.

— Готова, — отрезала она холодно. — Идём?

Я посмотрел на часы. Четырнадцать ноль семь. По плану мы должны достигнуть лагеря Митрича на минус тысяче четырёхстах за восемь часов. Если всё в порядке с навеской, если колодцы не залиты водой, если сифон проходим.

— Ну идём, тогда.

***

Первые восемьсот метров вертикали дались нормально. Навеска Митрича стояла крепко. Анкера забиты грамотно, уши прикручены намертво, верёвка девятимиллиметровая «Бил» в хорошем состоянии. На входе в Ход Конем, где было сыро и тянуло сквозняком, мы ещё болтали. Но уже на спуске в Рекордный колодец разговоры стихли. Там летишь в пустоту больше ста метров, и вокруг только чёрная стена да шуршание железа по навеске. Я шёл первым, за мной Марина, потом Илья, Денис и замыкающим Артур. На выходе из Синусоиды, где узкий глиняный шкуродер отбирает все силы, пришлось сделать короткую передышку. Колодцы я проходил медленно, проверяя каждую промежуточную точку, каждый перестёг. Привычка, вбитая двадцатью годами подземки.

Пещера Верёвкина. Арабика, Абхазия. Самая глубокая на планете, две тысячи двести двенадцать метров от входа до дна. Я спускался сюда четырежды, и дважды до дна. Знал это место, как знают старого, капризного, опасного друга.

Эту пещеру открыли ещё в шестьдесят восьмом году, но тогда прошли лишь начальную часть и забросили на десятилетия. Настоящий же прорыв случился в середине двухтысячных-десятых, когда российские экспедиции одна за другой стали уходить всё дальше, проходя колодец за колодцем, меандр за меандром, отодвигая рекорд глубины. В семнадцатом году Верёвкина обогнала Крубера-Воронью и стала самой глубокой на планете. Каждая экспедиция сюда занимала недели, требовала тонн снаряжения, изнурительного ручного труда и стоила нервов и здоровья всем участникам. Пещера не прощала небрежности. Она промораживала, заливала водой, давила узкими меандрами, засыпала камнепадами. И всё равно люди спускались. Потому что на дне оставались неисследованные ходы, потому что каждый метр вглубь мог открыть новый зал, новый сифон, новый мир.

— Тебе помочь? — предложил я в один из моментов Марине.

Та слишком резко дёрнула головой.

— Сама.

Раньше она не отказывалась, а сейчас сама.

— Твоё дело.

Далее шёл входной колодец, потом серия узких меандров, где приходилось протискиваться боком, сдирая комбинезон о шершавый известняк. Тяжелые транспортные мешки цеплялись за каждый выступ, выматывая силы еще на старте. Дальше вертикальные серии, колодец за колодцем, двадцать метров, сорок, шестьдесят, сто, со скользкими уступами и хрустящей под ботинками натёчной корой. Воздух постепенно теплел. Наверху у входа дышалось ледяным сквозняком, а здесь, на минус пятистах, температура устоялась около четырех градусов. Но легче не становилось. Абсолютная, стопроцентная влажность мгновенно пропитывала одежду, превращая этот слабый плюс в сырой, пронизывающий до костей холод. А стоило выключить фонарь, и темнота становилась осязаемой, тяжелой, а сверху, из невидимых черных провалов, доносился лишь монотонный, сводящий с ума стук падающей воды.

На одной из полок между колодцами, пока мы ждали, когда Марина и Илья спустятся по следующей навеске, Денис присел на выступ и обвёл лучом фонаря стены вокруг. Натёчные формы здесь были особенно красивы. Длинные, витые сталактиты свисали гроздьями, а по стене тянулся каскад кальцитовых занавесей, тонких, почти прозрачных, с волнистыми краями, похожих на застывшие складки шёлка. В свете фонаря они отливали медовым и янтарным, и Денис какое-то время просто сидел и смотрел.

— Вот скажи мне, — произнёс он, обращаясь к Артуру, который возился с ремнём ребризера рядом. — Я сейчас сижу на глубине пятьсот метров под землёй, в самой глубокой пещере планеты. Вот прямо сейчас. А мои однокурсники в Воронеже сидят в «Додо Пицце» и обсуждают новый сезон какого-нибудь сериала. Когда я вернусь и расскажу им, они ведь даже не поймут.

Артур хмыкнул, не отрываясь от ремня.

— Не поймут. И половина не поверит.

— Ну вот. Я покажу фотки, скажу, что был на минус тысяче, а они такие: «Ну и чё, темно и камни, можно в любом подвале снять».

Кронберг наконец справился с пряжкой, выпрямился и усмехнулся.

— Знаешь, прошлой осенью меня ребята из Флориды позвали на погружение. Есть там система затопленных пещер, Пикок Спрингс, в округе Суони. Вода прозрачная, как стекло, а видимость метров тридцать. Красотища невероятная.

— И чего?

— Ну, мы отныряли, потом поехали в Лос-Анджелес на пару дней, просто поглазеть. И вот стоим мы в Малибу, на набережной, у одного кафе, я в шлёпках и весь в песке после пляжа. И тут заходит Сидни Суини. Ну, актриса, ты знаешь, «Эйфория», «Горничная», все дела. Просто заходит кофе взять. С подругой, без охраны, без ничего. Обычная девчонка в кроссовках и бейсболке.

— Ты гонишь! — воскликнул Денис.

— Да не, серьёзно. Она там живёт. В Малибу полно знаменитостей, они ходят по улицам. Ну, я подошёл, говорю, мол, извините, можно фото, большой фанат. Она улыбнулась, говорит «конечно». Встала рядом, я вытянул руку с телефоном, щёлкнул. Нормальное фото, она, я, позади океан и кусок вывески кафе. Поблагодарил, она ушла. Всё заняло секунд двадцать.

— И что?

— А то. Вечером выложил в соцсеть. Подписал: «Случайно встретил в Малибу». И началось. Первый комментарий: «Фотошоп». Второй: «Нейронка, видно по теням». Третий: «Артурчик, хорош врать, тени падают в разные стороны». Четвёртый, от моего же товарища по дайвингу, который, между прочим, стоял в пяти метрах и всё видел своими глазами: «Качественная работа, какую нейросеть использовал?». Я ему звоню, ору в трубку: «Ты же рядом стоял!» А он ржёт и говорит, что пошутил, но что фотка действительно выглядит как сгенерированная.

Денис засмеялся. Негромко, чтобы эхо не разнеслось по колодцу, но искренне. Я тоже улыбнулся, хотя и слышал уже эту историю.

— Так что, — закончил Артур, — не переживай насчёт однокурсников. Мы живём в таком безумном мире, где настоящая фотография с живым человеком выглядит менее убедительно, чем картинка, которую за три секунды сгенерировал искусственный интеллект. Что бы ты ни написал и не показал, кто-нибудь обязательно найдётся и скажет «нейросеть». Просто забей и получай удовольствие от того, что ты здесь, а они нет.

— Философ, — усмехнулся Денис.

— Дайвер, — поправил Артур. — Философия приходит, когда достаточно долго сидишь под водой в темноте и думаешь о том, хватит ли воздуха на обратный путь.

Сверху спустилась Марина и жестом показала, что навеска готова. Разговор оборвался, и мы двинулись дальше вниз, в темноту, которая с каждым колодцем становилась всё гуще и теплее.

На минус семистах мы остановились у промежуточной базы. Это была маленькая площадка, расширение в меандре, где Митрич оставил пару транспортных мешков с едой и запасными батареями.

Я глянул на термометр на часах. Четыре с половиной градуса. Стандартная температура для этой глубины, обусловленная среднегодовой температурой породы. Земля неохотно отдавала тепло. В глубоких пещерах классический геотермический градиент коры не работал, так как миллионы тонн талой ледниковой воды, веками стекавшие с плато Арабика, намертво остужали известняк. Воздух теплел всего на десятые доли градуса на каждые сто метров спуска. Настоящая баня по местным меркам начнется только у самого дна, за двухтысячной отметкой, где температура поднимется до рекордных семи градусов. Но здесь, в сыром полумраке промежуточной базы, эти четыре градуса ощущались как ледяной склеп. Сквозняк, тянувший откуда-то снизу, заставлял пар от нашего дыхания растворяться в вечной темноте меандра.

Я быстро проверил вещи. Мешки на месте, нетронутые. Значит, на обратном пути его группа здесь не проходила.

— Они спустились и не возвращались, — проговорил Илья, присев рядом и вытянув ноги.

Голос нашего дока отразился от стен и умер в темноте.

— Может, нашли обход, так как Митрич говорил про какой-то новый ход на минус тысяче, — ответил я.

— Или застряли, — вставил Артур.

Он стоял у стены, скрестив руки, и свет его налобника бил в потолок.

— Может, обвал. Или сифон поднялся.

— Не каркай, — бросила Марина.

Артур пожал плечами.

— А чё тут такого? Я просто реалист.

— Ты реалист, когда тебе удобно, — буркнула она, не глядя на него.

Я поднял руку.

— Хватит болтать. Двигаемся через десять минут. Денис, как кабель?

Парень сидел чуть поодаль, привалившись спиной к мешку с проводным телефоном. Само лицо покрывала тонкая плёнка пота, хотя в пещере было довольно холодно. Он тяжело дышал.

— Кабель цел. Связь с поверхностью есть. Проверил пять минут назад.

— Хорошо. На минус тысяче проверишь ещё раз.

Он утвердительно кивнул. Я заметил, что его руки чуть подрагивают, когда он заворачивает крышку на термосе. Усталость или нервы. Скорее и то, и другое. Впрочем, ничего страшного. Привыкнет.

Парень принялся рассматривать стену в свете налобника. Его пальцы осторожно ощупывали слоистый рисунок породы, и на лице проступало выражение, которое я уже видел у молодых спелеологов, когда они впервые оказывались по-настоящему глубоко. Этакая смесь восторга и оторопи.

— Руслан Борисович, — позвал он, не оборачиваясь. — А вот эти слои, они ведь разного возраста, да? Вот этот светлый, это же мел?

— Верхний юрский известняк, — ответил я, подойдя ближе. — Ему примерно сто пятьдесят миллионов лет. Здесь было дно моря Тетис. Океан, который покрывал всю эту территорию от нынешней Турции до Крыма. Эти слои сложены из раковин моллюсков, из скелетов кораллов, из планктона, который оседал на дно миллионами лет.

— Океан? — переспросил Денис, словно не мог увязать эту информацию с каменным мешком, в котором мы сидели.

— Тёплый, мелководный, с коралловыми рифами. Арабикский массив целиком состоит из этих отложений. Когда Африканская плита начала наезжать на Евразийскую, дно поднялось, смялось в складки, и морские осадки превратились в горы. Вода ушла. А потом дожди и подземные реки начали растворять известняк, вымывая трещины, расширяя их в пещеры. Тысячи лет, миллионы лет. Капля за каплей.

Денис провёл ладонью по стене, будто гладя спину спящего зверя.

— Получается, мы сейчас внутри бывшего морского дна?

— Именно так. Каждый камень, который ты трогаешь, когда-то был живым. Раковиной, скелетом, панцирем.

Он помолчал, переваривая.

— А глубже? Что ниже этого известняка?

— Ниже должны начаться более древние породы. Докембрийский фундамент. Ему может быть и пятьсот, и семьсот миллионов лет. Тогда на Земле не было ни деревьев, ни травы, ни насекомых. Вообще почти ничего привычного. Только океан, бактерии и, может быть, первые многоклеточные, мягкие, безглазые, без скелетов. Эдиакарская фауна, слышал?

— Что-то читал. Такие плоские штуки, похожие на листья?

— Да, примерно. Никто толком не знает, что это было. Они не оставили почти никаких следов, кроме отпечатков в породе. Странные организмы, которые жили на дне первобытного океана и вымерли задолго до появления всего, что мы считаем нормальной жизнью.

Вздохнув, я обернулся к своей группе, скомандовав на подъём. Конечно, в обычное время спуск длился бы гораздо дольше, но сейчас мы сильно торопились, поэтому, можно сказать, действовали по ускоренной программе.

***

Минус тысяча. Здесь пещера резко меняла характер, и мы наконец вывалились из вертикальных колодцев в бесконечный наклонный ход, который спелеологи прозвали Бабой-Ягой. Узкие щели и чистые стволы сменялись широкими, косо уходящими вниз галереями с вязким полом и низкими, давящими потолками. Воздух стал влажнее, плотнее. Термометр показал пять с половиной градусов. Стены покрывал слой необычной чёрной, маслянисто блестящей глины. В норме известняковый карст дает рыжую грязь, но здешняя субстанция походила на мазут. Она мгновенно набивалась в каждую складку одежды, в каждый зазор между перчаткой и рукавом. Из темноты, в сторону далекого подземного лагеря, доносился монотонный звук капели, гулкий и мерный, как метроном.

Я остановился у растрескавшегося уступа, поджидая отставших. Денис подошёл тяжело дыша, скинул с плеч грязный транс и опёрся спиной о стену. Лучи наших налобников скрестились в вязком тумане.

— Долго ещё этот мазут месить? — устало спросил он. — Конца-краю не видно.

— Ещё метров сто пятьдесят по этой галерее, — посветил я в чёрный зев уходящего вниз хода. — Дальше начнётся самое весёлое. Мы спустимся в зал Семи гномов, пройдём нижние колодцы и выйдем в Коллектор.

Денис сплюнул тёмную слюну и поправил каску.

— А где этот новый ход, про который Митрич говорил?

— Где-то вон там. Там мы ещё не были.

Утвердительно кивнув, Денис отошёл, начиная заниматься своим делом, проверкой связи.

— Кэп, — позвал он спустя минуту. — Смотри, кабель Митрича повреждён. Мой до поверхности тянет, но их, который дальше вниз, оборван.

Я подошёл. Он держал в руках конец медного провода в чёрной изоляции. Обрыв чистый, не перетёртый, а именно оборванный, с рваным краем, словно кто-то дёрнул.

— Может, камнем зацепило, — предположил Илья.

— Может, — согласился я. — Связь с поверхностью есть. Дальше идём без проводной линии. Денис, оставь катушку здесь, возьми запасной кусок, может, срастим внизу.

— Понял.

***

Минус тысяча двести. Сифон. Узкий лаз, забитый мутной водой цвета разбавленного кофе. Артур оживился. Он проверил ребризер, защёлкнул маску. Его движения стали точными, деловитыми. Под водой Кронберг превращался совсем в другого человека, собранного, сосредоточенного. Можно сказать, что земля его расхолаживала, а вода собирала.

— Глубина по данным Митрича, три метра, длина пятнадцать. Прохожу первым, ставлю ходовой конец.

Я кивнул.

— Дно илистое. Не мути. И жди нас на той стороне.

Артур погрузился. Пузырей не было, ребризер замкнутого цикла работал беззвучно. Мы ждали четыре минуты. Потом из воды показалась его рука с поднятым большим пальцем. Проходимо. Уровень не поднялся.

Мы прошли сифон по очереди. Марина ненавидела сифоны, хотя никогда в этом не признавалась. Я видел, как она задержала дыхание за секунду до погружения, хотя на лице у неё маска, и воздух поступал из небольшого баллона. Инстинкт. Пятнадцать секунд ледяной мути, слепые руки нащупывают ходовой конец, рывок, свет фонаря расплывается жёлтым пятном, и вот ты уже на другой стороне, кашляешь, отплёвываешься, жив.

За сифоном пещера снова раскрылась. Высокие, метров двадцать, своды. Натёчные колонны, толстые, как стволы старых дубов. Темнота за пределами луча фонаря казалась плотной, физически давящей на плечи.

И запах. Я остановился, поднял голову, втянул воздух. Обычно глубокие зоны Верёвкина пахнут влагой, глиной, и как это не удивительно, ничем. Здесь же к этому примешивалось что-то другое. Тёплая, влажная, органическая нота, которую я не мог так сразу определить. Как парник. Или как аквариум, в котором слишком давно не меняли воду.

— Чуете? — спросил Артур.

Он стоял впереди.

— Да, — ответила Марина, помолчав. — Пахнет как в теплице. Только с чем-то кислым.

— Сероводород, — уточнил Илья, принюхиваясь. — Слабая концентрация, но отчётливая. И метан, если не ошибаюсь. Анаэробные процессы. Где-то здесь идёт микробиальное разложение или хемосинтез.

— На этой глубине? — удивился Кронберг.

— Почему нет? Есть ведь данные по Мовиле, пещере в Румынии. Она была запечатана пять с половиной миллионов лет. А когда в восемьдесят шестом её вскрыли, то внутри нашли целую экосистему. Пауков, водяных скорпионов, пиявок — все слепые, все депигментированные. Они питались бактериальными плёнками, которые получали энергию из сероводорода. Полная автономия от поверхности. Сорок восемь видов, из которых тридцать три оказались неизвестны науке. И сейчас даже вроде больше, насколько я помню.

— Сорок восем видов в запечатанной дыре, — протянул Артур. — Ничего себе.

— Мовиле маленькая, — добавил Илья. — Общая длина ходов около двухсот метров. Если здесь что-то подобное, но в масштабах Верёвкиной, с её объёмами и геотермальным подогревом, то…

Он не договорил. Но все поняли.

Жена достала лазерный дальномер и направила луч в темноту.

— Тут огромный зал. Шестьдесят метров минимум.

— Здесь пахнет не так, — заметил Илья.

Док снял перчатку, провёл пальцем по стене. Посмотрел.

— Какой-то налёт. Органика.

Денис кашлянул.

— Митрич говорил, что нашёл «что-то интересное» на минус тысяче четырёхстах. Может, это оно?

— Мы на тысяче двухстах, — задумчиво проговорил я. — До его лагеря ещё двести метров вниз. Ладно, не расслабляемся.

***

Минус тысяча триста. Тут начались странности, которые я не мог списать на геологию. И скажу сразу, в этих местах мне раньше бывать не доводилось.

Стены изменились. Известняк, привычный, серо-белый, с прожилками кальцита, постепенно уступил место более тёмной, красновато-бурой породе. Текстура стала другой, не слоистой, а как бы волокнистой, с длинными параллельными бороздами, будто камень когда-то давно тёк, как густая смола, и застыл в движении. Марина то и дело останавливалась и трогала стены, водила лучом фонаря по бороздам.

— Это не известняк, — произнесла она наконец.

— А что?

— Не знаю. Похоже на метаморфизованный туф. Или… нет, не знаю. Я такого никогда не видела.

— Да здесь прямо тропики, — пробурчал Артур.

Температура поднялась до пятнадцати градусов. Потом до восемнадцати. Мы расстегнули верхние комбинезоны, и я почувствовал, как пот проступает на спине, на груди, под шлемом. Влажность стала реально стопроцентной. Капли конденсата собирались на козырьке каски, на металлических частях снаряжения, на стёклах часов.

— Фу, что так жарко?

На уступе перед очередным спуском я нашёл первый след. Рюкзак. Маленький, штурмовой, из тех, что надевают под основной транспортник. Бирка «Deuter», застёжки расстёгнуты, содержимое вывалено. Две пачки сублимированной еды. Моток репшнура. Зажигалка. Налобник «Petzl Duo» с разбитым стеклом.

— Это Севкин, — тихо произнёс Илья, наклоняясь вперёд.

Он узнал рюкзак. Сева Полунин, двадцать один год, один из четвёрки Митрича. Док учил его на курсах подземной медицины прошлой зимой.

— Уверен?

— Угу.

Я присел, посветил фонарём на пол. Глина вокруг рюкзака взрыта, размазана, как если бы кто-то скользил и падал. Следы ботинок, неровные, хаотичные. И ещё что-то. Широкие, мокрые полосы, тянущиеся к краю уступа и дальше, вниз, в темноту. Словно по глине протащили что-то тяжёлое и влажное. Что-то шириной в полметра.

— Не нравится мне это, — сказал Артур.

Впервые за весь спуск его голос прозвучал без обычной бравады.

— Мне тоже, — ответил я. — Поэтому держимся вместе. Никто не отходит.

— Интересно, что здесь могло произойти? Нападение?

— Кто напал?

— Не знаю.

— А может, они это… сами?

— В каком смысле, сами?

— Не знаю, — пожал плечами Док. — Крыша поехала у кого-то. Бывает ведь такое.

— Ладно. Найдём Митрича, тогда и узнаем.

***

Мы спустились ещё на пятьдесят метров по наклонной галерее и вышли к пролому. Сначала я не понял, что вообще вижу. Стена в конце галереи, массивная, из той же красно-бурой породы, имела в себе отверстие. Не естественную трещину, не промоину, а рваную дыру с неровными краями, метра полтора в диаметре. Вокруг на полу лежали обломки камня, и среди них валялся геологический молоток с потёртой деревянной ручкой и шлямбурный бур. Инструменты Митрича.

Края дыры поражали. Стена на срезе оказалась тонкой, сантиметров двадцать, но невероятно плотной. Внутренняя поверхность, обращённая в ту сторону, куда вёл пролом, покрывал тонкий, почти стеклянный слой минеральной корки, гладкий, переливающийся в свете фонарей тусклым перламутром. Эта стена не просто отделяла одну часть пещеры от другой. Она запечатывала. И главное, этот маршрут я не знал.

Из дыры тянуло теплом. Густым, плотным, влажным, как из оранжереи тропического сада. И запах ударил в полную силу. Не аквариумный, а живой, насыщенный, многослойный. Гниющая растительность, сернистый привкус, что-то сладковатое, почти мускусное.

— Боже мой, — прошептала Марина.

Я протиснулся в дыру первым. Включил мощный ручной фонарь и направил луч вперёд. И замер.

— Твою мать! — вырвалось у меня.

За стеной лежал совсем другой мир. Пространство раскрылось в громадный зал, настолько большой, что луч моего фонаря, рассчитанного на триста метров, терялся в темноте, не достигая противоположной стены. Потолок угадывался где-то высоко, метрах в сорока, может, пятидесяти, тёмный, покрытый чем-то, что поначалу я принял за натёчные формы, но потом различил иное. Свисающие вниз плотные, перепутанные массы, похожие на корни мангровых деревьев, только серо-белые, полупрозрачные, с утолщениями на концах, из которых сочилась мутная жидкость.

Пол зала уходил вниз полого, и на этом склоне, насколько хватало света, росло нечто. Не деревья, не трава, не мох, а нечто среднее, не имеющее земного аналога, который я мог бы подобрать. Стебли, толстые, как моё предплечье, восково-белые, с лёгким желтоватым оттенком, поднимались из каменистой почвы на высоту человеческого роста и ветвились наверху, раскрывая плоские, мясистые пластины, напоминающие шляпки гигантских грибов. Между стеблями змеились по земле горизонтальные побеги, покрытые мелкими бугорками, из которых сочилась та же мутноватая влага. Густой подлесок из более мелких форм заполнял пространство между крупными стеблями, мягкие, студенистые наросты, фестоны и гребни, белёсые, розоватые, с редкими вкраплениями тускло-оранжевого.

Всё это росло, жило, дышало. Я чувствовал это. Не метафорически, а буквально. Воздух двигался, тёплый поток поднимался снизу, от невидимого пока источника тепла, и нёс с собой густую влагу и органические испарения. На стеблях выступали капли конденсата. Когда я посветил фонарём на ближайшую «шляпку», она едва заметно шевельнулась, сократилась.

— Это не грибы, — пробормотала Марина из-за моей спины.

Она пролезла следом, беря меня за руку, чуть выше локтя.

— Это… я не знаю, что это. Хемосинтетики? Тут нет света, а значит, фотосинтез невозможен.

Марина отпустила мою руку и подошла к ближайшему стеблю. Присела на корточки, разглядывая его основание. Как оказалось, стебель выходил из рыхлого субстрата толстым корнеобразным основанием, покрытым тонкой плёнкой влаги, и поднимался вверх, слегка изгибаясь, как стебель подсолнуха, ищущего солнце, которого здесь не было и никогда не существовало.

— У него нет хлорофилла, — проговорила она, будто рассуждая вслух. — Вообще никакого пигмента. Восково-белый. Значит, он получает энергию не от света.

— Как трубчатые черви у гидротермальных источников? — спросил я.

— Возможно. Рифтия, например, живёт за счёт симбиотических бактерий, которые окисляют сероводород. Черви вырастают до полутора метров и вообще не имеют пищеварительной системы. Всё за них делают бактерии внутри тела.

Она осторожно прикоснулась к стеблю кончиком пальца. Поверхность подалась, как плотный желатин, и тут же вернулась в прежнюю форму.

— Он упругий. Живой. Чувствуешь, как пульсирует?

Я положил ладонь на стебель. Действительно, под восковой кожицей ощущалось медленное, ритмичное сокращение, как будто внутри что-то перекачивалось. Жидкость, питательные вещества, газы. Организм дышал и питался, используя тепло и химию подземного источника, в абсолютной темноте, в полной изоляции от всего, что мы считали нормальной биосферой.

— Термальный источник, — произнёс Илья, проталкиваясь через пролом.

Он принюхался.

— Сера. Водород. Это хемолитотрофы. Бактериальные маты, только макроскопические. Как у чёрных курильщиков на дне океана, только на суше.

— На суше и в полной изоляции, — добавил я. — Эта стена закупоривала зал, возможно, миллионы лет.

— Если не гораздо дольше.

Артур протиснулся предпоследним, огляделся и тихо присвистнул.

— Мать честная.

Денис стоял у пролома, не решаясь войти. Его фонарь метался по стенам, по стеблям, по свисающим с потолка корнеобразным нитям. Я видел, как он сглотнул, и кадык его дёрнулся вверх-вниз.

— Денис, входи, не стесняйся. Держись рядом.

Он вошёл. И тут же отдёрнул руку от стены.

— Оно тёплое, — пробормотал он. — Стена тёплая.

Она и правда оказалась тёплой. Не горячей, но ощутимо выше температуры тела. Камень, возможно нагретый снизу геотермальным теплом, передавал его всему, что росло на нём. Вся эта экосистема существовала в замкнутом термосе, питаясь энергией земных глубин, отрезанная от внешнего мира каменной пробкой, которую Митрич так опрометчиво вышиб.

— Ну и что будем делать? — спросил Док.

— А что делать? — ответил я вопросом на вопрос. — Пройдём, посмотрим. Где-то здесь должна быть группа.

Мы двинулись вниз по склону, между стеблями. Идти приходилось осторожно. Почва под ногами, смесь каменной крошки и влажной, волокнистой субстанции, похожей на мокрый войлок, пружинила и проседала. Горизонтальные побеги цеплялись за ботинки. Воздух густел с каждым шагом, тёплый и тяжёлый, как в парной, но с химическим привкусом, который щипал нёбо.

— Поверить не могу, что это место было заперто миллионы лет, и мы здесь первые, — произнесла Марина.

— Не совсем так, — поправил её Док. — Мы здесь не первые, если брать группу Митрича. Да и достоверно пока не установлено, сколько это место находилось в изоляции.

Через двадцать минут медленного спуска мы начали замечать живое. Не растительное. Животное.

Первыми попались мелкие, с палец длиной, многоножки. Бледные, безглазые, они ползали по стеблям, оставляя за собой блестящие дорожки слизи. Артур поддел одну кончиком ножа. Тварь свернулась в кольцо и замерла.

— Прозрачная, — сказал он. — Видно внутренности.

Дальше, больше. Между побегами у земли шныряли существа покрупнее, размером с мышь, но без шерсти, без глаз, с длинными, усеянными ресничками щупальцами вместо конечностей. Они перемещались удивительно быстро, мягко скользя по влажной субстрации, и при нашем приближении застывали, а потом медленно уползали в сторону.

— Не реагируют на свет, — заметила Марина. — Совсем. Ни положительный, ни отрицательный фототаксис.

— Они слепые, — подтвердил Илья. — Абсолютно. Глаз нет и никогда не было. Смотри, вся сенсорика на щупальцах.

Мне хотелось остановиться. Присесть. Подумать. Осознать масштаб того, что мы видели. Изолированная экосистема, существующая автономно на глубине полутора километров, с собственной растительностью, фауной, пищевой цепочкой. Открытие, которое перевернуло бы биологию, геологию, всё.

Денис, шедший позади Ильи, то и дело останавливался и оглядывался, словно пытаясь охватить всё разом.

— А сколько лет этому месту? — спросил он вполголоса, обращаясь, кажется, ко всем сразу.

— Стена, которую пробил Митрич, — ответил Илья, не оборачиваясь, — минеральная корка на срезе выглядит как вторичный кальцит, но я таких скоростей роста не встречал. В обычных пещерах натёки растут на миллиметры в год, а иногда быстрее. А здесь всё иначе. Вода в этом зале насыщена сероводородом и углекислотой. Короче, она кислая, агрессивная. Она не столько наращивает кальцит, сколько травит его. Рост идёт, но на порядки медленнее, чем в нормальных карстовых системах. Микрон за десятилетие, может, меньше. Если вся эта корка наросла в таком режиме, то ей не меньше полутора-двух сотен миллионов лет. Верхняя юра, может, начало мела. Динозавры только начинали доминировать.

— Двести миллионов, — повторил парень, и его голос прозвучал так, будто он пытался вместить эту цифру в голову и не мог. — Это же триас, да? Динозавры ещё только появлялись.

— Если быть точным, ранние динозавры появились около двухсот тридцати миллионов лет назад. Но да, примерно та эпоха. На поверхности Земли тогда существовал единый суперконтинент Пангея. Климат был жарким и сухим, океан Тетис только начинал раскрываться. А здесь, внизу, эта полость уже могла существовать и уже могла быть запечатана.

— Получается, эти организмы старше динозавров?

— Если изоляция действительно настолько древняя, то да. Они развивались параллельно всей остальной жизни на Земле, не зная о ней. Здесь не было ни мел-палеогенового вымирания, ни ледниковых периодов, ни появления млекопитающих, ни человека. Ничего. Только темнота, тепло и химия.

Денис замолчал. Я видел, как он переводит взгляд с одного стебля на другой, с одной бледной многоножки на следующую, и в его глазах стоит то выражение, которое бывает у людей перед картинами в музее, когда масштаб увиденного превышает способность осмыслить.

— Живой заповедник, — пробормотал он наконец. — Капсула времени.

— Была, — поправил Илья. — Пока Митрич не вышиб пробку.

Но лично я не мог думать об этом, о масштабах. Потому что где-то здесь Горохов и его ребята, и каждая минута промедления могла стоить им жизни.

— Ищем следы, — скомандовал я. — Марина, включи дальномер. Ориентируемся по стенам.

— Да толку здесь от него, — буркнула супруга.

Но следы нашлись только через полчаса. Примятые стебли, отпечатки ботинок в мягкой почве, срезанный ножом гриб. Митрич вёл группу вниз, к источнику тепла. Логично. Он бы хотел увидеть термальное озеро, если оно тут имелось. Любой спелеолог хотел бы.

Мы шли по их следу. Растительность, если это можно назвать растительностью, густела. Стебли стояли плотнее, выше. Их шляпки смыкались над головой, образуя подобие полога. Капли мутной жидкости срывались сверху и шлёпали по каскам. Видимость упала до десяти метров, несмотря на мощные фонари. Свет вязнул в молочно-белой массе стеблей, отражался, рассеивался, лишая ориентации.

Тварей стало больше. Мелкие многоножки сновали повсюду. Более крупные, безглазые «мыши» иногда перебегали тропу перед нами. Один раз мимо моей ноги скользнуло что-то длинное, плоское, похожее на пиявку, только толщиной в три пальца и длиной в добрый метр. Оно скрылось под побегами раньше, чем я успел рассмотреть.

Я начал замечать, что мелкая фауна реагировала на нас, но не на свет, а на вибрацию. Когда мы останавливались и стояли неподвижно, существа подползали ближе, подбирались к ботинкам, к мешкам, ощупывали щупальцами. Стоило сделать шаг, топнуть, они мгновенно испуганно рассыпались.

— Сейсмосенсорика, — проговорила Марина. — Как у пауков. Чувствуют колебания грунта.

— Потрясающе, — буркнул Артур. — Могу я сосредоточиться на том, чтобы не наступить на эту дрянь?

Одна из «мышей», безглазое существо с ресничными щупальцами, подобралась к ботинку Марины и замерло, ощупывая подошву длинными отростками. Супруга не двигалась, наблюдая. Щупальца скользили по резине, по шву, по застёжке, как пальцы слепого, читающего шрифт Брайля. Потом существо развернулось и уползло, оставив на ботинке влажный след.

— Оно пыталось понять, что это такое, — тихо проговорила Марина. — Тактильная разведка. Оно никогда раньше не встречало резину, металл, нейлон. Для него мы так же чужды, как оно для нас.

— Хочется верить, что оно пришло к выводу, что мы несъедобны, — заметил Артур.

Никто не засмеялся.

Чем глубже мы погружались в этот подземный сад, тем разнообразнее становилось то, что нас окружало. Стебли здесь росли не только из почвы, но и из стен, горизонтально, наклонно, под немыслимыми углами, цепляясь за камень присосковидными корнями и вытягивая свои восковые тела навстречу невидимым потокам тёплого воздуха. Между крупными формами, теми, что с мясистыми шляпками, пробивались совсем другие организмы, тонкие, нитевидные, собранные в пучки, похожие на пряди спутанных волос. Они свисали с потолка и с верхних ярусов стеблей плотными занавесями, и когда мы проходили мимо, задевая их, нити мягко обвивались вокруг рук и каски, липкие, чуть тёплые, оставляющие на ткани комбинезона влажный белёсый след.

На уровне колен между побегами расстилались плоские, блинообразные наросты, гладкие сверху и рыхлые снизу, пронизанные сетью тонких канальцев, через которые сочилась мутноватая жидкость. Они напоминали гигантские лишайники или, скорее, плодовые тела каких-то слизевиков, только размером с обеденную тарелку и толщиной в ладонь. Когда Артур случайно наступил на один из них, нарост лопнул с мягким чавкающим звуком, и изнутри вырвалось облачко спор, мелкая взвесь, повисшая в воздухе светящимся в луче фонаря туманом.

— Не дышите этим, — предупредил Илья, прикрыв нос рукавом. — Мало ли что.

Мы обошли россыпь странных растений стороной, стараясь не задеть ни один, но их становилось всё больше. Они покрывали почву сплошным ковром, и приходилось буквально выбирать, куда ставить ногу.

Фауна тоже менялась. Помимо многоножек и безглазых «мышей», здесь обитали существа, которых я не мог отнести ни к одной знакомой группе. По стеблям ползали плоские, листовидные организмы размером с детскую ладонь, с волнистыми краями и студенистым, полупрозрачным телом, сквозь которое просвечивала ветвистая сеть тонких сосудов. Они передвигались, ритмично сокращая края, как каракатицы, оставляя за собой блестящие полосы слизи. На нижней поверхности крупных шляпок копошились мелкие, с ноготь, бледно-розовые создания, похожие на клещей, только с длинными перистыми придатками, которыми они, по-видимому, фильтровали влагу, стекающую по шляпке.

— Руслан, посмотри, — прошептала Марина, останавливаясь.

Она указала фонарём вверх. Я поднял голову и не сразу понял, что вижу. В воздухе, в тёплом восходящем потоке, медленно парили какие-то мелкие существа. Десятки, может быть, сотни. Они не летели в привычном смысле слова, а скорее плыли, покачиваясь, как медузы в воде, расправив тонкие, перепончатые лопасти, похожие на крылья одуванчикового семечка. Их тела, не крупнее виноградины, слабо мерцали в свете фонаря, отражая его тусклым, молочным блеском.

— Они используют конвекцию, — тихо проговорила Марина. — Горячий воздух поднимается от источников, и они парят в нём. Как планктон в океанском течении. Только здесь вместо воды воздух.

— Воздушный планктон, — удивился Денис.

— Не трогайте их, — предупредил Илья. — Мы понятия не имеем, чем они могут быть покрыты.

Но было поздно. Одна из парящих тварей, то ли привлечённая теплом наших тел, то ли просто подхваченная неудачным потоком, спикировала вниз и врезалась прямо в Марину. Перепончатые лопасти захлопнулись, как лепестки ловушки, и существо вцепилось ей в волосы, выбившиеся из-под баффа над правым ухом. Марина вскрикнула, коротко, резко, скорее от неожиданности, чем от боли, и дёрнула головой в сторону, пытаясь стряхнуть.

— Стой, не дёргайся! — крикнул я.

Тварь запуталась в рыжих прядях и судорожно сокращалась, цепляясь перепонками. Вблизи я разглядел мелкие, крючковатые выросты на кончиках лопастей, которыми она держалась за волосы, и маслянистое, полупрозрачное тело, внутри которого пульсировало что-то тёмное.

Рукой в перчатке я подцепил тварь двумя пальцами у основания, там, где лопасти срастались с телом, и осторожно отодрал. Крючки отпустили волосы с тихим треском, как расстёгиваемая липучка. Существо забилось в моих пальцах, холодное и скользкое, и я швырнул его в сторону, в заросли стеблей. Оно шлёпнулось на побег, расправило помятые лопасти и замерло, будто оглушённое.

Марина прижала ладонь к уху, куда вцепилась тварь. Её глаза были расширены, на щеках выступил румянец.

— Что это за дрянь? — скривилась она от омерзения.

— Не знаю. Не поранила?

— Да вроде нет.

— Дай посмотрю.

Супруга убрала руку. На коже за ухом осталось небольшое красное пятно, но без прокола, без крови. Просто раздражение от крючков.

— Нет. Просто напугала до чёртиков.

— Заправь волосы, — указал я. — Полностью, под бафф. Не оставляй ничего открытого.

Она торопливо убрала пряди, натянула бафф до самых бровей. Руки её слегка дрожали.

— Мне одному кажется, — произнёс Артур, провожая взглядом парящих тварей над нашими головами, — или эта пещера становится всё более и более гостеприимной с каждым шагом?

Никто не ответил. Мы двинулись дальше, инстинктивно пригибаясь под мерцающим облаком воздушного планктона, стараясь не задевать свисающие нити и не наступать на блинообразные наросты, в мире, где каждый квадратный метр был занят чем-то живым, слепым, чужим и совершенно непредсказуемым.

Мы спустились ещё метров на сто. Температура перевалила за двадцать пять. Я снял верхнюю часть комбинезона и шёл в нижнем слое термобелья, мокром насквозь. Пот заливал глаза. Дыхание давалось тяжело, воздух, перенасыщенный влагой и газами, садился на бронхи.

— Неужели такая влажность была в прошлом нашей планеты? — спросил Денис.

— Всё возможно, — неопределённо пожал плечами Док.

— Да уж, трудновато было бы жить людям, если бы они появились тогда.

— Но они не появились.

Внезапно наша группа вышла на берег.

— Смотрите!

Термальное озеро. Нет, не озеро. Озёра. Три или четыре водоёма, раскинувшихся на дне зала, разделённых невысокими каменными перемычками. Вода в них, тёмная, с зеленоватым отливом, слабо дымилась. Температура на поверхности, судя по пару, градусов сорок, может, пятьдесят. У дальнего края самого большого водоёма из расщелины в стене с тихим шипением вырывался поток, и вода вокруг него бурлила, выбрасывая пузыри сернистого газа.

По берегам озёр растительность достигала максимума. Стебли здесь вырастали до трёх метров, шляпки их раскрывались до полуметра в диаметре и источали густой, приторный запах, от которого слезились глаза. Субстрат под ногами хлюпал, тёплая вода сочилась из-под каждого шага.

И здесь, на берегу ближайшего озера, мы нашли следы группы Митрича. Вернее, то, что от неё осталось.

Сначала я увидел каску. Оранжевую, «Petzl Vertex», с наклейкой клуба «Перово-Спелео» на затылочной части. Она лежала у воды, на боку, ремешок расстёгнут. Фонарь на ней разбит, от диода остался только металлический корпус, смятый, будто его сжали плоскогубцами.

— Стоять, — скомандовал я.

Все замерли. Я посветил вокруг каски. Земля изрыта. Глубокие борозды в мягком субстрате, кровь, уже потемневшая, впитавшаяся в волокнистую почву, но отчётливо различимая. Много крови. Рядом валялись обрывки комбинезона, жёлтого, размера XL. Митричев размер.

— Не подходите, — предупредил я, но Илья уже присел рядом, надел перчатки и осторожно приподнял обрывок ткани.

Под ним обнаружился нагрудный карабин, цепочка от свистка и маленький «Garmin» GPS-навигатор в непромокаемом чехле. Бесполезный на такой глубине, но Митрич всегда таскал его с собой.

— Кэп, — тихо позвал Илья.

Я подошёл. Он указал фонарём чуть левее, в заросли стеблей у воды.

Там лежало тело. Не Митрича. Кого-то из молодых. Определить было трудно, потому что от человека осталась примерно половина. Нижняя часть туловища, ноги в ботинках, обвязка с жумаром и спусковым устройством. Всё выше пояса, примерно до груди, отсутствовало. Не оторвано, не отрезано, а съедено. Рёбра торчали из раскрытой грудной клетки, белые, чистые, без единого клочка мышечной ткани. Внутренние органы вынуты. Кожа по краям раны свисала бахромой, покрытой подсохшей слизью. По трупу ползали какие-то мелкие насекомые, залезая внутрь, проползая мимо.

Денис отвернулся и согнулся пополам. Я услышал, как его вырвало. Звук отразился от далёких стен гулким, влажным эхом.

— Тише, — прошипела Марина.

Денис закашлялся, зажал рот рукой, выпрямился. Его лицо потеряло всякий цвет. Артур стоял неподвижно, глядя на останки. Его тело напряглось, кулаки сжались.

Илья осматривал останки с профессиональной внимательностью, которая в этих обстоятельствах казалась почти нечеловеческой. Он наклонился, посветил фонарём на край раны, на рёбра.

— Следы зубов, — произнёс он ровным голосом. — Или… нет. Не зубов. Скорее, радула. Как у моллюсков. Мелкие, частые, параллельные бороздки на кости. Что бы ни питалось, оно соскребало мягкие ткани с костей, как рашпилем.

У меня свело желудок. Я сглотнул горькую слюну, заставляя себя дышать ровно.

— Ищем остальных, — приказал я. — Не разделяемся. Идём цепочкой, дистанция вытянутой руки.

Мы нашли второго метрах в тридцати, ближе к озеру. Девушку. Лену Самойлову, единственную женщину в группе Митрича. Я знал её. Рекомендовал. Двадцать два года, третий курс геологического.

Она лежала в воде, наполовину погружённая. Лицо под водой, волосы расплывались вокруг головы тёмным нимбом. Правая рука вытянута вперёд, пальцы вцепились в камень на берегу. Она пыталась выбраться. Не выбралась. Её спина, от поясницы до лопаток, представляла собой одну сплошную рану, обнажённое мясо, покрытое той же подсохшей слизью. Комбинезон содран вместе с кожей. Позвоночник виднелся белой ниткой среди багрового месива.

— Господи!

Марина отвернулась. Я положил руку ей на плечо. Она не отстранилась, но и не подалась навстречу. Просто стояла, дышала, глядя в темноту.

Третьего нашёл Артур. Он лежал в зарослях, в позе эмбриона, целый, но мёртвый. Никаких внешних повреждений, только лицо. Его лицо застыло в выражении абсолютного покоя. Глаза закрыты, губы чуть приоткрыты, словно он уснул. Мышцы расслаблены. Ни следа борьбы, ни царапины.

Док присел рядом, сгоняя с лица трупа мерзкую многоножку, которая скользнула в рот, исчезнув внутри, после проверил пульс на шее, потом отрицательно покачал головой.

— Мёртв. Давно.

Он оттянул воротник комбинезона. На шее, чуть ниже уха, обнаружилось маленькое, аккуратное отверстие, диаметром с карандаш. Кожа вокруг не воспалена, не покраснела. Из отверстия сочилась прозрачная жидкость.

Илья промокнул её пальцем в перчатке, понюхал. Нахмурился. Снял перчатку, осторожно прикоснулся кончиком мизинца к этой жидкости, потом к языку. Я хотел крикнуть «не надо», но он уже отдёрнул палец.

— Сильный анестетик, — проговорил он. — Язык немеет мгновенно. И…

Он посмотрел на рану.

— антикоагулянт. Видишь, кровь не свернулась. Она текла и текла. Он не чувствовал боли. Просто истёк кровью во сне.

— Как комар, — констатировал Денис сдавленным голосом.

— Как клещ, — поправил Илья. — Только размером побольше.

Док ещё раз осмотрел рану на шее трупа, наклоняясь совсем близко и подсвечивая маленьким медицинским фонариком.

— Знаете, что интересно, — проговорил он, ни к кому конкретно не обращаясь. — Я сейчас более внимательно разглядел. Прокол сделан точно в яремную вену. Не рядом, не приблизительно, а именно в вену. Предполагаю, существо, которое это сделало, чувствует пульсацию крови через кожу. Оно находит сосуд по вибрации. Как москит, только москит использует инфракрасное зрение и химические рецепторы. А это, судя по всему, только механорецепцию. Чистая вибрация. Пульс жертвы для него как маяк.

Он выпрямился и посмотрел на нас.

— Поэтому третий не сопротивлялся. Яд отключил страх, боль, волю. Сердце продолжало биться, перекачивая кровь наружу, а человек лежал и улыбался. Идеальная стратегия для хищника, который не может позволить себе борьбу с крупной добычей. Не убивай, а успокой. Не рви, а соскребай. Терпение, помноженное на химию.

— Хватит, — попросила Марина. — Я поняла.

— Мне тоже вполне достаточно деталей, — поддержал Артур.

Четвёртого, Севу Полунина, чей рюкзак мы нашли выше, обнаружить не удалось. Митрича тоже. От него остались только каска, обрывки одежды и навигатор. Я подобрал навигатор, сунул в карман. Потом огляделся.

— Уходим, — приказал я.

— Куда? — спросил Артур.

— Наверх. Прямо сейчас. Мы нашли то, что искали. Возвращаемся, вызываем помощь, экстренную эвакуацию. Здесь есть что-то, что убило пятерых подготовленных спелеологов. Нам нечем с этим бороться.

— Мы даже не видели, что это, — возразил Артур.

— И видеть не хочу.

— Руся прав, — тихо проговорила Марина. — Надо выбираться. Сюда должна опуститься подготовленная группа учёных.

Мы повернули назад. Пошли быстро, насколько позволяла местность. Стебли хлестали по рукам и лицу, мягкий грунт чавкал под ногами. Я шёл первым, считал шаги, пытаясь удержать в голове направление к пролому. Марина шла второй, держась за лямку моего рюкзака. За ней Илья, Денис, Артур.

Мы прошли минут десять, когда Денис остановился.

— Тихо, — прошептал он. — Слышите?

Мы насторожённо замерли. Сначала ничего. Тишина. Капель. Бульканье далёкого источника. А потом я услышал. Мягкий, влажный, скользящий звук. Как если бы кто-то протащил мокрый мешок по камню. И ещё один. И ещё. Звуки доносились справа, из густых зарослей, метрах в пятнадцати. Что-то двигалось. Что-то большое.

Я выключил фонарь, уже потом понимая тщетность этого действия, так как местные обитатели не реагировали на свет. Жестом показал остальным. Один за другим лучи погасли. Темнота сомкнулась мгновенно, тотальная, физически давящая, без единого фотона. Я не видел собственной руки перед лицом.

Звук приближался. Влажное скольжение. Шорох раздвигаемых стеблей. И новый звук, тихое, ритмичное щёлканье. Как кастаньеты. Или как быстрое постукивание ногтем по стеклу.

Рука Марины нашла мою. Её пальцы ледяные, несмотря на жару. Она сжала их так, что у меня захрустели суставы. Мы стояли в абсолютной тьме, в чужом, невозможном подземном лесу, на глубине полутора километров, рядом с останками людей, которых мы знали, и слушали, как к нам подбирается нечто.

Звук замер. Совсем рядом, метрах в пяти. Я ощутил движение воздуха, слабый, тёплый поток, как если бы кто-то выдохнул.

Молчание. Секунда. Две. Три. Щёлканье возобновилось, быстрее, нервнее. А потом стебли рядом со мной качнулись, и я почувствовал прикосновение к плечу. Мягкое, влажное, невесомое, как если бы по коже провели мокрой тряпкой. Оно длилось секунду, может, две. Потом убралось.

Существо отодвинулось. Скольжение, щёлканье, треск стеблей, всё дальше, дальше, пока не растворилось в тишине.

Никто не двигался ещё минуту. Наконец я включил фонарь.

Луч выхватил примятые стебли. На моём плече осталось мокрое пятно. Бесцветная, вязкая слизь. Илья посмотрел на неё, посмотрел на меня.

— Не трогай, — предупредил он. — Дай мне.

Он промокнул слизь марлевой салфеткой, убрал в пакет. Потом осмотрел мою кожу через расстёгнутый ворот.

— Прокола нет. Оно тебя… ощупало.

— Побежали, — сказал Артур.

— Нет, — ответил я. — Не бежим. Идём спокойно. Возможно, оно реагирует на вибрацию. Бег по этой почве, это, как я подозреваю, звонок на обед.

Мы пошли. Медленно, ставя ноги на носок, стараясь не хрустнуть, не чавкнуть, не задеть стебель. Каждый шаг давался усилием воли. Тело требовало бежать. Мозг рисовал образы того, что осталось от Лены Самойловой, от безымянного парня с обглоданными рёбрами. Инстинкт выживания вопил о бегстве, а я давил его, как давят рвотный рефлекс, мышечным усилием, стиснув зубы.

Двадцать минут мы шли к пролому в полной тишине. Самые длинные двадцать минут в моей жизни.

Мозг мысленно дорисовывал тварь, которая коснулась меня в темноте. Я в который раз себя выругал, что выключил фонарь. Сейчас бы имел хотя бы представление, с чем мы вообще имеем дело. Но тогда, признаться честно, немного растерялся и действовал на инстинктах, как с обычным животным.

***

До пролома мы добрались без каких-либо происшествий. Я посветил внутрь дыры. Галерея, по которой мы пришли, тянулась вверх, в знакомую, нормальную, привычную пещеру. Известняк. Сухая глина. Холод.

Марина пролезла первой. За ней Денис, Илья. Я пропустил Артура и полез последним. Уже протискиваясь через рваные края пролома, я оглянулся, наводя фонарь в зал. И увидел это.

Оно стояло метрах в двадцати, между стеблями. Стояло, хотя это слово не совсем подходило. Оно возвышалось на четырёх, нет, на шести, нет, я не мог сосчитать, на множестве длинных, суставчатых конечностей, тонких, как удилища, и полупрозрачных, с видимой внутренней структурой, волокнами мышц, пульсирующими сосудами. Тело, если так можно назвать центральную массу, имело форму сплюснутой капли, около метра в длину, студенистое, с перламутровым отливом, сквозь полупрозрачную оболочку которого просвечивали тёмные внутренние органы. Головы как таковой не различалось, но передняя часть тела сужалась в вытянутое рыло, усеянное мелкими подвижными выростами. Ресничками. Антеннами. Они шевелились, подрагивали, ощупывая воздух. Глаз не имелось.

Существо не двигалось. Оно стояло, направив рыло в мою сторону, и его реснички мелко дрожали. Щёлканье, которое мы слышали раньше, исходило от его конечностей. Суставы тихо потрескивали при каждом микродвижении.

Я заставил себя смотреть. Профессиональная часть мозга, та, что работала отдельно от страха, фиксировала детали. Конечности, шесть или восемь, считать было трудно, росли из боковых частей тела симметрично. Каждая состояла из трёх сегментов, соединённых шарнирными суставами, покрытыми хитиновыми на вид чехлами, более тёмными, чем остальное тело. Концы конечностей оканчивались расширениями, похожими на присоски или на подушечки пальцев, с мелкими крючковатыми выростами по краям. Вот почему оно могло двигаться по стенам. Вот почему оно не нуждалось в горизонтальном полу. Студенистое тело, центральная масса, не имело видимого рта, но нижняя часть рыла, та, что была ближе к земле, казалась более тёмной, более плотной, с продольной складкой, из которой сочилась слабая нить бесцветной слизи. Может быть, это и был рот. Может быть, там скрывалась та самая радула, следы которой Илья нашёл на костях.

Я смотрел на него три секунды. Может, пять. Потом спешно протиснулся через пролом и выпал на ту сторону, в галерею, на пол, обдирая руки о камни.

— Что? — спросила Марина.

— Вперёд, — скомандовал я. — Быстро, но тихо.

— Что там?

— Без вопросов. Всё потом.

Мы пошли по галерее вверх. Первые сто метров я оборачивался каждые пять шагов. Пролом остался позади, тёмная дыра в красно-бурой стене. Ничего из неё не показывалось.

— Так что ты видел, Кэп? — спросил Илья.

— Не знаю, — честно признался я. — Может, паук. Может, что-то другое. Вот только размеров оно было приличных. Совсем не мелкое насекомое.

Как мог, подыскивая слова, я описал гадину.

— Ты думаешь, оно сожрало группу Митрича?

— Всё возможно. Понятия не имею. По крайней мере, эта дрянь выглядит опасно.

После этих слов наступила тишина, в которой были слышны наши шаги и дыхание. Я вновь и вновь мысленно возвращался к увиденному, пытаясь анализировать, но безуспешно.

— А может, их там много? — спросил Денис через несколько минут, когда мы шли по наклонной галерее.

— Может, — ответил я.

— Сколько?

— Откуда я знаю, Дэн? Мы видели одну особь. Одну. Это не значит, что она одна. Экосистема такого размера может поддерживать популяцию хищников. Небольшую, но достаточную для воспроизводства.

— А если их десятки?

— Тогда нам стоит двигаться быстрее и тише.

Парень не стал продолжать расспросы. Но я заметил, что с этого момента он начал чаще оглядываться и ступал заметно осторожнее, каждый раз проверяя, куда ставит ногу, прежде чем перенести вес.

Наконец, на минус тысяче двухстах пятидесяти Марина остановилась.

— Руслан.

— Что?

— Сифон. Нам нужно пройти сифон. Ты не забыл?

Я выругался сквозь зубы. Проклятый сифон. Пятнадцать метров затопленного лаза. По нормативам на группу положено два автономных дыхательных аппарата. Но наш запасной «Драгер» остался наверху, на базе. При проверке у него потравил клапан выдоха, и Илья запретил брать его вниз, пока не заменим уплотнитель. Заменять было некогда, так как каждая минута работала против Митрича. Тогда я принял решение идти только с одним. Теперь оно аукалось нам. Значит, так: артуровский ребризер плюс аварийные баллончики у каждого. Проход занимает секунд тридцать-сорок, воздуха хватает с запасом. Но это означало по очереди, по одному, и тот, кто ждёт, стоит на месте, создаёт вибрацию дыханием, сердцебиением, собственным существованием.

— Артур, идёшь первым, протягиваешь ходовой. Потом Марина, Денис, Илья, я последним.

Артур кивнул. Его руки двигались быстро, привычно застёгивая клапаны, проверяя давление. Лицо сосредоточенное, белое. Страх добрался и до него, но под водой ему будет лучше. Вода для Артура то же, что скала для меня, родная среда.

Он нырнул. Мы ждали. Сифонная лужа перед нами тихо плескалась, круги расходились от места погружения и медленно угасали.

Марина нагнулась ко мне.

— А если эта штука пролезет через пролом…

— Пролезет, — ответил я. — Оно двигается как паук. Пролом достаточно широк.

— И через сифон?

Я немного подумал, прикидывая.

— Не знаю. Оно живёт возле термальных озёр. Скорее всего, плавает. Или просто не дышит воздухом. Чёрт. Я понятия не имею.

Марина закрыла глаза. Открыла.

— Нам конец?

— Нет, — ответил я. — Пока нет.

Из воды показалась рука Артура. Большой палец. Проходимо.

— Вперёд! Вперёд! Не спим!

По-хорошему, перед сифоном надо было раздеться, упаковать сухое в гермомешки и одеваться на той стороне. Но время, которого у нас не было, сжималось в точку. Я посмотрел на Марину. Она поняла без слов, отмахнулась, сняв лишь обувь.

— Некогда.

Жена, натянув маску, полезла в воду прямо в комбинезоне. Я считал. Двадцать пять, двадцать шесть, двадцать семь… На тридцати секундах с той стороны раздался кашель. Прошла.

Денис. Он встал у воды и не двигался. Его тело мелко дрожало, от плеч до коленей, будто по нему пропустили слабый ток. Пальцы, которыми он держал маску, ходили ходуном.

— Дэн, — тихо позвал я. — Посмотри на меня.

Он повернулся. Глаза расширены, зрачки почти сожрали радужку.

— Ты прошёл этот сифон два часа назад. Ничего не изменилось. Тридцать секунд. Ходовой конец в руке. Считаешь до тридцати и выныриваешь. Давай.

Он нырнул. Его ноги судорожно дёрнулись, плеснув водой, и исчезли. Тридцать секунд. Тридцать пять. Сорок. Я успел задержать дыхание, готовясь лезть за ним, когда с той стороны донёсся слабый голос Артура: «Вытащил! Нормально!»

Илья молча надел маску и нырнул. Двадцать восемь секунд.

Моя очередь. Я стоял один на этой стороне сифона, в тесном, влажном каменном мешке, и слушал тишину. Ничего. Ни щёлканья, ни скольжения. Может, оно не пошло за нами. Может, как бы это не звучало страшно, его устроили останки группы Митрича. Может, ему незнакомый запах людей и жёсткая ткань комбинезонов показались несъедобными.

«Проклятие».

Я нырнул. Вода ударила в лицо, ледяная после жары термального зала. Мутная взвесь залепила стекло маски. Пальцы нащупали ходовой конец, верёвку-шестёрку, натянутую Артуром от камня к камню. Я подтягивался, работая руками, как по горизонтальным перилам. Потолок сифона низкий, каска скребла по камню. Десять секунд, пятнадцать, двадцать. Я почувствовал, как верёвка пошла вверх, потолок поднялся, и моя голова пробила поверхность.

Воздух. Холодный, чистый, пахнущий привычными запахами. Четыре пары рук вытащили меня на сухое.

— Все целы? — спросил я, откашливаясь.

— Все, — ответил Илья.

— Всё, обуваемся, и вперёд.

Мы двигались вверх. Время не имело никакого значения. Оно просто исчезло, растворившись. Минус тысяча двести, минус тысяча сто, минус тысяча. Колодец за колодцем, перестёг за перестёгом. Жумар щёлкал на верёвке, кулачок скользил вверх, я переносил вес на педаль, выпрямлял ногу, подтягивал кроль. Рутинное движение, отработанное тысячи раз, но сейчас каждый щелчок отдавался в моём сознании ударом гонга. Звук. Вибрация. Верёвка передаёт колебания по всей длине, от точки закрепления наверху до самого низа.

На минус девятистах Денис нашёл в себе силы подключиться к проводному телефону, который мы оставили при спуске. Он крутил ручку индуктора, прижимая трубку к уху. Его лицо менялось: напряжение, ожидание, облегчение.

— Поверхность! — выдохнул он. — Слышу! Базовый лагерь на связи!

— Дай мне, — взял я трубку.

Шипение, треск, и далёкий, как из другой галактики, голос Коли Чернова, нашего координатора на поверхности.

— Шадрин, приём! Как слышно?

— Коля, слышу тебя. Срочная эвакуация. Группа Митрича погибла. Минимум трое мертвы, двое пропали без вести.

Пауза.

— Повтори, Руся. Повтори, пожалуйста.

— Группа Горохова погибла. Обнаружены останки. Подробности на поверхности. Нам нужно выбираться максимально быстро. Организуй встречную группу на минус пятистах.

— Это будет трудно. Нужно время.

И действительно, кого он может послать, если спасательная группа только одна. И это мы.

— Принял. Конец связи.

Я положил трубку. Посмотрел на остальных. Четыре бледных лица в свете фонарей. Усталость. Шок. Но мы двигались, мы шли вверх, и каждый метр приближал нас к поверхности, к дождю, к серому абхазскому небу, к жизни.

На минус восьмистах я услышал звук. Далёкий, едва различимый, из глубины, снизу. Щёлканье. Быстрое, ритмичное, как азбука Морзе. И скольжение. Влажное, шелестящее скольжение по камню.

Я остановился. Все остановились.

— Слышите? — спросил Артур.

Тишина. Капель. И опять. Щёлк-щёлк-щёлк. Ближе. Ощутимо ближе.

— Оно идёт за нами, — произнёс Денис.

Голос парня сломался на последнем слове, вильнул вверх, и он закусил губу, чтобы не дать себе кричать.

— Фонари выключить, — приказал я. — Все, кроме одного. Марина, оставь свой на минимуме. Свет им вроде бы безразличен, но хрен их разберёт. Нам нужно видеть навеску.

Четыре фонаря погасли. Марина убавила свой до тусклого красного режима. Круг света сжался до пятна в два метра.

— Идём, — сказал я. — Тихо. Максимально тихо. Жумар не щёлкает, если правильно нагружать. Кулачок переставляем плавно, без рывков.

Мы поднялись ещё на пятьдесят метров. Минус семьсот пятьдесят. До промежуточной базы с мешками Митрича оставалось совсем немного. Я считал колодцы. Два по двадцать, один по сорок, потом горизонтальный участок, потом ещё серия.

Щёлканье усиливалось. Оно отражалось от стен многократным эхом, и уже невозможно было определить, одно существо за нами или несколько. Звук приходил отовсюду, снизу, сбоку, иногда казалось, что сверху.

На выходе из очередного колодца, на узкой полке, где помещались от силы двое, Артур потерял равновесие. Его нога соскользнула с мокрого уступа, и он инстинктивно схватился за верёвку, дёрнул. Жумар лязгнул о карабин, и этот звук, резкий, металлический, разнёсся по колодцу, как выстрел.

Щёлканье замерло. На мгновение. А потом возобновилось в другом ритме, быстрее, яростнее, и я понял, что оно стало ближе. Значительно ближе. И оно двигалось не по полу. Оно двигалось по стенам.

— Быстрее, — прошипел я, и дисциплина тишины дала трещину.

Мы полезли. Уже не тихо, не аккуратно. Жумары щёлкали, педали скрипели, ботинки скребли по стене. Каждый звук отзывался в моих ушах набатом. Я подтягивался, переставлял кроль, давил ногой на педаль, и каждый мускул в теле горел. Страх гнал вперёд. За мной поднимался Денис. Я слышал его частое, сбитое дыхание и мелкое лязганье карабинов.

Минус семьсот. Горизонтальный участок, меандр, где нужно идти, а не подниматься. Марина шла первой, и её тусклый красный фонарь плавал впереди, как болотный огонь. Стены сужались, потолок давил. Мы протискивались боком, транспортные мешки цеплялись за выступы, и каждая задержка отзывалась паникой.

Щёлканье отстало. Может, существо замедлилось в узком меандре. Может, потеряло нас.

На промежуточной базе, у нетронутых мешков Митрича, я скомандовал привал. Пять минут. Дольше нельзя.

Мы сидели в темноте, в красном пятне Марининого фонаря. Пили воду, особо не разговаривая. Дышали.

Илья подсел ко мне.

— Нужно поговорить, — прошептал он.

— О чём?

Док расстегнул свой медицинский бокс, достал блокнот в непромокаемой обложке. Открыл, показал мне записи, нацарапанные спешно карандашом. Я щурился в тусклом свете.

— Ну и чё это?

— Слюна, — указал он на пакетик со слизью, которую снял с моего плеча. — Я не могу анализировать её здесь. Но судя по мгновенному анестезирующему эффекту и тому, что я видел на трупах, это мощнейший коктейль. Анестетик, антикоагулянт, возможно, миорелаксант.

— К чему ты ведёшь, Док?

— Третий труп. Парень без внешних повреждений. Он умер не от кровопотери. Он умер от нейротоксина. Его не сожрали. Его укусили, один прокол в шею, и он просто уснул. И умер с улыбкой на лице.

Я посмотрел на него.

— Яд действует как обезболивающее?

— Гораздо сильнее. Как диссоциативный наркотик. Жертва не чувствует боли. Она чувствует покой. Эйфорию, вероятно.

Он посмотрел на свои руки.

— Ты ведь помнишь, я лизнул каплю на месте. Мизерная доза. И всё равно язык немел минут десять, и я ощущал… лёгкость. Странную лёгкость.

Я осознал, что он говорит. Илья, с его историей, с его тайным знакомством с обезболивающими, с его нужной и ненужной аптечкой, лизнул вещество, природу которого не понимал.

— Ты идиот, — сказал я ему прямо в лицо. — Тебе разве не говорили в детстве, что в рот нельзя тянуть всё что попало?

Он не возразил. Просто закрыл блокнот.

— Может быть. Но послушай, что я хочу сказать. Если кого-то из нас укусят, он не будет кричать. Он не будет сопротивляться. Он потеряет волю к спасению. И если мы увидим, что кто-то ведёт себя странно, заторможенно, спокойно, слишком спокойно, то это значит, что уже поздно.

Я сглотнул.

— Хорошо. Принято. Следим друг за другом.

Марина подсела к нам и протянула Илье фляжку с водой. Тот отпил, кивнув в благодарность.

— Док, а что ты вообще думаешь об этих тварях? — спросила она вполголоса, чтобы не потревожить Дениса и Артура, сидевших чуть поодаль. — С биологической точки зрения. Что это за организмы?

Илья потёр переносицу.

— Честно? Я понятия не имею. С тех слов, что рассказал Кэп, то анатомия не вписывается ни в один известный тип. Суставчатые конечности, как у членистоногих, но мягкое студенистое тело, как у медузы. Радула на ротовом аппарате, как у моллюсков. Нейротоксин сложного состава, который предполагает развитую биохимию. Отсутствие глаз, но невероятно чувствительная механорецепция. Такое впечатление, что оно собрало черты нескольких типов, или что оно принадлежит к типу, которого наука просто не знает.

— Новый тип? — приподняла бровь Марина.

— Не исключено. Если эта полость была изолирована сотни миллионов лет, эволюция внутри неё шла своим путём. Без конкуренции с поверхностными организмами, без массовых вымираний, без смены климата. Стабильная среда, стабильный источник энергии. Идеальные условия для того, чтобы жизнь развивалась по совершенно иным правилам.

— И что, вышла штука, которая жрёт людей?

— Она жрёт всё, что достаточно крупное и достаточно тёплое. Люди просто подвернулись. До нас в этом зале не бывало ничего крупнее тех безглазых «мышей». Мы для неё, вероятно, как шведский стол после диеты.

Супруга невесело усмехнулась.

— Ты мастер подбодрить.

— Я реалист, — ответил Илья, и на секунду мне показалось, что он цитирует Артура.

Пять минут истекли. Мы двинулись дальше.

***

Минус шестьсот. Начало большой вертикальной серии. Три колодца подряд: шестьдесят, сорок, восемьдесят метров. Самый физически тяжёлый участок подъёма. Когда мы добрались до навески первого колодца, я понял, что мы измотаны до предела. Четырнадцать часов непрерывного движения, психологический шок, адреналиновый откат. Тела работали на остатках гликогена, мышцы деревенели.

Я пристегнулся к верёвке, проверил жумар, кроль, педаль. Посмотрел вверх. Шестьдесят метров вертикали, и ствол уходил в темноту.

— Я первый, — произнёс я. — Марина за мной. Потом Денис, Илья, Артур. Дистанция десять метров. Если верёвка нагрузится больше чем на двоих одновременно, анкер может не выдержать.

Я начал подъём. Жумар, кроль, педаль, нога, перехват, жумар, кроль, педаль, нога. Ритм. Монотонный, отупляющий, спасительный ритм. Стены колодца мокрые, покрытые тонкой плёнкой конденсата. Верёвка скользила в зажимах, оставляя на перчатках мокрые следы. Десять метров. Двадцать. Тридцать.

На сорока метрах я остановился отдышаться. Перевесился в системе, опираясь спиной на стену, и посмотрел вниз. Далеко внизу мерцал тусклый красный огонёк. Марина начала подъём. За ней, ещё ниже, светился фонарь Дениса.

И ещё ниже, в самом низу колодца, в кромешной тьме, что-то щёлкало.

«Твою мать».

Я заметил, как фонарь Артура, замыкающего, метнулся вбок. Он тоже услышал. Потом его луч направился вниз, в проход, откуда мы пришли, и я увидел, как по стене, по отвесной стене колодца, из нижнего прохода выбралось существо.

С такого расстояния я различал только силуэт. Длинные, невозможно длинные конечности, цепляющиеся за мокрый камень с лёгкостью, с которой паук цепляется за обои. Студенистое тело, покачивающееся между ними. Реснички на рыле, шевелящиеся в направлении Артура.

Товарищ замер. Он висел на навеске в трёх метрах от пола колодца. Существо остановилось на стене в пяти метрах от него. Тишина. Щёлканье прекратилось. Реснички двигались, ощупывая пространство.

Артур не дышал. Я видел, как он зажал рот ладонью. Его тело висело неподвижно, как мешок с грузом.

Секунды текли. Пять. Десять. Существо качнулось вперёд, подтянуло одну конечность, переставило на новую точку опоры. Двинулось вдоль стены, медленно, но не к Кронбергу. Вбок. Мимо. Его реснички прошлись по воздуху в полуметре от Артурова ботинка и сложились, как лепестки цветка.

Оно ушло. Скользнуло по стене куда-то в боковую трещину и исчезло.

«К счастью».

Товарищ выдохнул. Я услышал этот выдох, долгий, дрожащий, за сорок метров над ним, так как даже самые тихие звуки в этих местах хорошо слышны. Потом он начал подниматься, быстро, рвано, нарушая все правила плавного хода. Жумар лязгал, верёвка дёргалась, и Марина подо мной вжалась в стену, чтобы раскачка не сбросила её.

— Тише! — прошипел я вниз.

Бесполезно. Артур лез, как одержимый. Паника захлестнула его, и удержать её не получилось бы даже мне.

Я добрался до верха колодца, перевалился на полку и лёг на живот, свесив голову вниз, ожидая Марину. Она вылезла через три минуты, серая, задыхающаяся. Я втянул её за лямку обвязки. Следом Денис. Его трясло так, что он не мог выстегнуть жумар из верёвки, и мне пришлось сделать это за него.

Артур поднялся последним. Вернее, его подняли. Он залёз на три четверти колодца и остановился. Руки отказали. Мышцы задеревенели от напряжения и адреналина.

Он лежал на камне и хватал ртом воздух. Его ребризер болтался на ремне, маска сбита на лоб. По лицу текли пот и слёзы.

— Оно… было… прямо… рядом… — выдавил он.

— Знаю, — ответил я. — Поднимайся. Ещё два колодца.

— Не могу.

— Можешь.

— Руки…

Илья присел рядом, раскрыл аптечку. Достал тюбик, выдавил мазь на ладони Артура, растёр.

— Противовоспалительное, — коротко бросил он. — Пять минут, и полезешь.

Артур закрыл глаза. Пять минут. У нас не имелось пяти минут. Но я дал их, потому что без Артура мы не пройдём следующий колодец, а тащить на себе восемьдесят килограммов мужчины по вертикали у нас не хватит сил.

Щёлканье снизу возобновилось. Тихое, далёкое. Но неуклонно приближающееся.

— Твою же мать, — выругался тихо Док. — Нашла, падла.

— Подъём, — скомандовал я.

Второй колодец, сорок метров, прошли без происшествий. Третий, восемьдесят. Самый длинный. Навеска Митрича с двумя промежуточными перестёгами, где нужно перенести жумар и кроль через анкерные точки, стоя на крохотном уступе в стене. Каждый перестёг занимает минуту. Минута полной остановки, когда ты стоишь на выступе шириной в ладонь и ковыряешься с карабинами.

Марина на этот раз пошла первой. Я смотрел, как она поднимается. Её точные движения, без единого лишнего жеста. Она помнила каждую точку навески, помнила, на каком метре уступ, на каком метре перестёг. Её память, проклятая идеальная память, работала как навигатор.

Жена прошла первый перестёг. Второй. Потом ушла за верхний край колодца.

Денис. Он поднимался гораздо медленнее. Руки его дрожали на жумаре, но он двигался. Первый перестёг. Замешкался на втором, так как пальцы не могли открыть защёлку карабина. Я видел снизу, как он стоит на уступе, тело прижато к стене, голова опущена, руки работают вслепую. Тридцать секунд. Сорок. Открыл. Перестегнулся. Двинулся дальше.

Потом Илья. Ровный, методичный, как всегда. Потом Артур, уже взявший себя в руки, мрачный, молчаливый.

Я пошёл последним. На верёвке повисло моё тело, семьдесят восемь килограммов живого веса плюс двенадцать килограммов снаряжения, и я начал подъём. Жумар-кроль-педаль-нога. Десять метров. Двадцать.

На тридцати метрах, у первого перестёга, я услышал звук снизу. Не щёлканье, а шелест. Какой-то влажный, протяжный шелест по камню, и лёгкое постукивание суставчатых конечностей о стену.

Я перестегнулся за двадцать секунд, быстрее, чем когда-либо в жизни. Правда, при этом сорвал кожу на костяшке пальца о защёлку карабина, кровь мгновенно залила перчатку, но мне некогда было думать об этом. Сейчас не до царапин. Полез выше. Сорок метров. Пятьдесят.

Второй перестёг. Я встал на уступ, и в этот момент снизу по стене колодца прошла волна движения. Я направил фонарь вниз.

Два существа. Два, мать их так, существа! Они поднимались по отвесной стене. Одно чуть выше другого, и их конечности расставлены широко, как спицы зонтика. Каждая присоска или коготь находила опору на мельчайших неровностях камня. Они двигались быстро. Гораздо быстрее меня. Гораздо быстрее любого человека на жумаре.

Расстояние между нами сокращалось. Тридцать метров. Двадцать пять. Двадцать. Я перестегнулся. Полез. Шестьдесят метров. Семьдесят.

Сверху свесилась рука Дока.

— Давай! Быстрее!

Я выстегнул жумар. Он схватил меня за лямку обвязки, потянул. Марина, Денис, Артур навалились, и меня выволокли из колодца, как рыбу из проруби. Я перекатился на спину и увидел над краем колодца, в круге красного фонарного света, как из темноты поднимается студенистое рыло, усеянное подрагивающими ресничками.

— Верёвку! — заорал Артур. — Режь верёвку!

Я выхватил нож. Полоснул по верёвке, по которой только что поднимался. «Бил», девять миллиметров, оплётка лопнула, сердцевина расползлась, и конец ушёл вниз, в колодец. Существо, лишённое опоры ходового конца, на мгновение замерло, и его конечности расширили хват, пальцеобразные отростки зацепились за камень. Оно не упало. Оно не нуждалось в верёвке. Но секундная заминка дала нам время, когда верёвка задела его и гадина отпрянула.

— Камень! — закричала Марина.

Артур подхватил рядом валявшийся камень, бросив его вниз.

— Бежим! — крикнул я, и дисциплина тишины рухнула окончательно.

Мы побежали.

***

Горизонтальный участок, меандр, узкие стены, низкий потолок. Мы неслись по нему, скользя по мокрой глине, обдирая плечи о камень, роняя мешки. Марина впереди, так как она помнила каждый поворот, каждое расширение, каждый поджим, где нужно нагнуть голову. Наш навигатор. Я за ней, слыша за спиной топот трёх пар ног и дыхание, тяжёлое, рваное, звериное. Или, скорее всего, мне просто так казалось.

Сзади, из колодца, донёсся звук, от которого волосы зашевелились на голове. Не щёлканье, а крик. Высокий, вибрирующий, ни на что не похожий. Как если бы стеклянную бутылку протащили по мокрому стеклу, только в инфразвуковом диапазоне, который ощущался скорее нутром, чем ушами. А затем показалась и сама тварь, двигаясь довольно резво.

— Оно зовёт, — выдохнул Илья. — Зовёт других.

Я не стал возражать, зовёт ли оно или просто орёт. Мы бежали, желая убраться как можно дальше отсюда, оказаться под открытым небом. Впрочем, это самое небо сейчас находилось, как Марс от Земли, так же бесконечно далеко и недостижимо.

Меандр казался бесконечным. Стены смыкались, давили с боков, и я протискивался боком, обдирая колени и локти, чувствуя, как паника подкатывает к мозгу тошнотворной волной. Впереди тяжело дышала Марина, за мной, быстро отставая, хрипел Денис, вскрикнув раз.

— Это меня коснулось! Мне кажется, оно в меня плюнуло чем-то!

— Вперёд! — рявкнул я.

Каски стучали о низкий потолок, транспортные мешки цеплялись за выступы, и каждая потерянная секунда отдавалась в висках толчком крови. В какой-то момент Артур крикнул, что видит расширение впереди. Мы выбрались из узости в зал размером с комнату, и несколько секунд просто стояли, хватая воздух ртами, как рыбы на берегу.

Минус пятьсот. Следующая серия колодцев. Здесь навеска нашей группы, свежая, проверенная мной на спуске шестнадцать часов назад. Верёвки на месте, анкера в порядке. Но колодцы. Колодцы означали остановку, означали ожидание, пока каждый поднимется и отстегнётся, означали звуки жумара и верёвки.

— У нас нет выбора, — проговорила Марина, и я кивнул.

— Максимально быстро. Я последний, как только поднимусь, режу верёвку. Замедлим их хоть на сколько-то.

Первый колодец, двадцать метров. Марина взлетела за минуту. Денис за полторы. Илья. Артур. Моя очередь.

Я поднялся, обрезал верёвку. Она упала в темноту с мягким шелестом. Ещё один ресурс, потерянный безвозвратно. Но нам не нужно возвращаться. Нам нужно только вверх.

«Вроде бы отстали, или нет?» — подумал я, гадая.

Второй колодец, тридцать метров. То же самое. Подъём, обрезка. Третий, пятнадцать. Четвёртый, сорок.

На четвёртом случилось то, чего я боялся. Денис поднимался вторым, после Марины. На половине колодца он остановился. Я видел снизу, как его силуэт на верёвке замер, повис безвольно, как тряпичная кукла. Голова откинута назад, руки вдоль тела.

— Дэн! — крикнула Марина сверху. — Дэн, двигайся!

Молчание.

«Какого чёрта у него там происходит?» — подумалось мне.

Потом его голос, тихий, странно спокойный, совершенно не похожий на тот шёпот, который я слышал от него последние часы.

— Тут хорошо, — произнёс он. — Тут не страшно. Можно просто… повисеть.

Илья рядом со мной дёрнулся.

— Нет.

Он поспешно полез вверх по верёвке, нарушая правило «один на навеске». Добрался до Дениса за тридцать секунд. Я видел, как он схватил его за воротник комбинезона, тряхнул.

— Денис! Посмотри на меня!

— Всё нормально, — блаженным голосом ответил тот. — Зачем лезть? Можно ведь остаться.

Док поднял его руку, закатал рукав. Как мне потом рассказал товарищ, на запястье, с внутренней стороны, чуть выше вены, обнаружился крошечный прокол. Тонкая струйка крови сочилась из него, стекая по предплечью и капая в темноту.

— Когда? — рявкнул Илья. — Когда тебя укусило?

— Не знаю, — улыбнулся Денис. — Может, в меандре. Что-то коснулось руки. Подумал, стебель. Не больно совсем. А может, тот плевок…

Док туго перебинтовал ему предплечье, наложив давящую повязку прямо поверх раны. Грубо поднял его лицо за подбородок, посветил фонарём в глаза. Зрачки Дениса сузились до точек.

— Эйфория, — бросил он мне вниз. — Нейротоксин. Он в системе.

— Сколько у нас?

Пауза.

— Час. Может, два. Потом, думаю, кровотечение станет неконтролируемым. Антикоагулянт разрушает тромбоциты. Он начнёт кровоточить из всех мелких сосудов.

— Подними его наверх.

Илья поднял. Буквально. Он пристегнул Дениса к своей обвязке и тащил его вверх на себе, используя собственные жумар и кроль, неся на себе дополнительные семьдесят килограммов. Я не знал, как это возможно физически, но товарищ сделал. Его лицо, когда он перевалился через край колодца, напоминало маску. Серое, мокрое, с прикушенной до крови губой.

Я поднялся последним, обрезая верёвку. Денис сидел у стены, привалившись к ней плечом. Он улыбался. На его запястье расплывалось тёмное пятно жгута, а ниже, на пальцах, блестела кровь.

— Подай мне аптечку, — приказал Илья.

Он вколол Денису что-то в плечо. Адреналин, стимулятор, может, витамин К, свёртывающий фактор. В общем, хрен его знает. Денис вздрогнул, зрачки расширились, и на его лицо вернулось выражение ужаса, мучительное, осмысленное, человеческое.

— Что… что произошло? — прошептал он.

— Тебя укусили. Ты под действием яда. Сейчас я частично нейтрализовал, но это ненадолго. Двигайся. Не останавливайся.

Денис посмотрел на своё запястье. На кровь. Его губы мелко задрожали.

— Я не хочу умирать как тот парень, — проговорил он. — С улыбкой. Не хочу.

— Не умрёшь, — сказал я. — Двигайся.

***

Минус четыреста. До встречной группы, если Колян успел её организовать, оставалось сто метров вертикали. Хотя, навряд ли. Мы выбрались из последнего колодца серии и оказались в широком горизонтальном гроте, низком, но просторном. Пол был покрыт обломками натёчной коры, хрустящей под ногами, как битое стекло.

Я прикинул. Из пяти обрезанных верёвок мы потеряли весь нижний маршрут. Даже если существа поднимались по голым стенам, а они поднимались, обрезка давала нам время, заставляя их искать путь в обход навески.

Времени хватило, чтобы остановиться и подумать.

— Дэн, — позвал я. — Ты можешь работать?

Он посмотрел на свои руки. Кровь проступала из-под жгута, стекала по пальцам. Тремор вернулся, мелкий, непрерывный. Но глаза пока живые, ясные. Стимулятор работал.

— Могу.

— Тогда слушай. Нам нужно их задержать. Не убить. Задержать. Что у нас есть?

Денис задумался. Мне нравилось, что он шевелит мозгами, а не сполз по стене в истерике. Парень крепче, чем казался.

— Репшнур. Метров двадцать, может, тридцать. Карабины, штук шесть свободных. Петли станционные. Крючья скальные, три штуки. И…

Он порылся в транспортнике.

— химические свечи. Четыре штуки. Двенадцатичасовые.

— Свечи им безразличны, — заметила Марина.

— Зато кислотные батарейки не безразличны, — ответил Денис.

Он вытащил из нагрудного кармана два аккумулятора от запасного налобника. Литиевые цилиндры, холодные и тяжёлые.

— Если замкнуть, они дадут короткое замыкание. Искра, хлопок, вибрация. Можно сделать обманку.

— Обманку?

— Они ловят вибрацию и тепло. Батарейка при коротком замыкании нагревается до сотни градусов за секунды и потом взрывается. Небольшой хлопок, но в закрытом пространстве это грохот. Они побегут на звук и на тепловой источник, а мы тем временем уйдём.

Я посмотрел на него.

— Лады. Делай.

Денис работал четыре минуты. Его пальцы, окровавленные и дрожащие, скручивали провода, зачищенные зубами, крепили батарейки к камню обрывком скотча из ремнабора, выкладывали конструкцию на полу грота, у входа в нижний колодец. Это была не ловушка, а приманка. Примитивная, кустарная, отчаянная.

— Запустится, когда я замкну вот эту проволоку, — пробормотал он, показывая на тонкий медный волосок, выведенный из конструкции. — Секунд десять до перегрева, потом ещё десять до хлопка.

— Хорошо. Уходим наверх.

Мы двинулись к следующему колодцу. Марина вела, я шёл за ней, придерживая Дениса за локоть. Илья и Артур замыкали.

На входе в колодец я оглянулся. Грот за нами тонул в темноте. Тихо. Никакого щёлканья.

— Может, мы оторвались, — предположил Артур, в голосе которого слышалась надежда.

Я не ответил. Марина не ответила. Илья не ответил. Денис молча замкнул проволоку и начал подъём.

Мы поднялись метров на пятнадцать, когда снизу донёсся звук. Не щёлканье, а скрежет. Множественный, скользящий, как если бы по каменному полу волочили десяток мокрых канатов одновременно. Не знаю даже почему у меня возникла такая ассоциация.

Потом раздался хлопок. Глухой, короткий, усиленный акустикой грота. За ним, мгновение тишины, и потом визг. Тот же стеклянный, инфразвуковой вой, только теперь от него, казалось, вибрировали стены колодца, и верёвка в моих руках дрожала, как струна.

— Лезем! — крикнул я.

И мы полезли.

***

Минус триста. Минус двести пятьдесят. Минус двести. Мы поднимались, обрезая за собой верёвки, лишая себя пути назад, но и лишая преследователей ходовых ориентиров. Не то чтобы им требовались верёвки. Они двигались по стенам. Но каждая обрезанная навеска заставляла их обходить пустые колодцы, и каждый обход давал нам минуты. По крайней мере, мне хотелось так думать, хотя я прекрасно понимал, что твари не могут мыслить, и им всё равно, есть ли верёвка или нет. А главное, гадины ориентировались по звуку.

Минут у Дениса становилось меньше. Стимулятор выдыхался. Кровь снова сочилась из прокола на запястье, жгут промок, и из-под него по руке тянулись тёмные ручейки. Его лицо приобрело восковой оттенок, губы посинели. Он поднимался на жумаре, но движения замедлились, стали вялыми, как у лунатика.

Илья поднимался рядом, на второй верёвке, страхуя. Его лицо, серое, с запавшими глазами, не выражало ничего. Профессиональная маска, за которой, я знал, плескалось отчаяние.

На перестёге у минус ста восьмидесяти Денис остановился. Его жумар застрял, кулачок заклинило на перехлёсте верёвки. Он дёрнул, без сил, без координации.

— Я разберусь, — сказал Илья, подбираясь к нему.

Денис повернул голову. Его зрачки опять сужались. Яд побеждал стимулятор.

— Илья Сергеевич, — вдруг произнёс он спокойно, ясно. — Отстегните мой жумар. Я слезу вниз.

— Нет.

— Они идут на вибрацию. Я буду создавать вибрацию. Внизу, в колодце. Стучать. Кричать. Они придут ко мне.

— Нет.

— Мне не больно. Совсем не больно. Мне хорошо.

Док схватил его за воротник. Притянул к себе. Их каски столкнулись.

— Ты, мля, гребаный недоделанный герой. Полезешь. Наверх. Понял?

Денис улыбнулся. Той же улыбкой, что на лице мёртвого парня в термальном зале. Блаженной, отрешённой, потусторонней.

— Не хочу. Тут хорошо.

Док ударил его. Открытой ладонью, по щеке. Звонко, резко. Голова Дениса мотнулась, каска лязгнула о камень.

— Двигайся! — рявкнул Илья.

Денис моргнул. Посмотрел на него. И заплакал. Беззвучно, просто слёзы потекли по грязным щекам. Но его руки снова нашли жумар, и он полез.

Мы подняли его на следующую полку. Илья перетянул жгут, вколол ещё одну дозу стимулятора. Последнюю.

— Кэп, — тихо проговорил он мне, когда Денис отвернулся. — Ещё час. Максимум полтора. Потом начнётся внутреннее кровотечение. Я ничего не смогу сделать.

Я посмотрел на часы. Минус сто семьдесят. До поверхности оставалось сто семьдесят метров вертикали и около четырёхсот горизонтали. Три-четыре часа нормального подъёма. Но проблема в том, что у нас не имелось трёх-четырёх часов.

— Мы понесём его, — сказал я, прекрасно осознавая все трудности.

— Как?

— Если надо, то на себе. Распределим вес. Привяжем к одному из нас ремнями. Второй страхует. Третий ведёт навеску.

— Это замедлит нас вдвое.

— А ты предлагаешь бросить его?

— Я этого не говорил.

— Тогда потащим.

Илья смотрел на меня долго. В его глазах промелькнуло что-то, что я не мог прочитать. Согласие, благодарность, или жалость. Ко мне.

Артур подошёл.

— Я понесу, — произнёс он.

Я посмотрел на него. Он стоял прямо, плечи развёрнуты, зубы сжаты. Не следа заносчивости, прежней бравады, игры. Человек, принявший решение. Очень тяжёлое решение.

— У меня сухой костюм, — продолжил он. — Его можно использовать как носилки, обвязать вокруг спины. Парнишка худой, так что я его вытяну.

— Ты устанешь раньше, чем…

— Я вытяну, — упрямо повторил он.

Я кивнул, не желая спорить, тратить время.

Мы привязали Дениса к спине Кронберга ремнями от транспортных мешков. Он почти не сопротивлялся. Его голова свесилась Артуру на плечо, глаза закрылись. Кровь с руки капала на пол мелкими, ровными каплями, как из неисправного крана.

Артур встал. Покачнулся под двойным весом. Выпрямился.

— Идём, — прокряхтел он.

— Идём.

***

Минус сто двадцать. Колодец семьдесят метров, самый глубокий из оставшихся. Навеска моя, свежая, утренняя. Верёвка-десятка, три промежуточных анкера, два перестёга. Я проверил верхнюю точку. Шлямбурный крюк в монолитном камне, вклеен на эпоксидку. Выдержит четыреста килограммов.

— Артур, ты первый. С Денисом. Марина страхует сверху.

Артур пристегнулся. Денис на его спине обвис мешком, голова покачивалась из стороны в сторону. Из уголка его рта стекала розоватая слюна. Кровь в слюне. Плохой знак. Внутреннее кровотечение начиналось.

Начался подъём. Жумар, кроль, педаль, нога. С двойным весом каждое движение давалось Кронбергу чудовищным усилием. Мышцы на его шее вздулись. Верёвка стонала под нагрузкой. Десять метров. Пятнадцать.

Снизу, из-за поворота меандра, послышалось щёлканье.

— Илья, наверх, — скомандовал я. — Я прикрою.

— Чем?

Хороший вопрос. Нож. Геологический молоток из транспортника. Три скальных крюка, оставшихся от Дениса.

— Найду чем. Лезь.

Док полез. Я остался один у подножия колодца. Включил фонарь на полную мощность и направил в сторону звука. Не потому, что свет мог их напугать. А потому, что мне нужно видеть.

Оно выползло из меандра. Медленно, как поток густой жидкости. Конечности перебирали по камню, присоски мягко чмокали при каждом шаге. Студенистое тело покачивалось между ними, и внутри, сквозь полупрозрачную оболочку, я различил тёмный, ритмично пульсирующий орган. Сердце? Желудок? Не знаю.

«Ну и урод», — пронеслось в голове.

За ним показалось второе существо. Поменьше. Или просто моложе.

Реснички передней твари направились в мою сторону. Оно остановилось метрах в десяти. Щёлканье прекратилось. Наступила тишина, в которой я слышал только капель, скрип верёвки под Артуром наверху и собственное дыхание.

Я сделал усилие. Медленно. Вдох через нос, четыре секунды. Задержка, четыре секунды. Выдох через рот, четыре секунды. Тактическое дыхание. Снизить пульс. Снизить температуру кожи. Стать камнем. Стать стеной. Стать ничем.

Существо качнулось вперёд. Одна конечность переступила, потом другая. Девять метров. Восемь. Семь.

Его реснички развернулись веером. Длинные, тонкие, как волосы, они медленно расправлялись, ощупывая воздух передо мной. Я чувствовал слабое движение, некий тёплый поток, который они создавали, колыша его навстречу себе, считывая температуру, химический состав, вибрацию.

Шесть метров. Пять. Я перестал дышать. Совсем. Закрыл рот. Но сердце колотилось в груди, и я был уверен, что эта тварь слышит каждый удар, чувствует каждую дрожь моих мышц. Реснички на её рыле подрагивали в такт моему пульсу. Между нами оставалось четыре метра, потом три. Я видел своё отражение в перламутровой поверхности её тела, искажённое, растянутое, как в кривом зеркале.

Существо внезапно прыгнуло. Я даже не успел заметить подготовку, не увидел напряжения конечностей. Просто мгновение назад оно стояло в трёх метрах, а в следующую долю секунды его студенистая масса уже летела на меня, выставив вперёд рыло с распущенными ресничками, которые превратились в подобие хищного венчика. Я действовал на рефлексах, на тех животных инстинктах, которые спелеология вбивает годами. Правая рука метнулась к плечевому ремню и сорвала рюкзак, одновременно с этим я выбросил его перед собой, как пожарный щит.

Удар. Тварь врезалась в рюкзак всей массой. Меня отшвырнуло назад. Спина ударилась о стену, каска лязгнула о камень, и перед глазами вспыхнули искры. Но рюкзак держал. Тридцатилитровый рюкзак из прочной кордуры, набитый железом, карабинами и молотком, спас мне жизнь. Реснички хлестнули по ткани, мгновенно найдя швы, пытаясь проникнуть сквозь нейлон к моим рукам. Я почувствовал, как одна из них скользнула по тыльной стороне ладони, влажная, горячая.

Левая рука уже сжимала нож. Не спелеологический перочинный, а нормальный, с фиксированным лезвием, который я всегда таскал на поясе. Я не думал, куда бить, так как у твари не было глаз, не было видимой головы. Я просто полоснул по ближайшей конечности, той, что пыталась обогнуть рюкзак справа.

Лезвие вошло в плоть с неожиданной лёгкостью. Студенистая оболочка разошлась под ножом, как перезрелый фрукт, и наружу хлынула жидкость. Не кровь. Густая, зеленоватая, пахнущая серой и ещё чем-то, отдалённо напоминающим муравьиную кислоту, она брызнула мне на комбинезон, на перчатки, на рюкзак. Существо издало звук. Высокий, вибрирующий, полный, как мне показалось, не боли, а скорее изумления. Оно не ожидало сопротивления. Оно не ожидало, что добыча может ранить.

Вторая конечность дёрнулась ко мне, обходя рюкзак слева. Я не успевал перехватить нож. Тогда я просто оттолкнул рюкзак вперёд, вкладывая в движение весь вес тела, и одновременно ударил ногой. Ботинок, тяжёлый, подкованный спелеологический ботинок сорок пятого размера, врезался в центральную массу твари. Ощущение было такое, словно я пнул тугой мешок с водой. Нога ушла вглубь студенистого тела на несколько сантиметров, и оболочка подалась, но не лопнула, а спружинила, отбросив существо назад.

Оно потеряло опору. Конечности, расставленные для атаки, не успели перегруппироваться. Тварь покачнулась, попыталась зацепиться за стену, но моя нога уже выбила её из равновесия. Она рухнула. Сначала за край уступа, а потом, переворачиваясь в воздухе, в темноту колодца. Я видел, как её студенистое тело мелькнуло в луче фонаря, беспомощное, растопырившее конечности, и исчезло внизу. Несколько секунд тишины, а потом глухой, влажный шлепок где-то на дне, метрах в семидесяти.

Сверху кричала Марина. Я не разбирал слов, только звук её голоса, сорванный, отчаянный. Я хотел крикнуть в ответ, что жив, что цел, но не мог отдышаться. Воздух вышибло из лёгких при ударе о стену, и теперь каждый вдох давался с трудом.

Второе существо, то, что поменьше, всё это время оставалось на месте. Оно стояло у входа в меандр, метрах в десяти, и не двигалось. Его реснички были направлены на меня, но оно не атаковало. Я видел, как подрагивают кончики его конечностей, как пульсирует тёмный орган внутри полупрозрачного тела. Оно ждало. Может быть, оценивало. Может быть, училось.

Я не сводил с него глаз. Правая рука снова нащупала нож, выпавший при ударе. Пальцы сомкнулись на рукояти, липкой от зеленоватой слизи. Я приготовился. Если эта тварь бросится, мне придётся встречать её без рюкзака, потому что тот улетел в колодец вместе с первой особью. Только нож и голые руки.

Секунды тянулись бесконечно. Капель. Дыхание. Шум верёвки наверху. Я слышал, как Артур продолжает подъём, как скрипят блоки, как Илья командует ему что-то. Марина перестала кричать, но я знал, что она там, наверху, смотрит вниз.

Существо качнулось. Я напрягся. Но оно качнулось не вперёд, а назад. Одна конечность отступила, потом другая. Реснички на его рыле медленно сложились, как лепестки цветка на ночь. Оно отступало. Медленно, плавно, не сводя с меня своего слепого рыла. Я видел, как его тело разворачивается, как конечности перегруппировываются, и вот оно уже движется обратно, в меандр, в темноту, вниз, к своим термальным озёрам.

Я не верил. Просто стоял, прижавшись спиной к стене, и смотрел, как тварь уходит. Она не боялась. Она, кажется, поняла. Поняла, что перед ней не просто жертва, а то, что перед ней хищник. Другой хищник, который кусается, который сопротивляется, который убивает. И это знание, этот опыт, оно уносило с собой, вниз, к своему миру, где не было света, не было дня и ночи, не было ничего, кроме вечной темноты и тепла земных глубин.

Щёлканье стихло. Я остался один. Совсем один, в тишине, которая казалась оглушительной после всего, что было. Руки дрожали. Ноги дрожали. Всё тело дрожало, и я позволил себе эту дрожь, потому что никто не видел. Я сполз по стене, сел на корточки, упёрся лбом в колени и просто дышал.

Сверху послышался шум спуска. Жумар щёлкал по верёвке быстро, торопливо, я слышал, как кто-то спускается, нарушая все правила безопасности, не перестёгиваясь, не думая о том, что верёвка может не выдержать рывка. Я знал, кто это. Знал ещё до того, как увидел рыжие волосы.

Марина спустилась. Не слезла, не сползла, а именно спустилась, на предельной скорости, с горящими глазами и белым, как известняк, лицом. Её ноги коснулись пола, и она отстегнула жумар, даже не глядя, и бросилась ко мне.

Я хотел что-то сказать. Что-то вроде «я в порядке» или «не надо было спускаться». Не успел. Она обхватила меня обеими руками, прижалась всем телом и замерла. Её пальцы вцепились мне в плечи, в шею, в каску, как будто она пыталась убедиться, что я цел, что я здесь, что я не исчез. Я почувствовал, как она дрожит. Не мелкой дрожью, а крупной, судорожной, которая сотрясала всё её тело от плеч до колен.

— Руслан, — прошептала она. — Руслан, пожалуйста. Пожалуйста, больше никогда. Никогда так не делай.

Она повторяла это снова и снова, как заклинание, уткнувшись лицом мне в плечо. Я чувствовал её дыхание, горячее, прерывистое, чувствовал, как слёзы катятся по её щекам и впитываются в ткань моего комбинезона. Марина никогда не плакала. За десять лет брака и пятнадцать лет знакомства я видел её слёзы дважды. На свадьбе и похоронах, когда мы потеряли ребёнка. Она была не из тех, кто плачет. Она была из тех, кто сжимает зубы и идёт дальше. И сейчас она плакала. Из-за меня.

Я обнял её в ответ. Медленно, осторожно, будто боялся сломать. Мои руки, всё ещё липкие от слизи твари, обхватили её спину, прижали к себе. Я чувствовал её позвоночник под тканью комбинезона, острые лопатки, напряжённые мышцы. И сейчас, в этот момент, она была самым живым, самым настоящим, что я когда-либо держал в руках. И все остальные проблемы, наши разногласия, сейчас казались сущей мелочью.

— Тихо, — пробормотал я. — Тихо, Мариш. Я здесь. Всё нормально. Я здесь.

Она отстранилась. Посмотрела мне в глаза. Лицо её было мокрым, красным, измазанным глиной. Никогда, ни в одной из наших экспедиций, ни в одном из наших спусков я не видел её такой. Она всегда была сильной. Всегда. Даже когда было страшно, даже когда мы оба знали, что можем не вернуться, жена держала лицо. А в последнее время вела себя ещё и довольно холодно по отношению ко мне. Но сейчас она смотрела на меня и не пыталась ничего держать.

— Я думала, всё! — воскликнула она. — Я думала, оно тебя убило, ты, чёртов дурак!

— Нет, — ответил я. — Оно попробовало. И не вышло.

Она всхлипнула. И улыбнулась. Это была слабая, кривая улыбка, но она была.

— Дурак, — повторила она. — Какой же ты дурак. Зачем ты полез замыкающим? Почему не Док?

— Потому что я командир.

— Нет. Ты мой муж.

Я не нашёлся с ответом. Просто прижал её к себе ещё раз и держал, пока её дыхание не выровнялось, пока дрожь не утихла, пока она не отстранилась сама и не вытерла лицо рукавом.

— Ладно, — произнесла она уже другим, собранным голосом. — Надо идти. Денис плох.

Я кивнул. Мы поднялись. Марина полезла первой, я за ней. Когда я последний раз оглянулся, меандр был пуст. Ни щёлканья, ни скольжения, ни ресничек. Только темнота и тишина.

***

Мы догнали группу на минус восьмидесяти, у промежуточной базы. Артур сидел на камне, бледный, мокрый, с трясущимися от перенапряжения руками. Денис лежал рядом, на расстеленном транспортном мешке. Его глаза были открыты, но зрачки снова сузились до точек. Илья менял повязку на запястье, и я увидел, что кровь уже не сочится, а течёт тонкой непрерывной струйкой. Жгут не помогал. Антикоагулянт делал своё дело.

— Долго ещё? — спросил Артур.

— Четыре колодца и горизонтальный участок, — ответил я. — Часа полтора, если без остановок.

— Он не протянет полтора, — тихо сказал Илья.

Я посмотрел на Дениса. Его лицо осунулось, кожа приобрела тот восковой, почти прозрачный оттенок, который я видел у третьего трупа в термальном зале. Но глаза, когда он встретил мой взгляд, были осмысленными.

— Кэп, — прошептал он. — Я слышал звуки. Мы отбились?

— Да.

— Хорошо, — попытался он улыбнуться. — Я рад.

— Ты дойдёшь, — попытался приободрить его я.

— Знаю.

Он не знал. И я не знал. Никто не знал. Но мы подняли его, снова привязали к спине Артура, и пошли.

Последние колодцы я помню урывками. Вертикаль тридцать метров. Вертикаль двадцать. Вертикаль пятнадцать. Каждый подъём превратился в отдельную битву, каждое движение жумара в руках Артура было маленьким чудом. Он давно перестал походить на того самоуверенного парня, который нырял в мексиканские сифоны, хвастался перед девчонками, фоткался с Сидни Суини. Теперь он был просто человеком, который тащил на себе другого человека, потому что пообещал, потому что не мог иначе.

Марина шла первой и командовала перестёгами. Илья страховал снизу. Я замыкал, оглядываясь каждые три минуты. Тишина позади нас оставалась абсолютной. Существа не преследовали.

На минус сорока я почувствовал запах. Запах дождя. Свежий, холодный, с примесью прелых листьев и сырой земли. Он просачивался сверху, сквозь трещины, сквозь толщу известняка, и я понял, что поверхность близко. Что там, наверху, всё ещё моросит октябрьский дождь, всё ещё дует ветер, всё ещё существует мир, в котором нет подземных садов и студенистых тварей.

На минус двадцати Денис потерял сознание. Илья закричал, чтобы Артур не останавливался, чтобы лез дальше, быстрее, быстрее. И мы полезли. Последний колодец, входная воронка, и вдруг, внезапно, в лицо ударил дневной свет. Серый, тусклый, сумеречный свет октябрьского вечера, но для нас он был ярче полуденного солнца.

Артур выполз на поверхность первым. С него сорвали транспортную сбрую, Дениса переложили на плащ-палатку, и Илья, упав рядом на колени, прямо в грязь, начал колдовать над ним с аптечкой. Коля Чернов, наш координатор, что-то кричал в рацию. Встречная группа, которую он поднял по тревоге, бежала к нам от базового лагеря с носилками и кислородом.

Я вылез последним. Встал на ноги. Дождь падал мне на лицо, стекал по каске, по комбинезону, смывал зеленоватую слизь и чужую кровь. Я смотрел, как суетятся люди вокруг Дениса, как медик ставит ему капельницу, как Марина, присев рядом, держит его за руку и что-то говорит, тихо, успокаивающе. Я смотрел и чувствовал странное, почти невыносимое облегчение. Мы вышли.

Воздух снаружи обрушился на меня, как холодный душ. Пронизывающий ветер нёс запахи мокрой травы, горного чабреца, сосновой смолы и ещё чего-то неуловимо знакомого, того запаха, который бывает только в горах Западного Кавказа осенью, когда буковые леса внизу начинают желтеть, а наверху, на альпийских лугах, последние цветы догорают под первыми заморозками. Я стоял и вдыхал этот воздух, и он казался мне самым чистым, самым прекрасным. После многочасового пребывания в парном, отравленном сернистыми испарениями подземном аду каждый глоток горного воздуха ощущался как глоток родниковой воды после дней в пустыне.

Вокруг расстилался Арабикский массив, серый и суровый под октябрьским небом. Облака по-прежнему лежали низко, но в разрывах между ними проглядывали далёкие вершины, подёрнутые первым снегом. На юго-западе, за хребтом, угадывалась полоска моря, тускло блестевшая в предзакатном свете. Где-то внизу, в ущелье, шумела Бзыбь. Живой мир. Нормальный, привычный, понятный мир, в котором трава растёт потому, что светит солнце, в котором дождь идёт потому, что тучи набухли влагой, в котором всё подчиняется законам, которые мы понимаем, или хотя бы думаем, что понимаем.

Через час Дениса погрузили в вертолёт. Он был ещё жив. Док сказал, что нейротоксин начал разрушаться сам, что организм боролся, что шанс есть. Слабый, но есть.

Мы остались на базе ждать утра. Сидели в большой армейской палатке, пили горячий чай из термосов и молчали. Артур спал, завалившись на спальник прямо в ботинках. Илья заполнял медицинские отчёты при свете налобного фонаря. Марина сидела рядом со мной, привалившись плечом к моему плечу, и я чувствовал, как её дыхание становится медленным и ровным.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — я ведь правда злилась. На тебя. За то, что ты согласился. За то, что не отказался. За то, что полез.

— Знаю.

— А сейчас не злюсь. Сейчас я просто рада, что ты живой.

Она взяла мою руку в свою. Её пальцы были по-прежнему холодными. Я сжал их.

— Я тоже рад, — проговорил я.

Мы сидели так до рассвета. А утром пришёл Коля Чернов и сказал, что спелеологическое сообщество уже в курсе. Что через пару дней в Абхазию прибудет международная экспедиция, с вооружённой охраной, с биологами, с оборудованием, которое может зафиксировать и изучить то, что мы нашли. Что пролом запечатают, если понадобится. Что на этот раз будут готовы.

Я выслушал его и кивнул. Мы, люди, должны были решить, что с этим делать.

Но это будет потом. Не сейчас. Сейчас же я стоял у входа в палатку и смотрел, как рассвет медленно разгорается над Арабикой. Облака поредели за ночь, и впервые за четыре дня между ними проступило небо, бледно-голубое, с розовой полосой на востоке, там, где за хребтом начинался Главный Кавказский водораздел. Свет заливал альпийские луга мягким, акварельным золотом, и мокрая трава блестела, как россыпь мелких бриллиантов. Внизу, на склонах, просыпались буковые леса. Кроны горели жёлтым, оранжевым, багряным. Ещё ниже, в долине, клубился утренний туман, из которого торчали тёмные верхушки пихт. Где-то далеко, у самого горизонта, тёмной полоской лежало Чёрное море, и над ним парили чайки, белые точки на фоне серо-синей воды.

Марина подошла и встала рядом. Она выспалась, хотя спала, наверное, часа три, не больше. Её лицо было спокойным, усталым, но уже без того белого, напряжённого выражения, которое я видел последние сутки. Она протянула мне кружку с кофе, чёрным, крепким, без сахара, как я люблю. Я взял. Кружка обжигала пальцы, и это ощущение, простое, бытовое, мирное, показалось мне невыносимо ценным.

— Коля говорит, что вертолёт с Денисом приземлился в Адлере, — сказала она. — Его перевели в реанимацию. Состояние тяжёлое, но стабильное. Врачи говорят, что антикоагулянт начал выводиться из организма. Кровотечение остановили.

— Хорошо.

— Ещё говорит, что МЧС закрывает вход в пещеру до прибытия специальной группы. Через двое суток. Пока что поставят заграждение и камеры.

Я кивнул. Посмотрел на входную воронку, едва видную отсюда, на её мокрые, обросшие мхом края, на тёмный провал, из которого поднимался слабый пар. Где-то там, на глубине полутора километров, за сифоном, за проломом в минеральной стене, в невозможном подземном саду, продолжалась жизнь, начавшаяся задолго до динозавров, задолго до рыб, задолго до всего, что мы привыкли считать живым. Существа без глаз щёлкали суставами в вечной темноте, скользили по стенам над термальными озёрами, охотились на бледных многоножек и безглазых «мышей», не подозревая о том, что над ними, за километровой толщей камня, светит солнце, растут деревья, ходят люди и летают чайки.

Они жили до нас. Они будут жить после. В своём мире, тёплом и тёмном, где время не имеет значения.

Я допил кофе, поставил кружку на камень и обнял Марину за плечи. Она прижалась ко мне, и мы стояли так, молча, глядя на рассвет над горами, на живой, яркий, прекрасный мир, который минувшей ночью мы чуть не потеряли навсегда.