Доверие

***

Нам, людям, свойственно «Очеловечивать» всё вокруг нас, особенно животных и птиц, не говоря уже о нейроинтеллекте…
Моя дочь, почти всё время спорит со мной, что её кошке, которой исполнилось, если не ошибаюсь, 18 лет (по кошачьим меркам она моя ровесница), живётся лучше, чем тем, уличным (диким), которые проживают в тех условиях максимально шесть или семь лет… По понятиям человеческого комфорта – бесперебойное наличие пищи, тёплые условия квартиры, режим «Жру и сплю», т. е. наслаждаюсь бытием безвылазно в пределах четырёх стен, казалось бы и жаловаться не на что. Но куда девать природную программу и предназначения хищника, который лишён возможности познания азарта охоты, бесконечной свободы, со всеми присутствующими издержками, как борьба за свою территорию, познания, пусть и «кошачьего материнства», воспитания своего потомства, способности выживать и т.п., которая в целом и есть их естественная жизнь, где живёт их «кошачье счастье и жизненная полнота»? Стерилизация, проводимая во имя избавления от «человеческих неудобств»…., это ли делает жизнь животного полной? Шесть или семь лет жизни на полной свободе, разве может сравниться с двадцатью годами проживания в качестве квартирного атрибута…?
Всё это, аналогично можно перевести и на человеческую жизнь, где свобода является, со всеми сопутствующими рисками, единственной незаменимой ценностью…
Но, чтобы прожить свою жизнь полноценно, нужно иметь свой круг общения, в котором главенствует Его Величество ДОВЕРИЕ, которым нужно уметь правильно распоряжаться…. Ох, как много тех, кто этого не понимает среди людей….
Я писал, как-то, что ко мне стали ежедневно прилетать голуби белого окраса оперенья, с раннего утра, стуча башкой в моё окно, требующие кормления. Большой и совершенно белый самец Бэллли, его избранница Тутти (голубка поменьше с редким хаотичным разбросом чёрных крапинок по всему телу, с перьями на ногах), Крапа – голубка с особым выражением голубиных, вечно испуганных серых глупых глаз, с частым чёрным окроплением по всему телу и….сегодня появившийся её ухажёр  - Фон - сизый крупный голубь с фиолетовым окрасом вокруг беспокойной шеи.
Постукивая в моё окно, они ждут, что оно распахнётся и на балконный предоконный бордюр высыплется их любимое пшено или рис. При этом, Бэлли и Тутти немного отступая от открывающегося окна, терпеливо ждут, когда моя высунутая, в окно, рука насыплет им,  ожидаемый корм, наградив меня, таким образом, своей величиной доверия. После этого я могу не закрывая окно, убрав руку, стоять и наблюдать за их трапезой, происходящей почти прямо под моим подбородком. Меня очень подкупает это их доверие, и после нескольких обильных кормлений, они перелетают на ветви, соседнего с окном, старого орешника с максимальной взлётной массой, махая крыльями так шумно, что создается впечатление взрыва аплодисментов. Усевшись парой на ветви, с полным желудком, они закатывая глаза, упорно борются со сном, балансируя на тонкой  ветви и пытаясь не свалиться вниз, уже спящими….
Крапа…. – это особый экземпляр, судя по странным глазам, которая не доверяет даже самой себе. Во время трапезы Бэлли и Тутти, она подлетает с их задней стороны, и наблюдает за этой парой, занимающейся обжорством, боясь приблизится к окну, где, облокотившись на свои локти, стою и наблюдаю я. Когда пара смешно перелетает на ветвь орешника, а я прикрываю окно, Крапа подскакивает к месту, где только что был корм, и убеждается, что его не осталось. Сверкнув своими глупыми глазами, она перелетает на соседнюю ветвь орешника и, крутя во все стороны своей башкой, то приподнимая её, то резко опуская, горловыми звуками, что -  то высказывает сытой паре…, сдыхая и дёргаясь от зависти…
Как-то утром, я, проснувшись, прошёл мимо окна и увидел Крапу, сидящую на бордюре моего окна, нагло заглядывающей в моё окно.
-«Я сейчас медленно открою окно и насыплю тебе пшена…» - проговорил вслух я, будто обращаясь к Крапе. – И, если ты, голодная, не доверяя мне, улетишь на дерево, то на этом мы закончим наши отношения… Тем более, что ты постоянно наблюдала, как не опасаясь меня кормились Бэлли и Тутти».
Я взял пачку пшена и подошёл медленно к окну, которое также медленно стал открывать. Крапа сделала несколько шагов назад, по бордюру и остановилась, дёргая безмозглой головой и сумасшедшими паническими серыми глазами. Я высунул руку и медленно стал сыпать пшено. В этот миг, Крапа сорвалась с места и, перелетев на дерево, развернувшись мордой к окну, уже издали, стала нервно дёргаться на ветви, импульсивно поднимая и опуская свою шею, будто не решаясь перелететь обратно. Разочаровавшись в ней, я прикрыл окно и удалился. Через пару минут, возвращаясь к окну, я увидел, как другие разновидные голуби и горлицы, спокойно клюют всё предназначенное для Крапы, отгоняя и не пуская её к корму.
Это безмозглое создание Природы, с обкуренными серыми глазами, из- за своего врождённого или приобретённого чувства страха, не позволяющего ей преодолеть чувство недоверия, даже при изнуряющем голоде, вновь осталось голодным, сидя на ветви дерева и неадекватно дёргаясь при балансировке.
На следующий день, картина почти повторилась. Крапа сидела на бордюре у окна и нагло глазела в пространство моей квартиры, вытянув свою шею вверх. Влюблённой пары голуюей, в это утреннее время, ещё не было. Я повторил свою фразу слово в слово, взял пакет с пшеном и подошёл к окну.
-«Не знаю…., - подумал я, - даже этому скудному голубиному мозгу должно быть понятно, что я не источник зла, а источник её сытости…., но только взамен на определенное доверие, отсутствие которого меня оскорбляет…, и не только со стороны животного мира…»
Медленно приоткрыв окно, я высунул руку с пакетом к бордюру. Крапа, отступая от окна хвостом назад, вдоль бордюра, балансировала на пределе «хочу жрать и лавиной беспорядочно бегающих, в глазах и движениях, сомнений».
Ничего не предвещало того, что она, вновь, когда пшено было насыпано и я убирал руку, сорвавшись с места, хлопая своими крыльями, перелетела на дерево, также приняв нервную позу на ветви и глядя в моё окно.
Мне казалось, что она ругает саму себя за свою нерешительность под громкую стонущую музыку своего голодного желудка.
-«Дура! –воскликнул я, в сердцах от разочарования.- Безмозглое создание в перьях, придурковатая в жизни, осколок несчастья с хвостом в чёрную крапинку, не способная перебороть свой страх и сомнения во имя благополучной жизни, в панике хлопающая крыльями так, будто ей в задницу засунули подожжённую килограммовую китайскую петарду…» - выстрелил тирадой я, и закрыл окно.
 Сегодня же, на верви, с утра, сидела Крапа с Фоном, который мило и нежно чистил ей перья. Учитывая, что у Крапы вообще глаза неадекватные, было непонятно, испытывала ли она от этой процедуры внимания и ухаживания удовольствие, или её гложили терзающие мутные сомнения в намерениях не менее безмозглого Фона…, который по размерам был вдвое крупнее её.
На бордюре, у окна, терпеливо восседали Бэлли и Тутти, сидящие рядом друг с другом, в ожидании своего традиционного утреннего корма.
Я взял пакет с пшеном, подошёл к окну и стал его медленно приоткрывать. Пара сделала пару шагов назад и остановилась. За всем этим, с ветви дерева, напротив окна, наблюдала вторая пара. Крапа нервно дёргалась на ветке, а её Фон, вращая своей головой смотрел то на моё окно, то недоумённо на свою подругу.
Высунув руку, я насыпал полосой большое количество пшена на бордюр, решив, что Бэлли и Тутти будут есть, почти под моим подбородком, высунутом из окна, в надежде, что к ним присоединится другая пара, видя безопасность этой процедуры.
Тутти, не обращая внимания на меня, подскочила ко мне, под мой подбородок, и стала упорно и безостановочно клевать пшено. За ней последовал и Бэлли, упираясь ей под хвост своей большой головой и клюя всё то, что оставалось между её ног. В этот момент подлетела Крапа с противоположной стороны насыпанного пшена и, к моему удивлению, клюя пшено, стала приближаться ко мне, навстречу Тутти.
«Голод строгий, но прекрасный учитель!» - подумал, я довольно улыбаясь.
В следующее мгновение, сзади Крапы подлетел и Фон, с опаской глядя по всем сторонам. Его круглые, выпученные, как пуговицы от старого пальто, глаза своим выражением кричали «Что, блин, я делаю?». Он нервно стоял, глядя на, просто жрущую, свою подругу, у которой во время клёва даже не поднималась голова, и не решался сделать даже пол шага вперёд, ближе к заду Крапы.
В общем у него, у Фона, от всего этого непривычного, сорвало пустой чердак, и, видимо, издав какой-то сигнал смертельной тревоги, который был в не диапазона моей слышимости, но понятный на птичьем языке, и в человеческой сфере звучит, как «Полундра!», он оголтело, часто хлопая крыльями, как лопухами, сорвался со своего места, страшно напугав своих сородичей, под моим подбородком, так, что сидя, вчетвером, на ветвях орешника, они в течении дня к окну не подлетали. А пшено, которое оставалось за ними, доели другие…
 Остался ли, хотя бы, след от того доверия, что было достигнуто с таким трудом и терпением, из-за чужака, вклинившегося в этот круг общения со своими понятиями и оценками ситуации и жизненным лозунгом, что  «бесплатный сыр, как и доверие, может быть только в мышеловке»…, покажут последующие дни…