ЭОС, или Этюды осеннего света

ОКНА РЕАЛЬНОСТИ

Зовы и следы…
Детство и юность – время зовов. Что-то кличет нас издали, зовёт, приглашает. И мы устремляемся вослед этим зовам, по сути, ими живём и дышим. Любовью, которая впереди; путешествиями и приключениями, которые нас поджидают в будущем; великими свершениями, от которых мы пока ещё далеки, но они непременно, непременно будут в нашей судьбе, прекрасной и волшебной.
А возраст зрелости и увядания – время следов. И как же их много! Так много, что, похоже, вся жизнь человеческая, вся жизнь земной цивилизации – одни лишь следы. От реальности остаются только они. Всё прочее исчезает, уходит, растворяется, как не бывало.
Памятники, фотографии, видеоролики и аудиозаписи; книги, написанные в далёком прошлом; письма, оставшиеся от прежних веков; музеи и архивы. Даже здания – тоже следы. Следы тех, кто эти здания проектировал и строил.
Та же картина – в природе. Лужи после дождя; побитые градом деревья; старая больная собака, что резво бегала ещё недавно…
Реальность – всего только миг. Он прошёл, ты оборачиваешься назад, но видишь только следы: табачный дым, запах женских духов, пустые бокалы… И вот оно: юность смеётся, жаждет, ликует. А старость грустит и умудрённо глядит в пустоту. 
Но есть же, должно же быть что-то, что держит всё это в едином целом! Ведь жизнь – сфера, шар, круг. Это удостоверяется нашей памятью. Она способна воссоздавать все события, все лица, все мечты и надежды. А значит, следы и отражения – это не просто следы и отражения. Они, быть может, некие указатели: «Ищи здесь!» И ты пытаешься искать – и должен, обязан найти. Потому как жизнь – вечность, а следы – её верные слуги.
К слову, отличие кино от живописного полотна состоит в том, что первое движется, а второе покоится. Это можно понять ещё и так, что кинофильмом передаётся временность, тогда как живописью – вечность. На картине ты можешь подробно рассмотреть каждую деталь, поскольку она это позволяет, она не ускользает от тебя, как в кинофильме. Каждая деталь на картине вписана в вечность, она пребывает.
Окна реальности… Они сверкают хрустальными оттенками, они глядят в звёздное небо, а иногда по ним текут осенние слёзы. 
В моей жизни окна были на все стороны света. Окна во двор, где сменяли друг друга сезоны, где падал снег и лил дождь, палило солнце и раскрашивало осеннюю листву. Были окна с видом на Атлантический океан и на горы Тянь-Шаня, на бомбоубежище и на тихий сад, где с ветвей падали тяжёлые яблоки.
Окна… Сколько их! Окна глаз, окна в доме, окна биноклей, фотографий, кинофильмов… Окна ограничивают обзор – и распахивают пространство. Распахивают – и ограничивают. Они соблюдают меру. Что было бы, если бы мы смотрели на мир только через узенькие щёлочки? Мы не увидели бы почти ничего, кроме мелких деталей и случайных бликов, оттенков и проблесков. А что было бы, если бы мир был открыт нам полностью, во всей своей беспредельности, открыт до бесконечности на все стороны света? Мы бы задохнулись, едва увидев всё это, и тотчас растворились в безмерности бытия.
Но суть дела в том, что при всех модификациях восприятия мы должны помнить: есть только реальность. Всё, что существует, реально. Нет нереальных предметов или явлений. Истиной, в широком смысле этого понятия, является весь мир.
А окна в реальность... Иногда они распахиваются на сильном ветру, иногда прикрываются шторами, точно веками. Иногда в окно залетает назойливый шмель, и мы теряем связь с миром, который только что разглядывали через оконный проём. Иногда в окно мы видим туман во дворе, а в ясную погоду можем различить шпили отдалённых зданий и гребни далёких гор. Далёких-далёких гор.
Время перед закатом.
Возвращение к времени «до»…
Деревья тронуты нежным золотистым светом. Нет, скорее, медным, темнеющим. Кроны дубов застыли, листва не шелохнётся. Взор прикован к деревьям, к их кронам и корням, к мощным стволам дубов, к траве у дома. Всё напоминает что-то из детства, из сказки. Что? Наверное, сама атмосфера, сама тишина, как в далёкие годы, когда в городе было малолюдно и тихо. Провинция?..   
Старый шкаф и книги из ранней юности, детства. А иные – из времени до твоего рождения. Только вдуматься: они уже были, когда тебя ещё не было.
А где же ты был?
Об этом ты много думал, размышлял, когда немного подрос.
Ты задавался вопросами. Почему я – это я? Не соседская дворняга, не тополь за окном, не мой друг Юрка из квартиры этажом ниже. Я есть я. Кто вложил в меня вот это «я», это «моё»? Может быть, я сам? Смешно.
А что если я вообще не существую? Быть может, я – не более чем иллюзия?.. Какой-нибудь сгусток клеточного материала, переплетение нейронов. То есть – природа. Не личность, не разум или душа – природа. Она глядит внутрь каждого из нас царственно и, кажется, слегка насмешливо. Как на забавное своё творение. И я – крохотный, маленький ребёнок на фоне природы, да что там – на фоне этого тополя или этого чёрного дуба, выгляжу как крохотная частица, корпускула.
Что ж! Из частиц созидаются целостности. Когда-нибудь я стану больше и выше. А пока что я только малыш. Я пугаюсь теней, страшусь безлунной ночи и вон того пиджака, наброшенного на стул. Или это не пиджак вовсе, а кто-то неведомый? Зачем он зашёл в мою комнату и сел на стул, отвернувшись к стене? Что он там видит?
Однако ночь имеет свои преимущества. Можно, к примеру, подолгу смотреть в звёздное небо. И удивляться: а где оно, небо – далеко или близко? И где оно кончается? Телескопа в доме нет, поэтому просто любуйся созвездиями, коих намело в небе, точно снегом в бурную зимнюю ночь. Или наутро, когда всё кругом покрыто снежными одеялами, сверкая на солнышке.
Однажды в горах ты увидел звёзды в количестве немереном и поразился тому, как древние люди умудрялись разглядеть в этом скопище отдельные звёзды: Полярную, Альфу Центавра и какие-то созвездия, то есть конфигурации, подобные силуэтам людей и животных. Быть может, у них были телескопы? Надо же! Задолго до тебя, чуть не в каменном веке у них были телескопы, а у тебя ни телескопа, ни микроскопа, одни глаза. И фантазии.
А ещё – если отвести взгляд от неба, то можно вспомнить про первый этаж в твоём стареньком доме. Там живёт Баба-Яга. Ты очень боишься её, потому что она способна вихрем носиться вкруг твоей головы, а потом унести в неизвестную даль, неизвестно зачем. Страшно, когда неизвестно. И когда известно, тоже страшно. Бабу-Ягу зовут Ниной Фёдоровной. Она пугает тебя потому, что кричит визгливым голосом. Вся в тёмном одеянии и тёмных очках, старушка машет тебе вслед кулаком. За что она грозит тебе? За то, что ты швырнул махоньким камешком в её любимого кота? Подумаешь! Хотя… Кот у неё ещё то исчадие. Чёрный как смоль, он орёт по весне благим матом. За что, собственно, и получает от мальчишек.
Потом ты учишься читать. И читаешь взахлёб. Иногда вместе с другом твоим закадычным. Ты читаешь про допотопные времена, про динозавров и пещерных людей. Да, они жили до тебя. Но ты не очень понимаешь, что означает это «до». Ну не ноту же в музыкальной гамме? Нота ведь вот она, звучит, длится, а «до», которое до тебя, понятно лишь на словах. Как могли динозавры быть до тебя, если вот они – в книге, на рисунках, в твоей голове, наконец!
Да, в тебе много всего. Ты ещё мал, но успел собрать в своём сознании не только динозавров и саблезубых тигров, но и затонувшую Атлантиду, графа Монте-Кристо и Человека-амфибию. И людей в толстом фотоальбоме. Их тут целая череда. Твои предки. Твои родные. Они тоже были «до». Иных из них ты помнишь как тени, как силуэты. Или как улыбки и руки, старческие, высохшие. Ты помнишь старушечьи платочки и тихое пение колыбельных.
Боже мой! Да ведь и тебя ещё, в сущности, нет! Ты ещё плохо видишь: какие-то призраки; ты ещё плохо помнишь: какие-то ихтиозавры и статуи древних богов. Ты ещё слишком мало понимаешь. И память твоя, точно сито. Нет, разумеется, в неё входит всё, что ты видишь и слышишь, да вот только вспомнить всё – почти невозможно: сознание смутно, нейронные каналы, которые соединяют тебя с космическими информационными полями, блокируются или ещё не проснулись, не раскрылись, как раскрывается поутру цветок.
Ты раскрываешься медленно. Тебе маловато одного дня или одной ночи для того, чтобы расцвести и понять, постичь эту жизнь, этих странных существ, что зовутся людьми.
Подрастай! И помни себя, каким ты был в те времена, когда тебя ещё как бы и не было. Твои хрустальные мечты. Тёмные долгие ночи. Бабушкины преданья. Старые ветхие книги с изображеньями Бога.  Детские впечатленья  зимних волшебных сказок. Всё это вспоминается иногда при виде мутной луны.
Странно! Прошло столько лет, а наши избушки, наши первые домики на окраине города всё ещё существуют. И однажды в декабрьский вечер, когда разошёлся туман, ты обнаружил себя в крохотном старом дворе, у приземистого домика. Ты оказался на первой улочке твоей жизни, ты встретил детство, которое будто остановилось.
Восстановилось.
И всё-таки грустно. Места всё те же, те же деревья, ворота, калитки, двери и ставни – а ты изменился.
И всё-таки светло и волшебно – ветхие книги с изображеньями Бога, бабушкины преданья, печка, дымок из трубы, зимние сказки…
Сказка и тайна сопутствует человеку не только в детстве – всю жизнь. Разумеется, если человек любознателен и философски настроен.
Отчего же существует неизбывная тайна?
Ребёнок осваивает мир через игры. Ребёнок есть, по сути, возможность, и, соответственно, он схватывает в окружающем мире и в себе самом именно возможности. Действительность интересует его меньше. Она ограничена, суха, неплодотворна. Другое дело игры! Кататься на коньках и велосипедах, плавать в реке или в парковом бассейне, пинать мячик, бегать вперегонки, прятаться в укромном уголке, сражаться на шпагах из тонких веточек – это для ребенка подлинная действительность. Потому что он начинает осваивать сразу множество вещей, отношений, связей, тогда как взрослый уже определился. Determinatio est negatio. Взрослый ограничил себя неким конечным комплексом связей. Жизнь взрослого становится подобна часовому механизму. А для ребенка открыты все пути. И он с интересом и удовольствием идёт сразу всеми путями.
И Тайна сопутствует ему, как верный товарищ, как вечный напарник.
Вот в наступающих сумерках ты вышел на прогулку, а вскоре обнаружил укромный уголок. Какое мощное  раскидистое древо! Под его сенью ты чувствуешь себя существом прикровенным. Ты – часть наступающей ночи. Ты – тень. Ты – невидимка. Почти как у Герберта Уэллса. Буквально сегодня ты слушал эту историю по радио. И был заворожен её таинственной атмосферой. А теперь и сам стал невидимкой. По крайней мере, ты так чувствуешь, тебе хочется так чувствовать. Как персонажу из романа «Человек-ящик».
Нет, ты никогда не хотел носить на голове ящик. Или уподобиться Железной маске. Но зато любил в детские годы забираться под стол. Там ты ощущал себя в своём мире, странном, таинственном, совершенно ином, чем тот, верхний.
А прятки! Вот уж поистине: игра, едва ли не тождественная детству!
Что же это за феномен – стремление укрыться, забиться в уголок и стать незримым для окружающих? Свойство интроверта? Или это – глубинное воспоминание об уютном существовании в материнской утробе? Обнаружение себя в качестве отдельной от всех, неповторимой индивидуальности, обособленной сущности, роднящей тебя с Богом, каким Он был до сотворения мира?..
А ещё ты любил гулять в густом тумане, беседовать с самим собой. Быть невидимым. Но ты ощущал молоко тумана не так, как ощущал его Подпольный человек. Туманное зимнее время ты чувствовал иначе. Город в тумане легко принимается за подводный мир. Деревья и кусты стали водорослями, люди и автомобили – глубоководными рыбами. Затонувшие дома предстали подводными скалами, рифами, руинами древних цивилизаций. Рестораны, кафе – подводные гроты, их окна мерцают фосфорическим светом… Знают ли обитатели этих глубин, что за пределами туманного океана высятся горы под светом солнечным? Знают ли, что на вершинах, в небесной обители – гордые горние жители, чьи лица проникнуты солнечным светом?..
Мир подводный – мир занебесный. Мысль достраивает воспринимаемую ею реальность. Воображение становится дополнением образа: ливень – потоп – мир подводный – рыбы мыслей – сети – великий рыбак за тучами…
А если представить, что небо, атмосфера – это воздушный океан, то мы, земные жители, поистине подобны глубоководным существам. Мы обитаем на самом дне, порою спотыкаясь о его камни.
И это не просто образ. Вот на землю ложится густой туман – воздушно-водная среда – и мы не видим неба. Потому что в такой атмосфере мы находимся именно в небе. Конечно, мы – дети земли. Но и – наследники неба.
И вот – с утра был туман и сумрак, а потом пошёл снежок. Свет припорошил доселе тёмные деревья, потерявшие листву. Тёмные тротуары заиграли серебром.
Снег… Пока ещё робкий, но  чистый, как дитя, и светоносный.




СОТВОРЁННЫЙ ТВОРЦОМ

Играя солнечными лучами, малолетка-Весна поцарапала ими любимый снежный ковёр Зимы.
Весна по-детски любознательна и непосредственна: ей хочется видеть мир таким, каков он на самом деле, без снегового покрывала, без этой холодной монотонной роскоши.
Ей хочется увидеть чёрную, свежую, пахнущую цветами землю.
И ты влюбляешься в реальность.
Так же, как влюбляешься в женщину.
Вот ты впервые увидел её и отметил: она симпатична. У неё хорошая улыбка, приятный голос. Она говорит с тобой спокойно, открыто, без жеманства или зажатости.
В последующие дни ты снова и снова присматриваешься к ней, отмечая новые хорошие черты её личности: чувство юмора, звонкий смех. И волнующие прикосновения к тебе. И ты уже думаешь о ней, не можешь без неё, любишь её.
Так и реальность. Присмотрись к ней и увидишь её солнечные улыбки, её смешные черточки и трогательные сценки, её тепло и свежесть, её волнующие прикосновения к тебе…
Вспомнилось. Я брёл по Болотной набережной тёплым апрельским утром вдоль дремлющего Замоскворечья. И впервые увидел мосты над рекою, теченье старинных строений. Краснели кирпичные стены, светились верхушки церквей; над медленною водою с удочками застыли бдительные фигуры. А вдали, на просторах проспектов, сверкали, как звёзды в апреле, серебряные небоскрёбы… И тогда я, пожалуй, впервые изведал доселе неведомое чувство до боли родного, до боли любимого дома. Этого ли? Того ли, что дремлет на юге?. Так в солнечно-земном круге, я шёл по Болотной набережной, ласково пробуждённый дремлющим Замоскворечьем.
Человеку дано очень многое. Не только физическое тело и способность сознания. Не только умение творить и видоизменять реальность. Ему дано всё, что его окружает: деревья и травы, моря и озёра, горы и реки, солнце и воздух. И, конечно же, люди. И когда, например, ты глядишь на красивую девушку, любуешься ею, но понимаешь: она не твоя, ты не можешь быть с ней, то тебе нельзя забывать – эта девушка тебе уже дана. Так же, как весь мир вокруг и внутри. Тебе дано всё.   
Первые наши влюблённости… Сколько в них было живых чувств, живой и трепетной жизни!
Ты видишь любимую – и любуешься ею. Любовь предстаёт как любование.
А вот ты идёшь следом за любимой, стараясь быть незаметным, и смущаешься при мысли, что она обернётся и разоблачит твои чувства.  Ты стесняешься собственного чувства, до того оно кажется тебе сентиментальным и не мужественным.
А вот ты идёшь на первое свидание, как будто тебе предстоит погружение в бездну океана. И ты с жадностью впитываешь всё, что видишь вокруг: майское солнце, витрины магазинов, троллейбусы, мягко мчащие вниз по проспекту, цветущие липы…  А там, на втором этаже – её квартира. И высокий дуб, чьи ветви касаются заветного окна.
А вот ты прикоснулся к её руке – и словно вечная нить протянулась меж вами. Никогда уже не порвётся та связавшая вас ниточка.
И оказывается, что первые наши влюблённости – синоним подлинной жизни и всего её смысла. «Полюбить жизнь больше смысла её». Да! Но в первой любви есть и смысл. Глубина смысла. И живая жизнь. Вселенная человека.
Взгляд. И улыбка. И никакой жажды физической близости, разве что быть рядом, быть вместе.
Это ли не духовное?
Взгляд – в нём одном всё существо человека.
Глаза существуют для того, чтобы видеть внешний мир. Однако мы постоянно видим и то, что внутри нас: в мечтах, воспоминаниях, сновидениях… Больше того. Мы видим  то, что происходит в душе другого человека. Видим по его глазам.
«Настоящая любовь должна случиться!» – говорил философ. И правда! Никакими искусственными усилиями, никакой психотехникой не достигнешь подлинной любви. Такая любовь именно случается, возникает словно сама собой, без твоего участия. Её причина – где-то вне тебя, в объективной реальности.
Значит, любовь есть синоним судьбы.
Любовь с первого взгляда – это сила. Предначертанная энергия, незримая сила, подвигающая человека вперёд.
Как же она возможна, эта сила, эта amor ad primum aspectum?
Чтобы это постичь, надо вдуматься, во что мы влюбляемся, когда влюбляемся в конкретного человека?
Во всё: в лицо, голос, походку. Something in the way she moves attracts me like no other lover. И если это происходит в раннем детстве, когда ещё не проснулись сексуальные влечения, то ещё очевидней: человек влюбляется в другого человека как в некое целое.
Что же это за целое? Скорее всего, это своего рода контур, силуэт, та невидимая, но чувствуемая душой оболочка, сфера, светлый объём, который охватывает всю фигуру, весь облик любимого. Этот облик как целое есть некое облако (облачение) физической плоти.
Уже из одного этого можно заключить, что человек есть некий пар, невидимый призрак, контуры которого напоминают шар или сферу. Ведь человек – многосложная, многоуровневая сфера, или, точнее, целый ряд сфер, наложенных одна на другую.
Что включает в себя эта удивительная реальность?
Человек, будучи эквивалентом Универсума по своим творческим возможностям, является также и эквивалентом Универсума по своей структуре. Он вбирает в себя всё: Великую Пустоту (об этом говорит, например, феномен потери сознания или сон без сновидений), истинно элементарные проявления, энергоинформационные потоки и их структурные образования, своеобразные «заводи», или поля; далее – химические соединения, жизненные органы и процессы; наконец, духовную ткань, позволяющую любить, доверять бытию, быть дружелюбным и ответственным. Универсальность человека, следовательно, есть не что иное, как многослойность его архитектуры и, соответственно, бесконечные возможности его творческих проявлений. При этом все слои в структуре личности – это, скорее, даже не слои, а именно сферы, шаровидные образования, схожие с каплями росы. Действительно, если человек универсален, то, следовательно, в нём есть буквально всё, что есть во Вселенной. Человек – микрокосм. А это, в свою очередь, означает, что человек есть зеркало Космоса, со всеми его сферическими телами в макро- и микромире.
В конце концов, что такое целое? Оно представляет собой именно некий объём. Не срез, не плоскость, не линию, а именно объём. Стало быть, какое бы целое мы ни взяли для рассмотрения, это непременно будет аналог росы: материнское лоно, где набухает животворная капля; яйцо, голограмма…
Таков человек. Его физическое тело есть лишь внутренне расчленённый шар. На это прозорливо указывали ещё мудрецы древней Индии. 
А по мере распада физического тела человека высвобождаются шаровидные тела его личности, капельные состояния его индивидуальности.
И никакое исследование мозга не обнаружит в нём мысли, души, личности. Никакое изучение органов физического тела и их функционирования не откроет тайну человеческой индивидуальности. Человек есть целое, а не органы или части. Он – целое, которое в первую очередь и в последнем счёте определяет жизнь его материальных частей и органов. И эти целым может быть только нечто такое, что объемлет собой и проницает собой всё физическое строение и процессы в организме.
Что касается влияния человеческого общества на существование и развитие человеческой индивидуальности, то это влияние не имеет решающего значения. Оно только и именно воздействует на жизнедеятельность и развитие личности, но не порождает её и не делает её судьбу фатально предопределённой. Для того чтобы общество могло порождать человеческую личность, сама она должна иметь изначальную способность к восприятию внешнего опыта и внешних воспитательных мер. Где такой изначальной способности нет, там нет и возможности формирования личности.
И что же в итоге? А в итоге, как и в истоке – человек есть аналог Беспредельности, малый Космос, копия всех уровней Универсума, всех переливов его красоты. И любит человек в другом человеке эту великую красоту бесконечности и вечного бытия.
И потому любовь сама есть исток всего на свете. L'amor che move il sole e l'altre stele.
Будучи Истоком, любовь, казалось бы, должна иметь и своё завершение. Разве не зря говорят: «У этой любви не было перспективы». Да, всё так, если речь идёт об отдельном случае любви. Но у любви как вечного закона бытия вселенского и человеческого не может быть конца и «устроения». Любовь не имеет измерения времени. Любовь – это вечность.
Её убивают, бомбят, разрушают, режут ножами и рвут на части, душат и предают. И это, увы, обыденность. Но её убивают – она долготерпит, прощает, она не ревнует, не мстит. Такова ее доля. Такова её воля.
Она и сама убивает, она не терпит, ревнует и ненавидит. Она предаёт. Она убивает – и убывает.
Она убывает – и убивает.
И вот – она долготерпит, прощает, смущает, питает, верит, надеется и улетает в вышние сферы, в края без границ. Потому что сама – без меры. Потому что прекрасна и счастлива даже в ненастье, в несчастье… Текучая, изменчивая. Вечность.
И человек играет с вечностью, играет самой вечностью. Потому что он – соратник Бога. Он рождён быть творцом. Удивительным, бесконечно многообразным и великим. Человек – артист Бытия.
Порою люди спорят о том, какой из артистов лучше. Говорят: такой-то – не очень хороший артист, потому что играет всегда самого себя, а вот другой артист – тот настоящий, потому что всегда играет очень разных персонажей, то комических, то трагических. Однако если всерьёз подумать, окажется, что никакой артист не в состоянии играть других людей. Он всегда играет только и единственно самого себя. Себя, но в разных своих состояниях, себя в разных обстоятельствах и ситуациях. Человек многогранен и универсален, поэтому способен быть очень разным. В детстве он обладает такими-то качествами, во взрослом состоянии приобретает новые; в случае смертельной опасности в нём  проявляются черты, о которых он, быть может, и не подозревал, а в  большой радости становится похожим на ребёнка, искренне смеющегося от счастья.
Даже самый гениальный артист играет только и единственно самого себя: мягкого или агрессивного, вялого или энергичного, юного или старого. Потому что универсален каждый, хотя является неповторимой индивидуальностью в ядре своего существа.
Человек – творец. Эта хорошо известная мысль абсолютно верна.
…Впрочем, абсолютно ли? Ведь человек творит лишь в той мере, в какой это для него реально возможно. Там, где человеческих сил и способностей не хватает для решения какой-то сложной творческой задачи, человек отступает. Могут сказать: он отступает сегодня, а завтра, набравшись опыта и новых знаний, сумеет решить сложную творческую задачу. Да! И всё же, всё же… Человек не мог бы  творить, если бы ему не была дана сама эта способность.
К счастью, она человеку дана. Как даны ему и все остальные способности и средства их реализации. Человек не сам наделил себя мозгом, сердцем, руками, ногами, глазами и прочими органами. Не сам человек подарил себе дыхание, кровообращение, обмен веществ. Не сам человек одарил себя сознанием. Он может на многое влиять, многое регулировать, контролировать и видоизменять. Однако изначальная творческая сила, способная созидать, это не человеческое изобретение, а данность.
Человек – творец, потому что он таким сотворён. 



















ГОРНЫЙ ХРУСТАЛЬ

Жизнь человека подобна восхождению в высокие горы.
Детство – еловые леса, хвойный аромат, зелёная трава, кусты малины и барбариса… И много друзей и родных.
Юность –  альпийские луга, разнотравье, пёстрые цветы, а впереди – зовущие вершины. И – тесный круг лучших друзей и пока ещё здравствующих родных.
Зрелость – выход на морену ледника, тяжёлый подъём по осыпям, «живым» камням и глинистым склонам.  А рядом – почти никого.
Что же дальше? Старость, сгорбленная фигура, упадок сил? Одиночество?.. А лучше бы – успешный подъём на самую высокую вершину, туда, где сияют льды и снега.
Туда, откуда видна вся земля, беспредельные горизонты.
Рядом с тобой – облака.
Радость духа. Счастье быть близ небес. 
И вечность, вечность в горах…
Горы – неподвижны, но не мертвы. Они дышат, испаряя облака; камни шевелятся, готовясь рухнуть вниз. Горы созерцают, как древние мудрецы. В трещинах летнего зноя плещется мезозой. Полдень. Триас. Или, может быть, юра?.. Дремлет вечный ледник. Млеют мела века. Зной. Мезозой не ушёл. И в просветах тёмно-зелёных хвойных ветвей я ловлю Взгляд. Мы одни? Мы вдвоём? Я – один?..
Бога снега и льда, Бога света и солнца я чувствую, вижу. Там, над ледниковой водой в знойный час кайнозоя.
А ещё горы – это богемский хрусталь. И я хотел бы построить дом на склоне высокой горы, на солнечной стороне. Если бы я был зодчим! Я бы построил целый дворец. Из музыки, струн и клавиш, очеловеченных звуков. Из ритма и рифм. Из образов, тонких, прозрачных и звонких. Это была бы радость! Построить дворец для бездомных.

На облаке,
в небесной синеве,
подсвеченная солнцем,
есть обитель:
беседка из лучей;
она парит
над миром без людей.

Тепло
и тихо там,
лишь пенье духа
прозвучит
порой с юго-востока
и лёгкий ветер
иногда
сюда доставит отзвуки Земли –
и улетит,
высокой тонкой нотой опечалив
о всех оставшихся.

Как могли мы дышать грязным воздухом города? И не отравиться бензином, газом и смогом? Чем могли мы заняться на крышах, откуда никто не взлетает? Пить вино вместо чистой воды родниковой? Слушать радио «Ретро» вместо вольного ветра?
Сегодня, всегда мы вместе в небе над облаками, седлаем их, точно горбатых лошадок, несёмся навстречу друг другу, касаясь друг друга крылами – и вызывая грозу.
И воздух внизу отныне свежее, он снова пахнет прибитой пылью и грецким орехом.
А я меж тем легко поднимаюсь по ступеням великолепного дворца. Мрамор, бежевые колонны. И рядом со мной – человек с крыльями, подобными белоснежным парусам за его спиною. Мы беседуем о жизни, Боге, дворце. Он ведёт меня по комнатам и залам, и я восторгаюсь. Наконец, он говорит: «Мне пора!» – и взмывает в чистый воздух, растворяясь в нём.
Но где я? На постели в больничной палате. Мой друг рассказывает мне, как при восхождении на Ама-Дабланг, без кислорода, я потерял сознание.
– Ты не дошёл до вершины. К великому сожалению.
Не дошёл? Но как это возможно, если я поднялся гораздо выше?..
Да, все мы высоки и взлетаем порою гораздо выше самих себя. А давно ли мы были малы и, пожалуй, принижены? Мы были начатками неба, крохотными каплями. И постепенно превращались в воду из-под земли и с небес. И познавали землю и небо.
Так едва родившийся ручей – неглубок. Он отражает мир только поверхностью своей. Брошенный в воду камень представляется ручью зыбкими расширяющимися кругами, которые скоро исчезают. День за днём, убегая вперёд и вперёд, встречаясь с другими текучими водами, ручей становится рекой, морем. Но даже когда он делается океаном, его сознание порой ребячески односторонне: проплывающий по его глади корабль может казаться океану расходящейся полосой вспенившейся воды.
Но эта игра – не главное: в глубинах океана хранится знание о таинственном подводном мире и о древних затонувших цивилизациях.
А ещё – океан отражает небо.
А был он всего лишь родник. Он появился на просторах далёкой равнины, в дремучем лесу, в складках еловых гор. Журчливый, смешной и весёлый, он увидел солнечный мир, тенистую реальность, холод и зной надземного бытия. И возжаждал увидеть весь мир целиком, во всех его ипостасях. И, превратившись в ручей, побежал  по земле, позабыл о почве своей, о корнях могучих стволов. Родник, родной, ты был родиной для ручейка. Но став рекою, ты обрёл иные края, иные родные места. Теперь это были степи, леса и горы – во всей их великой красе. «Как прекрасна и огромна моя родина!» – журчал ручей. Но, выросши в полноводную реку, умолк. Всё, что его окружало, оказалось настолько величественным, что лишало родник-ручей дара речи.
И так же молча река влилась в океан.
– И исчезла как река?
– Да, вскоре.
– И обратилась в ничто как река?
– Да. В итоге.
– И это Ничто стало родиной родника-ручья-потока?
– Неизвестно.  Да и едва ли. Потому что сама влага на планете появилась не из океана, а из-под земли, куда, в свою очередь, пробилась с высоких небес.
– Значит, родина родника – небо?
– Да. И уплыл он именно туда. Туда, где на горизонте сливаются в одно океан и небо, Земля и Космос.
…Где же ты, родина? Там, где ты пробился из-под земли, а может быть, в небе и океане? Родник, назови свою родину, укажи! Ведь что-то на свете ты любишь больше всего? Или ты любишь всё, что вокруг, и всех, кого встречал на пути своём? Или родина – только в тебе самом, в твоей любви, в твоих мечтах и воспоминаньях? Родина необъяснимая…
Вернёшься ли ты домой, на детскую почву твою, родничок? Или падёшь на землю капелькой дождя, неведомо где, неведомо когда?
Так капля за каплей все мы падаем в извечную Лету, как неопытные или, напротив, умудрённые опытом ныряльщики и пловцы. Сколько уж было их, этих рек! На земле и под землёй, этих долгих и быстрых рек, плавных и уступами спадавших со склонов и скал.
И я обращаюсь к лучшему в себе. Друг, дорогой, в знойную пору июльских гор был и у тебя любимый родничок под жгучим солнцем. А рядом с тобой была та, кем ты любовался.

В знойный июльский день,
В зыбкой его тишине,
Где-то во мне, в глубине,
Тонко звучит твой голос,
Чему-то смеётся, как прежде,
В робкой, слабой надежде,
Что кто-нибудь есть
Вовне.

И теперь, когда её нет рядом с тобою, вы всё ещё вместе. Вы опять и опять направляетесь к большому водопаду в верховьях ущелья. Вы идёте по мокрой тропе, густой перепутанной траве, по бурелому, скользким камням и рытвинам. И вот, наконец, выходите к низвержению вод, что стремительно падают меж причудливых скал, напоминающих лица огромных богатырей.

«Здесь повстречал я первую любовь
И здесь простился я
С моей последней.
Тысячи вод протекли.
Сменились тысячи дхарм.
А мы с тобою всё те же».

Нет, не те же...
Мы вовсе не те.
Мы отныне уходим к мечте.
Оглянувшись на миг,
Мы с улыбкой весёлой
Видим былое,
Где нет ничего,
Ничего: ни домов, ни души.
А вдали, впереди, в облаках,
Где небесный звенит водопад
И от солнца сияет вода –
Наш сиреневый сад.
Нам туда!
Туда, где от солнца сияет вода.

Водопад в верховьях ущелья был очень уютен, при всей его мощи и шуме. Он был совсем не похож на тот, более поздний, который грохотал на другом континенте, ревел и рычал, как тысяча Кинг-Конгов.  Там была бездна. И Чамп. В его великом озере тонули в тот год добрые люди: рыжий моряк, похожий на английского пирата, который слишком понадеялся на чудо и вышел в море на стареньком утлом судёнышке. Но Чампи – симпатичный мезозойский диплодок – с интересом выглядывает из воды. Он хочет что-то понять. Быть может, жаждет стать иным существом? Но – вымирает вместе со своим непонятным стремлением к эволюции.
Да, там была бездна. А здесь – уютный мшистый проём. Тут – мирные ели, а там, на другом континенте – монстры, чудовищные в своей громаде. Их было множество, они роились в водяной пыли, они бродили по крутым берегам и отвесным склонам, они плыли, одетые в тёмно-синюю плоть к белоснежным, как ангелы, потокам великих вод ещё одной страны, той, что простирается далеко-далеко, на север.
Жизнь – река. Бурная, спокойная, с порогами, текущая через горы, леса и степи…
И рельсы, как великая река. Степь, необозримый простор, ни хижин, ни деревьев, одни солончаки да мазары. Но вот за окном – поляны тюльпанов, заливы, заводи оранжево-красного цвета. Точно оазисы в бесплодных краях степей и полупустынь.
А горы!.. В одном из сновидений, ты это помнишь, была железная дорога среди гор, высоких, снежных, ледяных; поезд мчался вдаль, в неизвестность, но горы были так притягательно прекрасны в своём холодном и страшном величии, что нельзя было оторвать от них глаз.
И лес. И тайга. Блуждание в неведенье о свете, о просвете в этом слишком густом и плотном бытии. Не заблудиться бы окончательно. Надо держаться ориентиров. Пусть это будет сосна, согнувшаяся до самой земли. Тропа, вернее – подобие тропы там, где поменьше зарослей и кустов, уводит дальше и дальше. Взор падает налево – согнувшаяся до земли сосна. Взор вправо – всё та же, та же сосна. Она впереди и сзади, она на всех сторонах света. Не заблудись! Найди свой избранный ориентир.
Шагай, взбирайся по уступам. Сколько их было в твоей земной жизни! В горах, в подъездах, на ледяных тротуарах, на ступенях гигантской плотины…
Но сети. Вся жизнь в сетях. Младенцем – в пелёнках, а позже – внутри правил социума. Потом появилась Всемирная Сеть, и все мы, всем миром, стали пленниками этой великой игры.
Беги от сетей! Встречай большой ветер! В северном городе ветер – штопор, ветер не южный, не северный, не восточный и не западный. Ветер «всюдный», вездесущий, всепроникающий, встречный и бьющий в спину.
И снова дождь, и ливень, и холодные капли. Они бегут по всему контуру тела, растекаются по плечам и спине. Капли обращаются в тебя. Ты воплощаешься в каплю. Душа стягивается в точку и растягивается по телу.
Такова, по сути, квантовая механика духовного мира: душа являет собою частицу (корпускулу) и одновременно растяжимость, или волну. Душа есть капля, корпускула, которая по сути своей есть и волна, потому что распространяется в пространстве материального мира  в виде растущего тела человека.
Его рождение – растущая капля.
Его смерть – стягивание каркаса души в незримую каплю.
Камень, вода, свет…
Вода камень точит. Но камень и рождает воду. Как в старых сказках, где богатырь рассекает скалу своим волшебным мечом, и из неё начинает истекать вода.
Камень хранит воду. До поры. А приходит время – камень открывает свои окна и выходы, давая дорогу воде. И она струится, бьёт фонтаном из древнего камня, весело бежит по лугам и ущельям.
Доплывёт ли до океана? Не испарится ли по пути?
Испарится. И станет облаком. Всё плотное тянется вверх, в жажде стать тонким. А тонкое хочет подняться ещё выше и стать незримым и абсолютно лёгким. Как облако. И даже легче. Как воздух. Нет, как дух.
Вода становится светом. Тем, которым она была до того, как явиться на свет.
Свет до света.
Свет после света.
Когда-то всё было свет. А потом свет стал твердью – небом и землёй.




ЛИКИ АВГУСТА

Лики последнего месяца лета изменчивы – и неизменны. Как вечная Лета.
Пространство, фигуры, зияния, контуры…

Запах моря чудесно мешается с пением птиц.
Мы стоим босиком на шершавом утёсе вдвоём.
Вид отсюда прекрасен, подобен сиянию лиц
Наших с тобою. Мы машем ему. И поём.
И прыгаем вниз. И под нами кружится вода,
Запах моря чудесно вплетается в ангелов хор.
На утёсе нас нет, будто не было там никогда.
Небо врезается в синего моря простор.

Август… Пробираюсь тропой вдоль реки, сквозь колючие заросли и прохладные затенения. Запах мяты… Проснулась память о лучшей любви, о высоких горных путях и салютах.
Но снова август. Начало смут. Омут, в котором тонут осколки Великого.
Август – затмение солнца, бомб отвратительный вой. И потоком-рекой – беженцы. И убийцы.
И всё-таки Август – животворящий родник. В жгучий полдень снова и снова вспоминается голос Господень и царственный Лик, возвещающий новое Слово.
…Что же было до Августа?
Древний Эфес.
С улицы Одеона сворачиваю направо.
Необычное зрелище! Прямо передо мною – громада библиотеки. Мощные стены, колонны, три этажа без крыши, белые статуи в нишах.
Я прошёл по ступеням к входу, представляя, как в прошлом выглядел водоём перед библиотекой на площади: наверное, чисто, ясно и глубоко виделись в нём статуи светлых богинь и эти колонны...
Мистерия, тайна души: библиотека мне кажется странно схожей с моей старой школой, где тоже когда-то был фасад с барельефами, выщербленные ступени, заглохший фонтан…
А в древнем Приене экскурсовод громогласно старается перекрыть хоры цикад на вершинах сосен и главное – нашу праздную болтовню. Здесь надо бы всем нам хранить тишину, а если и говорить, то хотя бы вполголоса. И тогда, меж обломков мраморных глыб, можно было бы уловить очертания слов и значений бесед горбоносых мужей,  собиравшихся здесь, у храма Афины, куда мы пришли мимоходом, «одним глазком» взглянуть на руины. Если бы мы умолкли, мы могли бы внутренним зрением уловить решительный профиль воителя Александра. Отсюда великий стратег, ученик Стагирита, следил за осадой Милета – города мудрецов, от которого с той поры и с теченьем веков почти ничего не осталось (а от пристанища Александра хорошо сохранились два или три камня среди колючек).
Если бы мы помолчали, мы поняли бы, что нам не следует быть шумными и самоуверенными розовыми оптимистами, гедонистами-весельчаками. Не следует потому, что останки прошедшего, развалины храмов, жилых домов, театров, судилищ являют нам наше грядущее.
Когда-то мы шли к нему под парусами, много лет, ночи напролёт и днём солнцекипящим. Мы стремились в Элладу, окончив войну. Мы были изранены и иссушены. И торопились жить, и силы напрягали, чтобы достичь земли. Мы плыли на родину, где, впрочем, не были ни разу в жизни, никогда. И только в старых книгах мы читали о том, что там, в Элладе, в далёкие века жили Порфирий и Платон, Сократ и Аристотель, Фалес и Гераклит. Мы явственно ощущали: там, в Элладе – наша отчизна, родимый берег, родимая трава, родные острова на синей глади моря.
Родимая трава.
Темнеет. Вот и ночь. И домик у реки, уютный огонёк в окошке. И чувство желанного, родного дома. Родного и – недостижимого! Ещё бы: я – во Флориде. Fort Lauderdeil… А мы так стремились в Элладу. Весь век. Там – наш исток. Там человек счастлив.
А в нынешнем городском пространстве?
Оно трёхмерно, оно, как принято сегодня говорить, 3D; оно создаёт полноту объёма. Но при ближайшем рассмотрении оказывается: трёхмерность городского пространства весьма и весьма неодинакова в различных городах. Здесь в дело вступает множество факторов: высотность зданий, плотность застройки, перспектива улиц и главных магистралей. При этом самое главное в вопросе городского пространства – его психологическое воздействие на человека. Иными словами, топология города зависит не просто от перечисленных факторов самих по себе, а от того, как они соотносятся с человеческим восприятием.
Человек – такое существо, которое, в принципе, не может удовлетвориться жизнью на плоскости, существованием в одном-единственном измерении. Его тянет ввысь и вглубь, ему важно видеть горизонт и то, что за ним, ему нужна распахнутость широты, ему надо знать, чт; слева и чт; справа, сзади и спереди.  В то же время он не настолько космичен, чтобы жить в беспредельном объёме пустого пространства. Horror vacui! Человек хочет известной меры, некоторых ограничений в окружающей его среде: ему необходимы вещи, предметы, которые служили бы ему ориентирами и  создавали вокруг него уют или возможность тех или иных переходов, порой многочисленных.
Человеку нужен полный объём пространства и одновременно – известная степень уюта в этом пространстве.
И город рассекает пустоту, создавая жизненный объём.
Каковы в этом смысле различные типы городов? Как в них ощущает себя человек?
Есть города с неполнотой пространства, а есть те, в которых представлены все три пространственных измерения.
Мегаполис типа Нью-Йорка имеет вертикальное измерение: оно простирается от подземных и даже подводных трасс до крыш небоскрёбов. Есть в Нью-Йорке и измерение ширины: например, некоторые авеню или обширная территория Центрального парка. Но можно ли говорить о горизонтальных перспективах Манхэттена и всего Нью-Йорка? Горизонт здесь закрыт высотными постройками, которые плотно, как стражи-рыцари, охраняют горизонт. Разве что на берегу океана горизонт становится видимым, да и то – как беспредметный и бескрайний.
Подобные объёмы давят человека: они, с одной стороны, чрезмерно развиты в одном-двух измерениях и, по сути, лишены третьего.
Но есть города, представленные всеми тремя измерениями пространства. Как правило, это города у гор или иных возвышенностей, а также у крупных озёр или морей с разбросанными по ним островами. И если есть в этих городах метрополитен или хотя бы подземные переходы и лесенки, то вертикальная ось города тем самым исполнена вся. И если в таком городе – широкие проспекты, свободно раскинувшиеся площади с фонтанами, то вот и измерение широты. И, следовательно, широта взгляда. А если, ко всему прочему, улицы и магистрали города, обсаженные рядами высоких деревьев, уводят взор к сверкающим снежным горам или тёплому синему морю, то взгляд горожанина поднимается вверх и видит манящие вершины у горизонта, таинственные острова в океанской дымке. Ограничение горизонта возвышенностями или гладью океана отнюдь не делает психологическое ощущение горожанина  тревожно-закрытым, нет, скорее – детски-любознательным. Что там вдали? Какие края, какие люди?
Разумеется, для того чтобы полюбить тот или иной город и жить в нём творчески и счастливо, далеко не достаточно трёх явно выраженных пространственных измерений в топологии этого города. Самое важное – какие люди населяют эту обитель. Но мироощущение тоже, во многом, зависит от окружающего пространства. Потому что важен фон. Тот, на котором прорисован город.
К теории фона можно сказать следующее.
Если присмотреться к контурам неба в древесных кронах или на фоне изгибов крыш (где контуры неизбежно проще), можно увидеть немало интересного: гигантские пальцы, округлые лица, пуховые уголки облачных подушек, силуэты любимых людей. И всё это в объёме небесной глубины. Ещё сложнее становятся небесные картины на переднем фоне крон, когда те колышутся от ветра, когда гнутся их ветви, трепещет листва. Тогда призрачные руки и лица делаются ещё более призрачными, сквозящими, неуловимыми.
А когда ты и сам движешься, фон превращается в стремительное мелькание, всё сливается в единое пятно цвета, от него рябит в глазах. И ты перестаёшь видеть.
Для созерцания фоновых картин лучше идти не торопясь или застыть во внешней и внутренней тишине. Тогда, кстати, можно подметить ещё и вот что: фон – не один. Вот верхушки деревьев, а за ними – облака, а там, дальше, темнеющие тучи, а над ними, в высокой глубине – синие проёмы чистой небесности.
А если ты всматриваешься в городские улицы, ты видишь дома, а за ними – другие, а за ними – проёмы проспектов, а в их дали – церковные купола…
Так человек начинает понимать, чувствовать многомерность бытия, а значит, и то, что здешняя жизнь его тоже не всё: за ней есть что-то ещё, и ещё, и ещё.
Город навевает ещё и странную фантазию о его Хранителях, когда пейзаж в городе словно размыт, нечёток. Идёт снег или опускается туман, точно густое облако, а иногда листва застилает дома и вид на улицу. Часты ливни. А иногда всё кругом окутывает густой смог, коричневый, плотный настолько, что едва видно то, что находится  в трёх шагах перед глазами.
И Основатель города не может донести до Зодчего своего видения старого града. А Зодчий смеётся над Градоначальником:
– Что ты выдумываешь, старик? Где ты видишь Крепость и Купеческий мост?..
А на мосту поэт встречается с любимой: она жива! Они снова любят друг друга. Он сообщает ей, что хочет на ней жениться. А она говорит:
– Что ты! Мы не сможем быть вместе! Ты будешь стареть, а я всегда останусь молодой!
Над Городом высятся горы. Их время, их бытие не меняется никогда – вечная молодость, вечная старость. И альпинист всю свою жизнь видит всё те же горы, любимые горы над крышами города. Они – как Мудрецы и Учители наши.
А внизу, в лабиринтах города, великий Педагог встречает единственного ученика. Но тот несмышлён, он слишком мало знает. Снова его учить? Понимая, что тот никогда ничего не усвоит?
И тогда, иногда, они устраивают странный ритуал: становятся друг перед другом, чтобы друг друга увидеть, потом поднимают головы к небу, словно желая увидеть Бога.
Они не догадываются (не догадываются ли?), что они без того в небесах.

*
Разные люди в ночи.
Ночь астронома у телескопа. Космос. Свет звёзд и галактик.
Ночь солдата-часового у склада в степи. Звёзды вверху. И одиночество внутри.
Ночь вора. Он крадётся в дом и забирает нужное ему. Но страх, но паника от любого шороха. И свет луны.
Ночь влюблённого у постели девушки. Он смотрит на неё, спящую, выходит на балкон и глядит в Космос. Тревога, чувство, что он её потеряет. Чувство Несбывшееся уже преследует его.
Сверчки… Она просыпается. И полусонная беседа:
– Ты любишь меня?
– Мой свет, конечно!..
Ночь в поезде. Беседа с попутчиком.
– Вы любите ночь?
– Да! В ней есть что-то манящее…
– Зов иной реальности.
– М-м-м… Не думаю. Скорее, надежда на утро.
И ночь ребёнка. Он без конца просыпается, потому что ждёт подарков. До самого рассвета.
Все люди – братья.
Не просто братья. Они – одно.
Все мы – существа, созданные из духовной ткани. Все мы – явления Бога.
Тат твам аси. Ты есть То.
И участь наша – общая.
Вот, к примеру, солдат и монах. Столь различные, они, однако, похожи друг на друга, как едва ли не близнецы. Каждый из них лишён возможности общения в широком кругу друзей, каждый из них давно не знает женщин, каждый, на свой лад, мечтает о рае, молит Бога о мире, наизусть учит Библию и Устав и терпеливо сносит все выпадающие на его долю тяготы.
То же самое заключённый. Он тоже лишён общения с женщинами, он терпит всевозможные трудности и мечтает о райской жизни – жизни в широком мире.
Но разве не то же самое и с любым человеком? Все мы живём в условиях, далёких от безбрежной свободы. Все мы испытываем трудности, связанные с теми или иными ограничениями: необходимостью постоянно трудиться в поте лица своего многие годы, удовлетворять потребности семьи, следить за собственным здоровьем и состоянием финансов. Подобных ограничений великое множество. И все они связаны с физическим телом человека, с требованиями плоти.
И как же радостно бывает вырваться на свободу!
Монах озарён видениями и откровениями из Высшего Мира.
Заключённый светлеет душой при виде открывающихся ворот тюрьмы.
Солдат ликует, услышав о заключении мира.
И мы тоже, мы тоже счастливы: если повысилась заработная плата, или удалось вырваться на морское побережье, или случилось исцеление от изнурительной болезни.
Людям тяжело. Люди мечтают о прекрасном. Каждому человеку необходимо всей душой прилепиться к Высшим Началам бытия.

Ночная тьма, и холод, и звезда.
Гудки далёких поездов и красный свет –
мигающая точка самолёта.
Время грёз.
И люди – дети:
вот кто-то спит, калачиком свернувшись,
и спят его игрушки: книжный шкаф,
рояль, мольберт, резец;
вот кто-то, в тамбуре закрывшись ледяном,
тревожно крутит в пальцах папиросу,
а кто-то, забияка, бедокур,
крадётся переулками предместья
в упорном поиске мальчонки для битья;
вот кто-то, волосы ероша без конца,
выводит формулы,
как тот, кому грозит за четверть двойка;
а вот в киоске девушка грустит
сироткой;
вот по маме кто-то
в салоне самолёта заскучал;
вот кто-то плачет, кто-то улыбнулся,
а кто-то молится Небесному Отцу –
о люди-дети! –
за всех за вас
и смотрит из окна на мир ночной
и чувствует, что в этот час глухой,
когда свою серебряную нить
звезда едва струит в слепой простор,
так хочется суметь всех вас любить,
как люди любят братьев и сестёр!

И новое утро.
Ясен июнь.
Светел июль.
Певчие птицы, щебет детей и шёпот листвы, бормотанье старух, скрипы ржавых качелей отражаются в донном небе лепетом ветра, жужжанием ос… И клубничным вареньем, чей запах несётся в воздух, в тень шелковицы, в сонные джунгли тёмно-зелёных лиан винограда, жёлтых подсолнухов, алых черешен. В синие дали.
И вдруг – слепой дождь…
Какая искренняя радость – слепой дождь в твоём детстве! Восторг оттого, что дождинки падают сквозь солнечный свет, а солнечный свет проницает собой капли дождя. Разве такое возможно? Разве это не волшебство? Две стихии, которые, казалось бы, друг другу противоположны, сливаются в единой красоте! И дети смеются, подставляют ладони под этот дождик, омываются им. И приговаривают: «Дождик, дождик, посильней! Будет травка зеленей!»
В слепом дожде как будто сошлись воедино плюс и минус, при этом минус стал плюсом, а плюс ничего не утратил в своей прелести.
А сегодня, спустя десятки лет, я вдруг задумался на тему довольно странную. Во мне заговорил любомудр. Что первично: плюс или минус? Ведь что такое плюс? Он есть не что иное, как перечёркнутый минус, отрицание минуса. Следовательно, первичен минус, чистая отрицательность? Но как она может быть чревата безмерным потенциалом? Немыслимо.
Стало быть, первичен… нуль.
А уж из него вырастают минус с плюсом.
Или плюс с минусом?..

Озеро
прохладной синевы
на севере. Осиновые рощи,
душистый запах скошенной травы…
И кажется, там жить намного проще.

Но озеро
прозрачной синевы –
на юге. Ослепительные горы,
их гордые, их снежные главы
возвышенны, как греческие хоры.

Я знаю, вижу:
там уже не жизнь,
а бытие, исполненное света.
И кажется, их высоты держись –
и никогда не завершится лето.






СВЕТ ОСЕНИ

В то осеннее утро я вошёл в огромный дом, тот, чья вывеска гласит «Институт благородства». Обособленный, самозамкнутый, вдали от государства и общества островок в старом-престаром здании.
В институте – никого. Нахожу лишь пожилую секретаршу. Она поясняет:
– Здесь работают благородные рыцари науки, они творят. А я – их помощница.
– Но где же они?
– О, они бывают здесь по ночам, подобно труженикам-гномам!
– И тогда я смогу их увидеть?
Она смущается:
– Вряд ли… Они же невидимы. Или прозрачны.
Я всё-таки прихожу сюда ночью. Опять никого. Но вдруг – слышу какие-то шорохи, голоса, ласковый шёпот. И кто-то как будто погладил меня.
Я пугаюсь и решаю скорее уйти. Тогда шумы нарастают, словно недовольно ворчат, а я попадаю в сплошной лабиринт коридоров, дверей и лестниц, которого не заметил днём.
Говорят, здание пытались передать крупному банку. Но, но… С самого начала всё в этом банке пошло не так. Служащие жаловались на головные боли, шумы в ушах, а иные – на голоса, звучавшие в голове. Голоса говорили им что-то вроде: «Долой!» или, быть может, «Домой!». Или то возвещал о себе «Домовой»?
Утро. На улицах раскинулась, зевая, госпожа Обыденность. Ей прислуживают те, кто превратился в тени. И пенье птиц  для них – всего лишь фон, а шёпот листьев – шум, но не душа пространства. И небо – купол, потолок, но не стихия крыльев.
И вдоль бетонных строений скользят пугливые тени, жмутся к высокой стене. И, странное дело, видятся роботы, роботы в каждом окне.
Они – живые?..
А вот осенняя листва – жива. Едва жива. Но перед холодом и снегом успела впитать в себя столько солнца, что остаётся лишь позавидовать, словно лучистой улыбке старого мудреца.
Всё лето зелёные ветви укрывали собой окна моего дома. И в комнатах было хотя и уютно, однако довольно темно. Лето окончилось. Теперь уж ничто не застит окон, и внутри моих комнат стало светло.
Облетают с деревьев последние листья, жёлтые, как маленькие солнца. И свет идёт от земли, усыпанной палой листвой.
На улицах тоже стало светлей: небо, освобождённое от зелёных густых тополиных крон, открылось во всю свою ширь, приветствуя город перистыми облаками, похожими на крылья ангелов.
А вот и снежок припорошил траву и деревья. К простору света добавились серебряные блёстки первого снега.
Дни – короче, света – больше.

*

Но вспомнился Натаниэль Готорн с его The Blithedale Romance. «Как холодна была эта Аркадия!..».
А я – я вошёл под своды Аркадии.
Под этим необъятным пространством стоял беспрерывный гул, тысячи людей сновали туда и сюда единой массой, зеркала отражали их общие лица и общие настроения. Они пытались что-то найти, они искали и находили, но не получали удовлетворения. Тогда они приступали к долгим трапезам и вновь искали то, чего не нашли.
Но эта девушка сверкала звездой, солнцем в Аркадии, озабоченной делами суеты. Девушка светилась радостью, она ничего не искала, потому что всё было в ней самой. И она отражалась в бесчисленных высоких зеркалах этого волшебного пространства, и улыбка её множилась и освещала собой всё вокруг. Она примеряла туфельки, шляпки и смеялась, как смеётся ребёнок при виде смешной игрушки. Она лучилась оттого, что ей ничего было не нужно, и всё, что она видела кругом, просто радовало её, как радует нас солнечный лучик или забавная птичка.
Она была проникнута светом и сама была этим светом.
И имя её было – Счастье.
Пройдут года, и сменится имя её. Тогда она будет зваться Матерью. И свет её будет ещё ярче.
Потому что материнство воплощает все лучшие качества и излучает истинную человечность.
Материнство исполнено бесконечной любви и неиссякаемой нежности. И всякий раз – тихой, глубокой радости при виде детей своих.
Материнство всегда в поиске наиболее правильного шага, ибо от него зависит жизнь и счастье любимых чад.
Материнство – это всегда опрятность, хотя это и неутомимый, а порою тяжкий, труд во благо детей.
Материнство – это ещё и строгость, и порядок, и в первую очередь сама порядочность.
Материнство есть творчество, притом высшего уровня, такого, с которым не сравнятся ни поэзия, ни музыка, ни учёные изыскания. Воспитать человека – что может быть важнее? И что, кроме божественного творения, может с этим сравниться? 
И мой исток… Из тьмы, которой я не помню.
Быть может, этой тьмы и не было вовсе?
Или она была?
Если я – прах земной, если я – плоть от плоти земной природы или пусть даже природы космической, значит, я вышел на свет из-под земли, из адского мрака? Но кто же тогда перекрыл мою память об этом? Почему первозданная тьма – это лишь образ темноты, навеянный, скорее всего, ночным отсутствием света?
А устье? Впадение в океан? И кто же я тогда: капелька, которая вот-вот растворится в бездне?
Или это и есть счастливый конец?
Или сохраненье себя, но только лёгким, как рыба в воде?..
А дальше?
А дальше – взросление, рост, эволюция в вечность. Движение по ступеням, по стадиям личностных изменений.
Первая стадия – обыденная жизнь, стадия «обыкновенного человека» – означает, что индивид живёт в подчинении общему ритму и характеру социальной жизни. Он ходит в ясли, детский сад, школу, он старается быть не хуже других и впитывает в себя все правила социума, то есть пребывает в социуме.
На второй стадии – я зову её стадией «поэта, художника» – человек начинает искать: истину, любовь, Бога, самого себя. И, соответственно, раздваивается. С одной стороны, он член социума, а с другой – пытается стать вне социума, добиться личностного роста, стать человеком. И слишком часто падает ниже человеческого образа и достоинства.
Последняя стадия жизни – жизнь святого, монаха, отшельника. Эта стадия наступает именно в большом возрасте, когда человек утратил почти всё, что было у него в судьбе. Он пережил родных, друзей, потерял здоровье, деньги, возможность путешествовать, завершил службу на благо общества. Что же ему остаётся? Одиночество – как жизнь выше социума, в Боге. Молитва, чтение священных текстов, посильный труд, домашний быт, прогулки и глубокие размышления. А иногда – озарения, откровения, контакты с высшими началами бытия.
На этом этапе жизни человек становится самим собой. Пожалуй, таким, каким был в раннем детстве, когда весь смысл своего детского бытия находил в играх, в тех любимых занятиях, в которых чувствовал себя свободно, радостно, увлечённо.
Взрослая, срединная жизнь есть в какой-то мере отпадение от Бога. Но пожилой возраст возвращает нас к Нему.

Давным-давно, я помню, в декабре,
Я как-то раз, проснувшись на заре,
Увидел: нет зари – бушует вьюга,
И никогда не вырваться из круга
Земных сует, и нет со мною друга, –
И понял: мне бы жить в монастыре.

Пилить дрова на замкнутом дворе,
Царапать письменами по коре,
В лесу искать целебные коренья,
Покорно становиться на моленья
И прославлять Господние творенья –
И святость обрести в монастыре.

С точки зрения человеческой универсальности и движения вверх по-иному предстаёт и феномен одиночества.
Одиночество – это безродность. Но так как Родина – везде, одиночества быть не должно.
Человек есть единство всего со всем: Единого и Отца, Пустоты и Наполненности, Тьмы и Света, Логики и Интуиции, Сознания и Чувства, Природы и Души…
Человек – это ещё и единство всех со всеми.
Трудность в понимании этого принципиального момента состоит в том, что это единство перекрывается различиями. Их огромное множество. Все люди равны и все люди едины в той же мере, что все они различны и противоположны.
Ребёнок и старик, мужчина и женщина, верующий и атеист,  христианин и буддист, властитель и раб, друг и враг, худой и толстый, здоровый и больной и прочие различия суть атомы единого человечества. И если прибавить сюда то, что со временем каждый из нас во многом меняется, это лишь добавляет кажущейся неразрешимости людских противоречий.
Но вот вопрос. Если все люди столь различны, что же помогает им быть вместе? Вместе не только в смысле социальных связей или вынужденного совместного пребывания, но вместе в глубинном смысле. И есть ли такой смысл?
Есть. Достаточно взглянуть на образцы великой любви или великой дружбы. Это то, что говорит о людях как об общественных существах. Сущностью человечности как глубинной связи людей являются не деньги, не место проживания. Не родословная, не этническая общность. Не близость языков и не средства связи. Не автомобили и самолёты. Нет, совсем другое – связь людей как существ любящих, тяготеющих друг к другу внутренне.
Значит – моё развитие требует забвения своего эго. Это давно стало аксиомой, об этом много пишут и говорят. Однако вот в чём я вижу здесь затруднение, притом весьма серьёзное.
Забыть своё эго может означать всё что угодно: полную внутреннюю опустошенность, ведущую к физическому самоотрицанию – самоубийству. Или убийство других как утрату всякого сознания личности и её ценности. Забвение себя может выступать также и как медицинский феномен: потеря памяти или лунатизм.
На основании этих негативных последствий самозабвения нередко утверждают, что оно опасно как таковое; что именно самозабвение есть тот инструмент, которым умело пользуются манипуляторы всех мастей.
Однако забвение себя, преодоление своего эго не менее часто выступает и в самых высоких формах. Самозабвение героя в смертельном бою. Бескорыстие и самопожертвование, которым влюблённый одаривает предмет своей любви. Пожарный, который самозабвенно бросается в пылающий дом, чтобы спасти детей. Монах, который полностью отрешился от мирских дел и отдался Богу, являя образец тихой внутренней гармонии.
К слову, монашество, так же как старость – это необходимость иного способа жить. Ноги ходят с трудом? Значит, не следует торопиться, поддаваясь общей суете. Глаза плохо видят? Значит, пришло время внимательней рассмотреть свой внутренний мир. Ослабели руки? Значит, нет никакого резона размахивать ими, чем-то возмущаясь или угрожая кому-то.
Время смирения.
И воскресения.
Хотя бы в некотором смысле.
Недавно, я помню, был хороший воскресный день.
Я вышел на улицу.
Ни души вокруг.
Не дыши! Замедли шаг, созерцая осеннюю листву, вдыхая тишину, прерываемую стуком падающих желудей.
Погода была настолько созвучна человеческому существу, что во мне исчезли мысли, воспоминания, мечты. Осталась чистая радость, чистое блаженство.
Осеннее солнце, небо…
Кто сказал, что мир без меня не убудет, что мира просто не будет? Нет, мир Божий со мной не уйдёт. Потому что – кто я такой, чтобы мир без меня исчезал?
И потому Божий мир остаётся со мной.
И навсегда останется мне.
Ведь память, знакомое каждому явление, которое кажется таким понятным и простым, есть вечность.
Вдумаемся: в воспоминаниях мы нередко не можем восстановить последовательность событий. И это даже в том случае, когда вспоминаем один и тот же краткий период нашей жизни, скажем – одно лето или один месяц.
Почему?
Потому что воспоминания рассеиваются.
Почему же?
Потому что время перестаёт иметь значение. Оно рассеивается наподобие пространственных конфигураций, камешков калейдоскопа.
Не потому ли говорят, что расставаться с прошлым нужно смеясь?
Впрочем, это – крайность. Притом опасная. Она полагает непроходимый барьер между поколениями. Да и как вообще возможно избавиться от памяти? И зачем избавляться от прошлого, избавляться без всяких оговорок?
Есть и другая крайность – тонуть в своём прошлом, не жить настоящим.
А что если попытаться делать иначе – геометризировать время? То есть располагать прошлое, настоящее и будущее не на линейном графике, как на стреле времени, а в объёме пространства, точно картину. Тогда прошлое, настоящее и будущее – эквивалентны. И тогда выходит: что было, то и будет. В смысле вечности, а не повторения. Что было, то пребудет всегда.
И это не просто игра ума и самообман. Нет. Дело в том, что Вселенная, подарившая нам способности отражать, творить и помнить, должна и сама, очевидно, обладать такими же способностями. Иначе откуда бы они в нас? Вселенная творит себя, отражает себя – и помнит себя, сохраняет. Ничто не уходит без следов. Ничто не исчезло. Никто не умер.
И жизнь есть вечный простор.
Порой, когда иду по городским проспектам, среди пёстрой массы прохожих, я поднимаю глаза к небу. И вижу над кронами деревьев синеву, свежий воздух, белые облака. Я ощущаю, как овевает меня лёгкий ветер, слышу, как шуршит под ногами осенняя листва. И я вдруг ясно понимаю: мой город за столетия своего существования сменил свои имена, расширил своё пространство, вырос ввысь и внедрился вглубь. Больше того: моего города когда-то не было вообще – была пустынная местность с дикими зверями. А когда-то моего города уже не будет – будет что-то совсем иное, то ли рождённое мощными катаклизмами, то ли сменившее облик так радикально, что в нём не узнать привычных, сегодняшних форм.
Что же остаётся  от моего города, от его жителей, если просто взглянуть ввысь, в небесную обитель?
Остаётся некий воздух, воздушный простор, где царит и парит душа, где все прежние формы, структуры, лица стали прозрачными, как зеркала, но при этом тонкими, как нежность.
И я понимаю дальше: не имеет значения, как зовётся этот город, какие люди в нём живут и что в нём происходит. Не имеет значения. Или, по крайней мере, значения существенного. Потому что всё растворяется в небесной облачности, в зеркалах души, откуда однажды всё это пришло в мир земной.
Кроны деревьев на фоне осеннего блёклого неба. Рассматривать их я любил с детских лет. И вот теперь снова проникся этим странным таинством.
Высокие деревья, особенно тополя, устремлены в небеса. Они как мост меж небом и землёй, как лестница в небо. А если при этом небо дышит холодком, если оно окрашено в светлый серый цвет, то оно притягивает взор своей несказанной тревожностью и зовом. Тихим зовом за пределы земного бытия.
И нет больше никакой суеты, нет шума и страдания. Есть только ты и небо.
Летом кроны этих деревьев шелестят листвой, трепещут на ветру. А осенью их ветви голы, их верхушки – точно пальцы-растопырки. Но зато поздней осенью или в начале зимы, эти старческие остатки былой красоты уже не дрожат: они глядят в небеса мужественно, открыто и прямо.
Осень, осень. Ты – вечность. Именно так. Вспомним Пушкина, который любил осень и не слишком жаловал другие времена года. И дело здесь, по-видимому, не просто в личных предпочтениях. Дело в объективном факте. А именно в том, что осень снимает крайности всех других сезонов. Осенью нет испепеляющего зноя, как нет и сильного мороза. В бодрые осенние дни нет той пыли и слякоти, которые характерны для весеннего периода.
Но больше того. Осень подобна гармонии вечности. Потому что в осени сошлись в спокойном единстве тепло и холод, солнце и дожди, увядание и пышная красота; раздумья о старости и ассоциации с первым школьным звонком, первыми днями студенчества…
В осени есть что-то от лета, но что-то и от зимы. Словом – как ни парадоксально – в осени есть то же, что и весною…
И приходят ассоциации: тонкий аромат, лёгкий свет на деревьях и – воспоминания, живые, чувственные!
Значит, из памяти не исчезает ничто. И я – там же, где был когда-то, я всё так же, как там и тогда.










ХРУСТАЛЬНЫЙ ХРАМ

Память, конечно, амбивалентный феномен. В свойстве памяти заложено и беспамятство. Оно выражается в забывании и забвении. Память в её функции вспоминания сродни глубинному феномену проявленного бытия. В то же время под бытием проявленным кроется бытие непроявленное, реальность беспамятная и лишённая каких бы то ни было образов.
Это сходство совершенно естественно. Человек – существо, имеющее свои корни в первичном бытии, равном ничто; в бытии, тожественном сознанию и бессознательности одновременно.
Память сродни вечности уже по своей основной функции – сохранять, удерживать от исчезновения.
Она сродни и сознанию в его широком смысле. Память хранит и воссоздаёт то, чего нет. В этой творческой функции память есть одновременно и воображение – создание образов того, чего нет. Память и воображение по существу своему – одно. Воображение есть то, что совершает «отлёт» от реальности. Однако то же самое и память. Иными словами, память, как и воображение, есть нечто совсем иное, чем реальная жизнь, чем мир, ощущаемый и видимый непосредственным физическим зрением. Следовательно, образы памяти есть реальность столь же виртуальная и, в известном смысле, иллюзорная, что и образы воображения, фантазии, мечты.
Можно сделать и ещё один крайне значимый вывод.
Образы памяти хранятся не в мозге, не в его веществе, а в том энергоинформационном поле, которое выступает своего рода архивом. В мистических текстах этот архив именуется Хрониками Акаши. Поэтому, когда – и если – для человека становится недоступным окружающий его внешний, физический мир, тогда гораздо более доступным и даже единственно доступным оказывается мир памяти. И человек видит своё прошлое, своих давно ушедших родных и друзей как ясную реальность, в подробностях, даже, казалось бы, забытых.
В памяти хранится не просто «что-то», не отдельные сцены и фрагменты виденного в реальности, но буквально всё, что попадало в поле зрения человека. Каждую частичку, каждый элемент и каждую картину происходящей жизни мы видим целостно, именно как единую картину, даже если выхватываем из текущей реальности лишь отдельные фрагменты. Мы видим их как целостные структуры, а кроме того, периферийным зрением схватываем то, что окружает воспринимаемые элементы, сцены, фрагменты.
Поскольку же память и воображение как представления в отличие от восприятий – одно и то же по своему существу, постольку открывшаяся реальность прошедшего предстаёт не в буквальном своём виде, не в виде голого повторения пройденного, но с теми или иными деталями, привнесёнными из опыта последней жизни и человеческой (следовало бы сказать: божественной) творческой способности.
Изредка в сознании на несколько секунд возникают какие-то как бы отдалённые образы и связанные с ними тонкие ощущения. Это могут быть неясные образы зданий или кусочки природного ландшафта, такие, которые воспринимаются как знакомые, но именно отдалённые. Впечатление такое, будто они были в прошлом или же находятся где-то далеко в пространстве и  при этом вызывают собой томительные чувства. Подобные чувства бывают эффектом ностальгии по баснословно давним временам либо тревожно-сладкими предчувствиями чего-то в далёком будущем. (Возможно, к состояниям такого рода относится и эффект дежавю, который в сравнении с ними более отчётливо выражен.)
Вот листья осины трепещут на ветру, а их тени так же дрожат на оконных шторах и отражаются на сетчатке глаза, откуда, в свою очередь, попадают в ткань восприятия и воспоминания. Так выстраивается тонкая цепь отражений, которая вбирает в себя не только листья осины, но и солнечные лучи, обстановку в комнате, шум за окном, свежий запах осени. А по высшему счёту – вбирает всё, весь мир, все оттенки, все цвета и звуки, образы и мысли. Всё что возможно, вплоть до настроений, памяти о настроениях; вплоть до чувства любви и памяти об этом чувстве. Человеческая архитектоника впитывает в себя,  отображает и может воссоздавать целые спектры и сети образов мира.
Неизбежно возникает вопрос. Неужели все спектры и сети образов мира вбирает в себя человеческое тело, организм? Ответ очевиден: да, но лишь отчасти. Физическое тело, разумеется, фиксирует запахи, вспышки света и прочие непосредственные ощущения. Однако если речь идёт о воспоминаниях, особенно о воспоминаниях настроений и чувств, то дело не может ограничиваться физическим телом. Здесь представлено нечто иное, глубинное, не связанное с плотью непосредственными узами. А именно – энергоинформационная структура, полевое сознание, духовное «облако».
Реальная жизнь переплетается с жизнью виртуальной.
Прекрасная модель принципиальной связи реального и нереального – кино. Играющие в нём артисты суть люди из плоти и крови. Но проходят годы и десятилетия, а эти артисты выглядят в том фильме всё теми же, такими же, как в прошлом. Они словно пребывают в вечности. И точно так же происходит с нашими воспоминаниями. В них действуют те же люди, что и в прошлой реальности, в них существуют те же дома и улицы – а ведь их нет.
Или всё-таки есть?
Память как вечность. Или, по крайней мере, как отнесение к вечности.
И все мы – частички вечности. Или, точнее, её проявления. Даже наши возрастные изменения этому не противоречат. Разумеется, мы меняемся в физическом и ментальном смысле, растём, взрослеем, стареем. Мы проходим различные этапы в восхождении к мудрости и человечности. Так во многих народных сказках говорится о трёх сыновьях: «Старший умный был детина, / Средний сын и так и сяк, / Младший вовсе был дурак…» («Конёк-Горбунок»). И говорится это не для красного словца. Похоже, они олицетворяют три типа личности или даже три этапа, три стадии эволюции личности. Старший сын – основательный, он традиционалист и работник на земле. Средний сын – тип промежуточный, а потому мятущийся, мечущийся между старшим и младшим, подобно двойственной личности поэта, художника. А младший – не от сего мира, он дурачок, шут, юродивый, а по высшему счёту – святой, божий человек, созданный для будущего.
Но самое интересное то, что каждый из нас носит в себе всех людей сразу, потому что носит в себе вечность.
Во мне живёт великое множество людей: ипохондрик и весельчак, наивный ребёнок и умудрённый старец, философ, поэт, музыкант, влюблённый и разочарованный…
А ещё во мне – многоуровневая, «многоэтажная» жизнь. Она связана с познанием себя и окружающего мира, с постепенным, год за годом, проникновением в истину бытия.
И ускользает моя идентичность. Я всё время меняюсь и потому не помню себя прежнего. Не помню своих прошлых воплощений, не помню первых лет после моего рождения. Если я уже старик, то не могу идентифицировать себя ни с собой ребёнком, ни с собой юношей, а самое удивительное – я не могу идентифицировать себя и с собой нынешним, с собой морщинистым дедом.
Ускользающая реальность, ускользающая идентичность, всеобщий трансформизм. Всё течёт, всё меняется.
Но вот парадокс: мы можем судить о том, что всё меняется, на основе некой единой оптики. Такой оптикой может быть только наша вечная бессмертная сущность. Она, подобно Аристотелевой «форме», тоже, конечно, меняется по содержанию своего опыта, она наполняется разнообразными вкраплениями как своего рода сетевая структура, однако сохраняется вечно неизменной как именно форма, как хранилище впечатлений.
В единстве этой формы наше вечное счастье.
А в ускользающей идентичности – своя перспектива, свой беспредельный горизонт.
Жизнь у каждого из нас – не одна, но едина. Ничто не исчезает, оно лишь меняется в бесконечном процессе.
«Не умрём, но изменимся».
Пора ловить лучи ушедшего светила.
И возвратиться в наш хрустальный дом.
В сферический объём вечности.
Сферическую форму имеет множество важных предметов и явлений. Земля – шар. Капли воды, капли крови и иных жизненно важных жидкостей шарообразны. Смена времен года представляет собой возобновляющийся круг.
Это наводит на неожиданную мысль. Всё в этом мире не просто сменяет друг друга, но существует одновременно. Именно по причине сфероидальной формы основных явлений и процессов.
Так, день в одном регионе и на одной стороне земного шара одновременен с ночью в другом регионе и на другой стороне. Сон в западном полушарии  одновременен с бодрствованием – на другом. Зима на севере одновременна с летом на юге. Свет уже несуществующей звезды другой галактики виден земному человеку здесь и теперь, как будто звезда ещё жива.
Так жива давно ушедшая любовь.

Она проплывает сквозь чащу цветов,
Как пламя свечи сквозь малиновый ветер;
Внезапно взмывает в пространственный зов
И – аромат оставляет на свете.

Не так ли все люди? Те, кто ушёл, одновременно и остались. Мир ушедших и оставшихся – единый мир. Если я жив здесь, то мой родной ушедший жив на другой стороне бытия.
Ибо весь Мир имеет форму объёма и шара.
Обычно говорят о необходимости гармоничного единства формы и содержания, особенно в искусстве. Действительно, что за исторический роман без событийной линии, дворец без формы, холст без картины?
Однако сюда надо прибавить и ещё одну категорию – дух.
Он – не что иное, как своего рода фон содержания и энтелехия формы, он – чистое впечатление; он – то, что отпечаталось в памяти души; то, что остаётся «за вычетом» формы и содержания.
Бывает и наоборот: остаётся ясная память и о содержании, и о форме прочитанного, увиденного, услышанного, – но отклика в душе нет.
Сказанное относится, вероятно, не только к сфере искусства, но и ко всем нашим действиям, всему нашему опыту и впечатлениям жизни. Так, спустя годы мы едва ли можем вспомнить детали событий и обстановки одного из хороших прежних дней или часов, но память, вопреки забытому, хранит о нём доброе, светлое, сладкое воспоминание…
Впрочем, не обязательно сладкое ¬– порою оно наводит на душу мрак, возрождает скрытые страхи и агрессию.
Вот и подтверждается: есть два чувственных мира – материальный и духовный. И, соответственно, две энергии, два духа – Дух Жизни и Дух Благодатный, Святой.
И жизнь наша – хрустальный храм.  Он прекрасен, высок, устремлён к небесам. Этот храм – вместилище божественного света. И всеми гранями он отражает свет, блики солнца и лики людей, пейзажи, ландшафты,  сцены жизни людской.

В небесах есть хрустальный  дворец.
Он сияет, как тысячи солнц,
Говорят, там живёт наш Отец.
Если это, конечно, не сон.

За дворцом – городские сады,
А вдали – очертания гор,
Синих гор, где потоки воды
Орошают зелёный простор.

Чуть на запад – сплошные леса,
Там растут колдовские дубы,
Там далёко звучат голоса
Горних ангелов, звуки трубы.

На вершине – возвышенный храм,
Как навеки зажжённый маяк,
А внизу есть тропа. И вот там,
Среди леса, обитель моя.

Кто-то нежный оттуда зовёт
В недоступную синюю даль:
«Ну, иди же смелее вперёд!
Там навеки исчезнет печаль».

И пусть порой бывают печальные дни. Пусть бывают туманы и сумерки, хмурые утра и бессонные ночи. Лишь бы был свет.
Светят звёзды, светит луна, фонари на улицах города, окна в доме напротив. Брезжит рассвет, алеет закат. Солнце сверкает в погожие дни.
На рассвете в предгорьях темно. Но светло – на вершинах. И пускай бывает темно в душе и вокруг. Лишь бы свет.
Свет.