Пионерский отряд. Глава девятнадцатая

Вторая смена подходила к концу, и в середине последней недели руководство пионерского лагеря решило устроить большой пионерский костёр прямо посреди футбольного поля.

В самом центре стадиона из старых досок и собранных в лесу высохших веток выложили пирамиду в человеческий рост, а вокруг неё уставили пирамидки из дров чуть поменьше, по числу отрядов в лагере.

За два часа до заката все отряды торжественно построились по периметру стадиона, и Пётр Иванович Квитко, начальник «Спутника», двинул длиннющую речь о том, как всем советским детям ужасно повезло жить в СССР, какое прекрасное детство подарила им Родина-Мать и заботливая Компартия Ленина, и как близок коммунизм, за который проливали кровь наши деды и пионеры-герои, такие как Валя Котик и Зоя Космодемьянская.

Стоящая рядом с Квитко высокая вожатая что-то шепнула на ухо начальнику, и тот, смущённо хмыкнув, продолжил:

— Пусть Космодемьянская и была комсомолкой, когда её повесили фашисты, но она тоже, как и вы, носила красный галстук и была пионером.

Дальше бывший капитан второго ранга коснулся неприемлемого поведения негодяйской Америки, её подлых козней в сторону миролюбивого СССР и расчихвостил не менее отвратительных сионистов с их израильской военщиной.

Всех недругов Страны Советов, по его искреннему убеждению, необходимо было нещадно испепелить, ибо другого способа добиться мира во всём мире просто нет.

Слушатели радостно захлопали в ладоши, а Андрейка хлопать не стал, у него жутко чесалось между лопаток, и, как он ни пытался дотянуться до этого зудящегося места, ничего не получалось. Выручил друг Серёга, который со словами:

— Смерть американским сионистам! — треснул Андрейку по спине.

Чесаться сразу перестало, и мальчик сосредоточился на ораторе, которого уже тем временем уносило в дальний космос.

— Вы, ребята, будете жить в 21-м веке, — увлечённо вещал Пётр Иванович, — веке, когда наши космические корабли полетят к дальним звёздам и разнесут передовые идеи Коммунизма в самые отдалённые уголки Вселенной, а красное знамя нашей великой Партии будет гордо реять на всех планетах Солнечной системы и даже дальше, за её границами.

Ну а сейчас переходящее знамя дружины нашего пионерлагеря вручается пятому отряду, занявшему первое место в соревнованиях за звание «Боевой пионерский отряд».

Знамя принять!

Тут же по команде Светка с Наткой чётким отточенным строевым шагом подошли к товарищу Квитко и, отсалютовав по-пионерски, взяли у него из рук красное полотнище с нашитым на нём золотым профилем вождя пролетариата.

Все снова захлопали и закричали ура. Андрейка тоже громко бил в ладоши, пытаясь перестучать Серого, и орал во всё горло. Красное знамя уставили в специальную металлическую подставку неподалёку от места будущего отрядного костра и выставили почётный караул в лице Астронома, вечно ковыряющегося в своём носу.

Затем Пётр Иванович ещё что-то долго и нудно говорил, уже не касаясь Америки и космоса, и в заключение своей речи, повысив свой слегка осипший голос, прокричал:

— Право зажечь большой пионерский костёр представляется помощнику вожатой пятого отряда Светлане Пилоткиной.

Аплодисменты эхом прокатились по стадиону, а Светка с покрасневшим от смущения лицом, взяв из рук физрука Пеле горящий факел, зажгла большой пионерский костёр.

Чуть позже от него воспламенели другие костерки поменьше. Затем, руководство  выдало каждому отряду пожарное ведро с водой и ведро с картошкой, приказав принести, для подстраховки, ещё и по одному красному ржавому огнетушителю.

Пионеры пятого отряда уже устраивались у своего костра, когда Андрейку и Серого поманил Чёрный и, протягивая к ним сжатую в кулак руку, сказал:

— Зырь, что у меня есть!

И когда его пальцы разжались, мальчики увидели лежащий на ладони зеленоватый патрон с ярко-оранжевым капсулем.

— А почему у него нет пули? — удивлённо спросил Серый.

— Да это холостой.

— А где взял?

— Когда на «Орлёнке» были в части, у одного сержанта выменял.

— На что?

— На адрес Светки Пилоткиной.

— А ты знаешь, где она живёт?

— Нет, конечно, — Чёрный ухмыльнулся.

— Я дал ему адрес нашей школьной технички, тёти Мани, она со мной в одном доме живёт.

Ребята засмеялись, а Чёрный продолжил:

— Хочу патрон воткнуть в картофан и в костёр бросить рядом с этой жабой Наткой, пусть эта дура в штаны наделает от страха.

— А это не опасно? — обеспокоенно спросил Андрейка.

— Да не-е... Он же холостой, но жахнет — мама не горюй! Покуражимся, пацаны!

И Чёрный исчез в наваливающихся на футбольное поле летних сумерках.

У костра пели песни, подбрасывая в огонь сухие ветки и плоские дощечки от ящиков из-под газировки. Неожиданно резко стемнело и стало прохладно, кто-то из девочек сходил в корпус и принёс охапку шерстяных платков.

Девчонки укутались в них и расселись поближе к костру, по краям которого уже потрескивали красно-чёрные с седым отливом угольки.

Пионеры зарывали в горячую золу картошку и слушали вожатого из второго отряда, который, ловко устроившись на перевёрнутом цинковом ведре из-под овощей, играл на потёртой жёлтой гитаре, сплошь уклеенной картинками с переводными немецкими женщинами.

Он пел о какой-то восьмикласснице очень простые слова под незатейливую мелодию, и Андрейка так был захвачен песней, что не заметил, как Чёрный, подмигивая ему, бросил в центр костра картофелину с патроном внутри.

Потом вожатый спел несколько других песен, не таких классных, как про восьмиклассницу, но тоже хороших, и было очень прикольно под звуки расстроенной гитары вытаскивать запёкшиеся картофелины и, обжигая губы и пальцы рук, есть это необычайно вкусное лакомство.

То, что произошло дальше, Андрейке показалось каким-то дурным замедленным кино. Прогремел взрыв, и правую часть догорающего костра разметало по сторонам. Ближе всех к огню сидела Светка, и один из красных углей упал на пуховый оренбургский платок, накинутый на её плечи.

Почти мгновенно шерсть вспыхнула, как факел. Светка с душераздирающим криком резким движением попыталась сбросить его на землю, но тот, предательски зацепившись за алюминиевую жёлтую пуговицу на погончике белой пионерской рубашки, повис, разгораясь всё сильнее.

Андрейка увидел, как Акула неуклюже бросилась к огнетушителю, опрокинув по пути ведро с водой, спасительная жидкость из которого тут же исчезла в сухой траве, а вожатая со знанием дела провернула рукоятку средства пожарной защиты на 180° и резко встряхнула баллон.

Однако тот только издал глухой шипящий звук и, выпустив немного грязной коричневой пены, заглох. В полной растерянности девушка замерла с огнетушителем в руках, уставившись на Светку, которая, впав в ступор, стояла как столб, вытянув горящую руку в сторону.

Откуда-то из подсознания перед Андрейкой вынырнули только два слова: «Огонь. Кислород», и он, не до конца осознавая, что делает, резко выдернул древко знамени пионерской дружины лагеря из подставки и, расправляя на ходу тяжёлое бархатное полотнище, кинулся к Светке.

Сбив её с ног, он повалил девочку на землю, накрывая горящую руку знаменем, моментально лишая пламя кислорода.

Он лежал на Светке, уперевшись руками в её высокую вздымающуюся грудь, и смотрел в широко раскрытые, полные ужаса глаза девочки.

— Мне больно, — вдруг прошептала она пересохшими губами, и в этот момент, как показалось Андрейке, тонна холодной воды обрушилась на них откуда-то сверху.

Это подоспела несколько запоздалая помощь от вожатых других отрядов. Огонь залили водой из красных конусообразных пожарных вёдер, подняли на ноги обожжённую Светку и, закутав в одеяло, увели в санчасть.

Андрейка, поднявшись на ноги, стоял мокрый и грязный посреди хаоса брошенных пустых вёдер, рассыпанной по траве картошки и потерянных женских платков, лежащих тут и там и напоминавших в отблесках догорающих пионерских костров дохлых кошек.

— Да как ты смеешь, негодяй! — послышался рядом, как будто из тумана, голос Акулы.

— Немедленно сойди со знамени!

Глава девятнадцатая

Андрейка озадаченно посмотрел под ноги и увидел грязный и недовольный глаз Владимира Ильича, который с укором и осуждением глядел на него из-под мокрых кед, словно мальчик и был той самой ненавистной вождю буржуазией.

Он аккуратно сошёл с головы лидера революции на траву, а вожатая, кинувшись, как курица-наседка, к лежащему в грязи флагу, пафосно и гордо подняла его и злобным голосом прошипела:

— Завтра я соберу Совет отряда, где мы разберём, Лазарев, твой сегодняшний недостойный звания советского пионера поступок, а сейчас — марш в корпус приводить себя в порядок и спать.

Акула ушла, потрясая подгоревшим и мокрым знаменем пионерской дружины, а Андрейка остался растерянно стоять в грязной траве.

Лежащий рядом с его правым кедом ржавый огнетушитель, тот самый, что пыталась активировать при пожаре вожатая, неожиданно зашипел и, громко хрюкнув, выпустил на ногу мальчика жирную грязно-жёлтую струю пены.

— И ты, Брут, — грустно произнёс Андрейка и, тяжело вздохнув, побрёл, спотыкаясь в темноте о пустые пожарные вёдра, к корпусу пятого пионерского отряда.