Путешествие к пушкину

               
                ВЛАДИМИР ВЛАДЫКИН
               
                ПУТЕШЕСТВИЕ К ПУШКИНУ
                (Записки одинокого паломника)
               
                День первый
               
       Я тогда был молод и только нащупывал профессиональную стезю…
       С понедельника, семнадцатого июня 1974 года, я уходило в отпуск. Накануне того приятного для меня события, многие мои товарищи интересовались: где я собираюсь его провести? Я отвечал, что отправляюсь в Псковскую область на свидание к А.С. Пушкину. Я так мечтал попасть туда ко дню его рождения шестого июня. Но начальник меня не отпустил…
       –– А чего ты там забыл? Неужели тебе Александр Сергеевич в школе не надоел? –– иронично спрашивал одни. 
       –– Вот чудак, куда удумал махнуть! Другое дело поехать на море, вобрать в себя южного солнца, тепла, где девушки на выбор, –– говорили, поддразнивая меня, другие. –– Запасёшься здоровьем на весь год!
       Я невольно снисходительно посмеивался и отвечал:
       –– Нет, не хочу ни того, ни другого. Эту поездку я задумал, ещё служа в армии, два года назад после того, как прочитал книгу из серии ЖЗЛ Л.П.  Гроссмана: подробное описание жизни и творчества Александра Сергеевича Пушкина. Стало быть, ей и суждено было сбыться, –– сказал я серьёзно, что у приятелей больше уже не вызывало удивления.
       –– Ну что же, поезжай, коли так! Пушкин так Пушкин! Как говорится, каждому своё, –– как бы благословляли товарищи на поездку. А друзья, с которыми посещал литкружок, советовали заодно побывать и в Петербурге. Была у меня и такая задумка, побродить по Невскому, посетить «Эрмитаж». Но, видно, всему своё время. Когда-нибудь поеду и в город на Неве и обязательно в разгар белых ночей…
А пока еду в Пушкинские места, где он провёл в ссылке «два года незаметных».
       И вот во втором часу дня с ростовского вокзала я сел на поезд Махачкала –– Москва. Провожал меня товарищ детства, который и советовал съездить в северную столицу, где он служил в армии. Пётр пожелал мне счастливого пути. И теперь эти путевые записи веду в поезде. Вот уже семь часов, как я занял в вагоне своё место. Только что поезд тронулся со станции Лозовой и плавно набирал скорость. В Москве я должен сделать пересадку и ехать дальше до Пскова, а там уже будет видно, чем добираться до Михайловского.
      Но тогда я не имел представления, что сначала надо остановиться в Пушкинских горах. А пока я, сидя у окна, покачивался в вагоне...
      Бегут, стучат стальные колёса, мелькают мимо деревья, лесополосы, дальние поля и перелески, вдали видны деревеньки, большие села, пасущиеся стада коров. Гулко проносятся, стуча колёсами, встречные поезда и товарники. Вот уже и вечереет; садится солнце; оно висит на краю земли чудесным багряным шаром и мелькает за деревьями, будто простреливалось красными стрелами. На западе, где солнце касается окоёма, небо дымное, кровавое, а чуть выше, к зениту, розовое, переходящее в сиреневые и фиолетовые тона. Чувствуется, что там, на просторе, летний вечер разливает прохладу, и она струится ветром над землёй. Видно, недавно здесь повсеместно прошли обложные дожди. Когда ещё выехали из Ростова, на протяжении сотен километров были заметны следы прошедших дождей. Небо было пасмурным, лишь изредка из-за туч показывалось солнце, а дальше колыхалось сплошное серое марево, и оно почему-то нагоняло мрачные думы. Но я гоню их прочь…
        Вот уже и стемнело, в вагоне зажгли свет, после ужина пассажиры приготавливались укладываться спать. Пахнет свежими огурцами, варёными яйцами, даже спиртным, и оттуда же тянет дымом сигарет, который почему-то навевает непонятную грусть и сожаление, что это было когда-то и с тобой. В то время я курил, любил в уюте приятно проводить время. Я тоже обтянул влажной простыней матрац, на подушку надел наволочку и забрался на вторую полку, соседи, пожилые женщины, меня не интересовали, пытался читать журнал «Юность», купленный на вокзале в газетном киоске. Однако мне не читалось не оттого, что было плохое освещение, просто мысли блуждали где-то в потёмках подсознания, но вот ко мне приходит прилив каких-то странных нежных чувств, природу которых мне не удаётся постичь. От одной мысли, что впереди меня ждали встречи со столицей, древним городом Псковом, пушкинскими местами –– делалось неизъяснимо возвышенно. С этим чувством я погружался в сон, совсем как наяву стучат одержимо колёса, в ушах свистит ветер, свет то потухает, то вновь вспыхивает, и я вижу мутный профиль Пушкина, Петропавловскую крепость, где томятся декабристы. Холод ветром пробегает по телу, мчатся сани, поэт сидит в кибитке. Он едет в Петербург, где только что произошло собрание тайного общества, участником которого он был в южной ссылке, но вот почти перед лошадьми проскочил заяц и Пушкин велел извозчику остановиться, он в отчаянном раздумье. Теперь я вижу его в вольтеровском кресле, смотрящим на яркое пламя  затопленного камина. По комнате ходит Татьяна Ларина, образ которой рисует его воображение. О чём он думает: о своих героях романа, о товарищах, томящихся в Петропавловских застенках, о свободе народа, или обдумывает очередные главы романа?
Но вот свет в камине гаснет, гаснут расплавленные свечи, сознание померкло…
      
                День второй

       Утром я проснулся от окрика проводницы средних лет, которая шла по вагону и будила пассажиров.
       –– Подымаемся. Уже подъезжаем. Пора пить чай, пить чай! –– оглашала она.
       В Москву приехали без двадцати десять утра. Первым делом я пошёл в здание Казанского вокзала перекомпостировать билет. Через полчаса, сдав чемоданчик в камеру хранения, решил провести три часа до отправления поезда в Псков по Москве. В столице я уже второй раз, и в краткости с ней был знаком. Так что от станции  Комсомольская отправился подземкой в центр. В метро пахло каким-то мазутом и карболкой, я не чаял выйти на поверхность. Первым долгом решил побывать на Красной площади, но, к сожалению, она была вся огорожена деревянными щитами, из-за которых виднелись крыши нескольких строительных вагончиков. Наверное, площадь была закрыта на реставрацию, леса оплетали Спасскую башню, Кремль, на территории которого соборы были тоже обнесены лесами. И тогда я пошёл в Александровский сад, постоял, как изваяние, у Вечного огня Неизвестному солдату. Здесь было много народу: несколько новобрачных пар возложили цветы на постамент Вечного огня.
        Из Александровского сада, через Троицкую башню, я всё же направился на территорию Кремля. Осмотрел соборы Архангельский, Успенский, Благовещенский, Ивана Великого, потом долго любовался Царь-пушкой, которую отлил Андрей Чохов, а вот Царь-колокол Иван Фёдорович и его сын Михаил Иванович Моторины. Изумлялся литейному искусству русских мастеров XVIII века. Колокол высотой свыше шести метров и столько же в ширину, весит свыше 200 тонн, а отвалившийся от него кусок после пожара в мае 1737 года –– 11,5 тонн. Зодчий, Матвей Козаков, когда спустился в яму для осмотра колокола  насчитал с десяток широких трещин. Из ямы, в которой его выливали сплавами меди, бронзы, железа, никеля, олова и др., подняли только через сто лет –– в 1836 году и поставили на постамент.
        Ещё одна гордость русского литья –– Царь-пушка, которая была отлита в 1586 году и считалась самым гигантским артиллерийским орудием того времени и предназначалась для обороны крепостных стен Кремля от татарских полчищ. Но татары, под предводительством хана Казы-Гирея, словно предчувствуя опасность, не подошли к Москве и горожане так и не увидели пушку в отражении ордынских набегов в 1591 году. Ядра к пушке весят тонну, она так и не была использована и в последующих войнах. Весит Царь-пушка –– самое большое в мире орудие –– почти 400 тонн, длинна её больше пяти метров.
        И в эту поездку, как и в 1970 году, когда я приезжал в Москву поступать в театральное училище им. Щепкина, и в перерывах между экзаменами знакомился со столицей, я не попал в Оружейную и Грановитую палаты, где русские цари принимали иностранных послов. Грановитая палата в те времена была правительственным дворцом. Современное здание Кремлёвского дворца съездов я осмотрел только снаружи. В летний сезон в нём часто проходят эстрадные концерты и спектакли. В то лето, к примеру, гастролировал Миланский оперный театр из Италии, и у касс и в переходах метро создавал столпотворение, где милиция была вынуждена блокировать все пути к кассам, это я видел сам, когда вышел с территории Кремля и спустился в метро, где весь подземный переход был запружен народом. Возле выходов к кассам Кремлёвского дворца и Большого театра только узкий проход, ограждённый решетчатыми металлическими барьерами, был свободен, по которому и пропускали к выходу из метро к кассам по нескольку человек…
        В запасе у меня оставался час, я вздумал поехать «подземкой» в Измайловский парк, на это должно уйти минут пятнадцать и столько же обратно. Значит, для осмотра парка в моём распоряжении оставалось полчаса. А ещё надо было взять в камере хранения чемодан, чтобы успеть на поезд. Но как раз этого я не учёл. Конечно, в Измайловский парк я попал, а из всего, что там увидел и запомнил, так это то, как пил квас, который очень понравился. К тому же стояла московская жара. Зато к поезду я не успел. К Ленинградскому вокзалу я добрался, когда до отправления оставалось пять минут. И пока стоял в очереди в камеру хранения, пока нашёл свой перрон, пробираясь сквозь встречный густой поток людей, я увидел лишь хвост уходящего за поворот поезда. Я впал в такую досаду, и мокрый от пота, пылая жаром от борьбы  с людским потоком, мне ничего не оставалось, как воскликнуть про себя: «Чёрт побери! Вот до чего доводит жажда, как можно больше увидеть!»
        Я поплёлся в справочное бюро, откуда меня отправили к администратору вокзала. Я объяснил суть дела, билет пришлось вторично переоформить назавтра, на то же самое время ––15-01.
        Устраиваться в гостиницу, как четыре года назад, я не пошёл, так как точно был уверен, что там не будет свободных мест. И тогда решил рискнуть поехать к двоюродной тётке, материной сестре. В блокноте у меня был записан её адрес, четыре года назад я разыскал родственницу через адресный стол и жил недели полторы  у тёти Нины и дяди Ивана Паниных. Не пройдя отборочные туры, я вскоре уехал домой. Тётка жила кажется в Пролетарском районе на улице Братской, д.19, кв. 107. Я сел в трамвай № 37 и поехал.
        На лифте поднялся на девятый этаж. Не без робости нажал кнопку звонка. Дверь открыла сама тётя Нина, из-за её плеча выглядывала одна из её дочерей. Они у неё прелестные двойняшки. Моё предварительное знакомство с ними произошло по фотографиям, но тогда, четыре года назад, они выглядели ещё подростками. Я не находил между ними сходства, двойняшки –– оказывается, не одно и то же, что близняшки. В тот раз мои троюродные сёстры отдыхали в деревне Лисёнки Калужской области, где жила их родная бабушка Нюра по материнской линии.
 Когда тётя мне открыла дверь, увидев меня, она как-то посмотрела в оторопи, вопросительно: «Кто вы?» –– читалось в её изумлённом взгляде. Чтобы разрешить возникшую для неё неловкую ситуацию, я сказал не без робости и смущения:
       –– Вы меня не узнаёте? –– и как-то натянуто, неловко улыбнулся.
       –– Володя? –– с удивлением вопросительно протянула она и в её взгляде появилась даже растерянность, сменившаяся подчёркнутой строгостью. В её глазах, казалось, читалось: «Зачем приехал, опять поступать? Вот тебя тут ждали!» Нетрудно было догадался, что незваному гостю, как тому татарину, родственники не очень-то обрадовались, тем не менее, были вынуждены его принять. Между прочим, когда шёл от трамвайной остановки, у меня возникало такое предчувствие, что с родственниками, живущими в глубинке, столичные родственники не очень хотят поддерживать отношения. И родственные связи, ещё такие зыбкие, со временем совсем рвутся. Своей двоюродной сестре моя мать не писала по той причине, что мы жили довольно скромно, и она считала, что такое наше существование не могло быть предметом переписки. И конечно, никакие отношения не поддерживали саму родственность. Но я шёл к Паниным в силу обстоятельств –– где-то надо было переночевать, и я думал, что одну ночь они перетерпят. И тёте Нине ничего не оставалось, как позволить мне войти в их квартиру. Это «входи» она произнесла с той же подчёркнутой холодной строгостью, отчего меня всего покоробило. Я было заколебался, но когда она повторила то же самое «входи», я быстро справился с этим гадким чувством «незваного гостя» и, ступая тихо, переступил порог в переднюю. У меня всё ещё сохранялось опасение, что своим неожиданным появлением, нарушил их устоявшийся покой, они же вряд ли кого-то ждали, иначе бы Люба не выглядывала любопытно из-за плеча матери. А может, я ошибался, напротив, они кого-то ждали, хотя в Москве мне думалось, у них, кроме знакомых и соседей, не было родственников, и вдруг кто-то пожаловал. Между прочим, от холодного приёма тёти, я был близок к тому, что хотелось отсюда бежать без оглядки, хлопнув из протеста дверью. Но мне некуда было бежать, и я скромно стоял в проходе, ожидая дальнейшего распоряжения тёти.
       –– Проходи, что же ты остановился? –– сказала она уже теплее и продолжала: ––    Ставь сюда к стене чемодан. Вот! –– Я сделал, как она велела.    –– А теперь пойдём в зал, я сейчас тебя с нашими девочками познакомлю. И как вы там поживаете на своём Дону, рассказывай?
       –– Да ничего, хорошо, вроде всё по-старому, –– отвечал я скованно, боясь говорить всю правду, что живём так себе, отец выпивает, мать разрывается между домашним хозяйством и колхозом.
       –– А мама как, как у неё со здоровьем?
       –– Пока что ничего, вышла на уборочную. У нас как лето, так сельсовет обязывает выходить всем домохозяйкам. Мы-то не колхозники, отец производственник, –– отвечал я несколько скованно. Но уже немного освоился.
       –– Ну, а Гена как? –– она почему-то заулыбалась. Я знал, что мой старший брат вскоре после армии ездил в родные места матери, бывал и в Москве у Паниных.
       –– Прошлой зимой женился. Наверное, он писал вам?
       –– Это верно, об этом-то мы знаем из его письма. А кто же у него родился? –– расспрашивала тётя.
       –– Осенью  сын, –– ответил я. –– Скоро уже бегать будет.
       –– Да ну! Ты смотри, как быстро время летит! –– она покачала головой, и тут же спросила: –– А ты значит, армию отслужил?
       –– Да, следующей осенью сравняется два года, –– кивнул я.
       –– Ну ладно, ты пока отдыхай, –– сказала, вставая тётя. –– Я пойду на кухню.
       Она ушла; я остался сидеть на диван-кровати, к которому со стены спускался красивый персидский ковёр. Я разглядывал просторную комнату, обставленную набором мебели из орехового дерева, она была всё та же, какую я видел четыре года назад. Притом я знал, что  муж тётушки дядька Ваня работал кем-то на мебельной фабрике. Ему грех было не обзавестись такой мебелью, о какой нам приходилось только мечтать. Итак, телевизор перекочевал из правого в левый угол. А большой радиоприёмник из левого в правый. Рядом с диван-кроватью, на котором я сидел, на тумбочке стоял аквариум с рыбками. Посреди зала –– квадратный стол под скатертью, сочетавшейся зелёными и жёлтыми квадратиками. Возле стены, которая разделяет комнаты, почти у самой двери, стоит полированный светло-коричневый из ореха шифоньер, к глухой стене поставлен сервант с дорогой посудой. В комнате, к которой примыкает балкон, никто не жил, что я знал ещё по прошлому приезду, в ней дядька Ваня содержал в клетках, поставленных в несколько этажей, пернатых друзей. Певучие птицы составляли гордость и страсть хозяина, которого, так получилось, я не видел ни тогда, ни теперь, что меня нисколько не удручало. Здесь стояла стиральная машинка, пылесос, раскладушка, на которой я тогда спал. И стоял так же, как и тогда, старого фасона шифоньер. На балконе пол уставлен глиняными горшочками, в которых росли разного вида кактусы.
       Все три комнаты: прихожая, вместе с кухней, оклеены розовыми в затейливых узорах обоями, полы устланы бледно-зелёным линолеумом и современная по тогдашнему времени обстановка делала квартиру уютной и комфортной. Боже, разве нам когда-нибудь так жить!
        Я продолжал сидеть на прежнем месте. После ухода тёти, через несколько минут, в комнату, где я сидел, вошла девушка, скромно, но приветливо, улыбаясь. Она села на диван рядом со мной и, не стесняясь меня, стала поправлять на затылке свои тёмно-русые волосы, доходящие до плеч. Управившись с причёской, девушка сложила на своих, неприкрытых домашним платьем, коленях руки и, сдержанно улыбаясь, спросила:
       –– Как вас зовут?
       Я назвал себя.
       –– А меня Люба, –– ответила она.
       –– Мою младшую сестру зовут так же, –– сказал я.
       –– Значит, вы приехали к нам в гости? –– в её голосе звучало вовсе не огорчение, а любопытство, какое, видно, я вызывал у неё. Хотя мне казалось, что в её вопросе прозвучали  дежурные нотки, когда ситуация вынуждает лишь бы что-то спросить. А может, и разузнать, действительно ли я хочу погостить у них? С ответом я замешкался, так как пытался понять, насколько я здесь желанен, не в тягость ли далёким московским родственникам. Моё колебание тянулось какие-то секунды. Люба терпеливо ждала, всё так же сияя располагающей к общению улыбкой, выказывая ко мне своё участие. Какое-то время она так открыто смотрела на меня, что я не мог оторвать взгляда от её прекрасных, как мне казалось, ясных глаз, светившихся ласковым огоньком, отчего не без иронии подумал: «Ах, не влюблён ли я в эту любопытную, очаровательную девушку? Она мне внушали доброе и дружеское расположение и даже искреннюю симпатию. И как раз понимание этого придало мне           смелости, однако ответил я несколько неловко:
       –– Да, то есть, нет, видишь ли, Люба, я сейчас в отпуске и… –– я было собрался ей объяснить, какие обстоятельства привели меня к ним, как она перебила:
       –– В отпуске?! –– воскликнула не без восторга.–– Так это ведь здорово. Значит, ты куда-то едешь?..
       –– Да, вы угадали, –– поспешно ответил я.–– Люба, вы не волнуйтесь, у вас я пробуду только одну ночь, а потом уеду. –– Я был уверен, что моя московская кузина сообщит об этом своей матери и продолжал: –– К сожалению, я опоздал на поезд и теперь придётся уехать завтра.
       –– А куда ты едешь? –– живо спросила она.
       –– Ещё служа в армии, у меня появилась мечта побывать в Пушкинских местах,–– ответил я с тем значением, что эта поездка для меня очень много значит.––И вот решил мечту осуществить.
       –– Давай перейдём на «ты», –– тут же предложила она.
       –– Хорошо…
       –– Ты так сильно любишь Пушкина?
       –– Очень!
       –– Ты подумай, я бы никогда не подумала, что в таком возрасте так серьёзно можно увлекаться поэзией!
       Однако наш разговор прервал, доносившийся из кухни голос тёти.
       –– Люба, тебя можно на минутку?
       –– Извини, я сейчас, –– она быстро ушла.
       Через пять минут Люба вернулась и пригласила ужинать, и мы пошли. При входе в кухню она сказала полушутливым тоном:
       –– Вот здесь у нас умывальник для мытья рук! –– она улыбнулась, в этом намёке слышалось что-то ненавязчиво милое. Но я и сам хотел попроситься вымыть руки.
       Ужинали за кухонным столом, покрытым узорчатым серо-белым пластиком и придвинутым к стене. Я с одной стороны, Люба и Надя напротив меня, тётя –– сбоку стола. Я ел медленно, не спеша, то и дело, посматривая на сестёр, так ли им интересно видеть, как ест сельский парень и от этого испытывал себя точно подопытным. Люба поднимала ложку от тарелки как-то вяло, болтая под столом ногой, словно её к этому принуждали. Надя чувствовала мой взгляд и терялась. Её серо-голубые глаза явно выдавали стеснение из-за моего присутствия. Но наверняка ела бы охотней, если бы не было меня. Тётя Нина раз за разом напоминала Любе, чтобы за столом не баловалась, а ела. Но это её баловство больше было похоже на кокетство и лёгкое заигрывание со мной. Когда я смотрел на Любу с ложкой у рта, она ласково улыбалась и быстро проглатывала наваристый мясной суп. Я, конечно, был дьявольски голоден и лопал с превеликим удовольствием, но не столь быстро, чтобы не выказать, как сильно я проголодался.
        Наконец с первым было благополучно покончено, на второе тётя подала жаренный с мясом картофель с приправой домашних солёных грибочков. Тётя положила мне целую тарелку, а дочерям в одну, сопроводив это вполне серьёзными словами:
        –– Вы такие у меня едоки, что вам хватит на двоих и одной, –– сёстры нисколько не возразили, и принялись есть из одной тарелки, тихо пересмеиваясь, украдкой глядя на меня.
        Я бы дорого дал, если бы позволили заглянуть в сковородку, осталась ли там ещё картошечка? Я подозревал, что одна из порций, предназначавшаяся одной из них, досталась мне, и я невольно почувствовал себя не в своей тарелке оттого, что своим присутствием лишил кого-то из сестёр полного сытного ужина. Кстати, надо сказать, за чаем ко мне была внимательна Надя. Она то и дело предлагала то испробовать торт, что он очень вкусен, то шоколад, то конфеты, за что был ей очень признателен.
        После ароматного чая мы втроём встали. Я поблагодарил тётю за щедрое угощение, и мы пошли слушать музыку в комнату Нади и Любы. Квартира Паниных была с изолированными комнатами, двери были застеклены мутным узорным стеклом. Комната, в которую меня пригласили девушки, была особенно уютной. Здесь стояла красиво убранная деревянная кровать с полированными спинками. Два книжных шкафа, один, заставленный томами художественной литературы, стоял рядом с письменным столом, второй с технической литературой, упираясь в угол, занимал простенок возле окна. А напротив, стояли два стула-кресла, рядом –– мягкое кресло-кровать, за которым такой же прямоугольной формы аквариум с рыбками, какой видел в зале. На длинном подоконнике стояли в глиняных горшочках комнатные цветы, похожие на калачики, только листья у них были значительно крупнее. И на окне из дорогой тюли к полу спускались красивые прозрачные гардины. А поверх –– цветастые льняные шторы. На столе в углу стоял магнитофон «Дайна» и разные пудрицы, круглое зеркальце, и в стеклянной вазе –– букет розовых пионов, испускавший характерный аромат пышных цветов.
       Люба была ростом чуть ниже своей сестры, гибкого подвижного телосложения, тёмно-русая, кареглазая, с маленьким прямым носиком, со слегка алыми припухлыми губками и ямочками на светящихся румянцем щеках. Надя же, ростом чуть выше, с короткими тёмно-русыми волосами, подстриженными под Гавроша, с серо-голубыми глазами и таким же, как у сестры носиком, но только без ямочек на щеках бледноватого оттенка, слегка продолговатого лица.
        Как только сюда вошёл, я уловил тонкий запах духов, которые почему-то навевали  из классических романов воспоминания о девичьей любви. Девушки усадили меня между собой, Люба включила магнитофон. Она села в кресло у окна, по правую руку, Надя –– по левую. И чтобы я им ни рассказывал, мне приходилось поворачивать голову то к одной, то к другой. В частности наш разговор вращался вокруг модных тогда эстрадных групп, актёров, книг, поэзии. Если Люба в обращении со мной была довольно общительна и не чувствовала ни малейшего стеснения, держала себя вполне раскованно и свободно, то Надя казалась мне несколько угловатой, и немного застенчивой. Она редко вступала в разговор, слушала магнитофон, и мы продолжали беседу всё о том же…
        К концу разговора я спросил у девушек, нет ли у них фотографий, чтобы они мне подписали на память о нашей встрече. В свою очередь они так же спросили о моей фотографии. Я ответил, что когда собирался в дорогу, фотки лежали в кармашке моего армейского чемодана, и не помнил: выложил ли я их или нет? С их позволения я решил проверить и к счастью, они лежали на месте. Сёстры попросили им подписать, что с удовольствием, не колеблясь, я сделал, подписав им по фотографии. И подарил записную книжку, на обложке которой была цветная открытка с изображением актрисы Аллы Демидовой. Не знаю, кому она достанется, но у меня книжка была одна. Если бы я точно знал, что остановлюсь у Паниных, тогда бы я купил ещё какой-нибудь сувенир, о чём я и сказал девушкам, которые мне всё больше и больше нравились.
       К сожалению, на этом наш вечер закончился, так как пришла тётя и сказала, что девочкам пора спать, и она объяснила, что Наде и Любе завтра вставать в пять часов утра. Тётя сказала, что хорошо бы было, если бы я на обратном пути заехал к ним и тогда бы они вместе поехали в деревню погостить в Лисёнки, где живёт их бабушка Нюра. Я не дал точного ответа, так как не знал, останутся ли у меня в запасе дни, хотя мне очень хотелось побывать на Калужской земле –– родине и моей матери. Именно тогда у меня возникло желание написать книгу о далёких годах коллективизации, которая вынудила моего деда Петра Тимофеевича и бабушку Марию Власьевну (в девичестве Мартынова) уехать из села на Дон... Но об этом тёте я не сказал, а лишь подумал про себя.
        От старшего брата Геннадия, который гостил у Паниных и был в деревне, я знал, что после десятилетки девушки поступили в техникум. И сейчас услышал, что у них началась преддипломная практика. Когда уходил от них,  Люба спросила:
        –– Во сколько отходит твой поезд?
        –– В 15-01 «Москва-Таллинн».
Девушки сказали, что если их  отпустят с работы, они смогут проводить меня…

                День третий

       На следующее утро я встал в восемь часов. В квартире уже никого не было, все ушли на работу. Я умылся, позавтракал, разогрел картошку, как вчера объяснила тётя Нина, и даже то, кому из соседей потом отдать от квартиры ключи.
       И ровно в полдень я закрыл квартиру, отдал ключи соседям и пошёл на трамвайную остановку. Через час я был на Ленинградском железнодорожном вокзале. Оставшееся время до отправки поезда я находился в зале ожидания, читая прошлогодний шестой номер журнала «Юность». Почти два часа пролетели быстро, объявили, с какого перрона должен отправиться мой поезд. Я встал и пошёл на седьмую платформу, когда шёл к своему восьмому вагону, навстречу мне двигались Люба и Надя, они улыбались. Мы любезно обменялись приветствиями.
       –– Как сегодня жарко! –– приподнято сказала Люба.
       –– Да, жара… –– подтвердил я.
       –– Какой же ты счастливый! –– слегка улыбаясь, сказала она.–– Едешь отдыхать, а нам ещё работать и работать. Но когда ты приедешь, мы будем свободны.
       –– Ничего, на вашей улице тоже будет праздник, –– проговорил бодро в шутливой манере. Девушки засмеялись, в их глазах прочёл какую-то печаль…
       Ещё вчера они интересовались, долго ли я собираюсь пребывать в Михайловском. И я ответил, что дней пять.
       –– Заезжай на обратном пути к нам. Если дома никого не будет, ты знаешь, у кого ключ.
       –– Я очень благодарен вам за всё: за доброту, за доверие.  За недолгие часы нашей беседы, я привык к вам, и отныне буду думать о вас. Если мне удастся выкроить лишний день, я заеду. Но знаете, я не люблю докучать людям и злоупотреблять гостеприимством ваших родителей.
       –– А ты так не думай, –– сказала Надя и как-то стыдливо опустила глаза.
       –– Я бы хотел, чтобы между нами установилась переписка. Вы ответите, если я вам напишу письмо.
       –– Да, конечно, это было бы неплохо,–– сказала Люба.–– Так ты приезжай и не думай, что ты будешь нам в тягость. В деревне так хорошо, какая там чудная природа: лес, речка, ягоды! Бабушка тебе много расскажет, что тебя интересует.
       –– Я бы и рад, но, наверно, я не буду располагать временем… Вы пишите, я жду от вас фотографии.
       –– Мы обязательно напишем, но надо сфотографироваться. Хотя мы это не очень любим делать.
       –– Мне всегда казалось, что девушкам это нравится. Ведь в зеркало вы смотритесь чаще мужчин, –– пошутил я.
       –– Мы постараемся. Ты пиши…
       Но тут подошло время садиться на поезд. Я отдал билет проводнице, и тут Надя достала из сумки какой-то плоский свёрток и завернутую в газету книгу и сказала, передавая мне:
       –– Прими, от нас на память…
       Я был сердечно тронут их вниманием, за что горячо поблагодарил. Потом мы попрощались. Я сел в вагон. Они начали отходить задом от вагона, и мы махали друг другу руками…
       Поезд Москва ––Таллин тронулся, медленно набирая скорость. Я всё ещё находился под впечатлением от столицы и от встречи с Надей и Любой, их мамой… И пока ехал, время от времени вспоминал милых московских кузин, их квартиру на девятом этаже, с балкона, насколько помню, была видна Останкинская телебашня, вонзавшаяся своей иглой в небо, касаясь её кончиком самого низкого слоя облаков.   За короткую встречу я полюбил этих девушек и предавался своим о них думам. Они представлялись мне добрыми, простыми, приятными русскими девушками. Но тогда я ещё не очень отдавал себе отчёта, что они приходились мне троюродными сёстрами.   Мне воистину с ними было хорошо и комфортно. Я быстро к ним привык, мы нашли общий язык и легко, непринуждённо общались на разные темы. Но что меня донельзя огорчало так это то, что я  совершенно забыл пригласить их к нам, чтобы они к когда-нибудь приехали…
        Итак, поезд Москва ––Таллин увозил меня в Псков. Впереди ожидали приятные встречи с пушкинскими местами.

                День четвёртый               

        Ранним утром я сошёл в Пскове. Было слегка прохладно. У прохожих спросил: как доехать до Пушкинских гор? Мне показали дорогу на автовокзал, который находился недалеко от железнодорожного вокзала. Пошёл по аллее, которая вскоре привела меня прямо к зданию билетных касс. Однако они почему-то были ещё закрыты, но люди уже толпились перед входом на улице. По расписанию в Пушкинские горы автобус отправится только через два часа, я терпеливо ждал открытия касс.    Мне казалось, время тянулось очень медленно. Макушки зелёных деревьев и крыши домов уже окрасились в алые тона утренней зорьки. Было прохладно, но ещё сохранялась предутренняя тишина. Слегка дул свежий прохладный ветерок, временами тянуло стылой влагой, я заметил летевших чаек, значит, неподалёку была река или какое-нибудь искусственное озеро. Небо было светло-голубое, без единого облачка, как хорошо, что день выдастся ясным и солнечным. Скоро открылась касса, я взял билет, теперь стоял, покуривая возле посадочной площадки, ожидая автобус, чтобы отправиться в Пушкинские горы.
        Наконец он подошёл, его конечный пункт –– Новоржев. В салон начали заходить пассажиры. Я занял своё место. Когда все уселись, автобус тронулся в путь. Всю дорогу я смотрел в окно, временами меня укачивало, и я чуть было не заснул, но когда до пункта моего следования оставалось двадцать три километра, набегавший сон сняло как рукой. В такие минуты я чувствовал себя приподнято и бодро, смотрел в окно, мимо которого мелькали реки, озёра, пруды, лесистые холмы и вдали щедро открывались холмистые луга, там и сям виднелись сёла, деревеньки, просёлочные дороги. От Пскова до Пушкиногорья езды часа два.
        Прибыли в Остров –– небольшой старинный городишко, в котором стояли минут пятнадцать. После полуторачасовой езды все пассажиры вышли из автобуса размять ноги, разумеется, я тоже вышел. От стоянки, где стоял наш автобус, была видна река Великая. Чуть в стороне, в метрах трёхстах или больше, через эту реку перекинут шоссейный мост с аркообразными по обе стороны металлическими конструкциями. Этот мост висячий, натянут мощными толстыми тросами и цепями. Но это всего лишь одна половина моста, вторая –– виднеется сразу за Островом. Река Великая, подойдя к древнему городку, делится на два русла и в этом месте огибает его с двух сторон, превращая городок действительно в остров, от которого и пошло название древнего городища. Река Великая за Островом снова сливается и стремительно общим руслом течёт дальше.
        На площадке, где разворачиваются автобусы, прямо перед ветхим домиком небольшой автостанции и современным трёхэтажным зданием новой гостиницы «Островок», стоит белый трёхглавый собор, построенный в XV или XVI веках, не отличающийся, однако, затейливой архитектурой. А на самом острове видна одноглавая маленькая церковь и несколько раскиданных по нему жилых частных домов, перед которыми растут стройные, ещё нестарые берёзы.
        Но скоро надо было ехать дальше, пассажиры зашли в автобус, и, развернувшись, мы въехали прямо на висячий мост, который под тяжестью машины просел, словно опустился до самой воды, которая казалась жирно-маслянистой, но прозрачной. По мосту автобус ехал медленно, этак осторожно, будто на ощупь крался. Когда выехали на асфальт, помчались быстрей, навёрстывая упущенное время, и мы всё дальше удалялись от Острова.
       Впереди мелькали просёлки, деревни, зелёные холмы и лесистые возвышенности. Мой сосед по сиденью, молодой мужчина, с которым разговорились, оказался из этих мест. Он охотно поведал о Пушкинских горах, парках в Михайловском, Тригорском, Петровском, красивей которых лично для него ничего нет.
       –– Иди туда лучше пешком, –– советовал он.–– Ты больше получишь удовольствия и массу впечатлений!
       Потом он спросил, долго ли я там собираюсь пробыть. Я ответил, что дней пять, памятуя, что это же самое говорил своим милым московским кузинам, а попутчик продолжал меня просвещать:
       –– Этого вполне достаточно для того, чтобы обойти все наши достопримечательности… –– Вон там виден Тригорский парк, –– продолжал разговорчивый сосед.
        Я посмотрел в том направлении, куда он указывал взглядом, вдали от дороги была видна гористая местность, покрытая высоким лесом. Было видно, что парк состоял из старых деревьев. Открывавшиеся красоты невольно вызвали внутренний восторг, мне всё ещё не верилось, что скоро увижу все те пейзажи, которые когда-то лицезрел поэт и, казалось, я действительно вошёл в чертоги древней истории. И по мере того, как расстояние до Пушкинских гор стремительно уменьшалось, я испытывал в душе нарастающее волнение и трепет. Порой тебя посещает такое чувство, когда человек ждёт какого-то испытания на прочность характера, с чем потом будет связана вся его жизнь. Или когда покидаешь родные места, а после длительной с ними разлуки возвращаешься туда обратно, где среди всего окружающего великолепия промелькнуло твоё детство, юность, молодость. С детства человек знакомится с поэтическим миром Пушкина и до конца дней сохраняется на все случаи жизни…
       Мой сосед вышел, не доезжая Пушкинских гор, пожелав мне счастливо провести время с Пушкиным, я тепло поблагодарил и подумал, что здесь, наверно, все такие душевные, добрые, отзывчивые люди, как этот интеллигентный молодой человек…
       И вот дорога потянулась неровная, с плавными перекатами; она петляла по холмам, а временами круто сбегала, словно совсем куда-то падала и так же круто выскакивала, отчего у меня дух уходил в пятки, а сердце замирало так, что мне невольно думалось, будто лечу в самолёте, и он то и дело проваливается в воздушные ямы. Но как раз эти виражи ещё больше придавали мне уверенности и радости в ожидании встречи с Пушкинскими горами. Чтобы увидеть родные места поэта мне пришлось преодолеть полторы тысячи километров. Наконец я увижу Пушкинский заповедник, могилу поэта, Михайловское, Тригорское… И почему-то всё ещё не верилось, что я уже в этих красивых местах, которые до этого видел лишь на фотографиях, повсюду они сохранили следы его пребывания...
        Но вот то, что касалось Петровского, как я узнал от попутчика, в ту пору дом был ещё не восстановлен, и, кроме парка, там пока нечего было смотреть. И, забегая наперёд, скажу, что это его сообщение повлияло на то, что я туда не попал… 
        И вот в окружении палисадников и деревьев я увидел первые дома, вскоре автобус круто повернул влево и поехал под уклон всё ниже и ниже, свернул направо и как-то круто развернулся на ровной площади и тут же замер.
        Это были Пушкинские горы, в прошлом –– Святогорский монастырь. Я вышел из автобуса, озираясь по сторонам. Кругом возвышались поросшие лесом горы. Лес в основном состоял из высоких елей и сосен. Среди густой чащи деревьев проступали шиферные и железные крыши домов. Где-то наверху виднелся белый шпиль с позолоченным крестом, ярко пылавшим на солнце. Это был Святогорский монастырь.    Часть его территории с входом на улицу на пригорке стоял белокаменный Успенский собор. Вся территория монастыря, окружённого высокими деревьями и кустарниками, и была обнесена высокой стеной из серого дикого пятнистого камня. Я всё ещё не верил, что уже нахожусь на пушкинской земле, где его знает каждый камень, каждая травинка. И всё, что было тут связано с ним, вставало в картинах того далёкого времени, когда жил поэт национального духа. Меня волновал и возбуждал Святогорский монастырь тем, что там, у его стен, покоится Александр Сергеевич, и первым долгом хотел пройти на его могилу. Но тут вспомнил, автобусного попутчика, что правильней всего начинать знакомство с села Михайловского и потом в последнюю очередь идти к могиле поэта. И я решил последовать его совету….
        Но прежде чем начать экскурсию по заповеднику, надо было устроиться в гостиницу. Часы показывали десять часов утра. Июньское солнце стояло уже высоко и припекало мне спину. Я пошёл по дорожке мимо братского кладбища, на котором что-то делала старушка, похоже, как собирала траву. Я хотел у неё спросить, где тут у них гостиница или что-то в этом роде, как впереди показалась бойко шагавшая девушка. Её голову украшала шляпа «сомбреро», из-под неё выбивались прядками светло-русые волосы, завитые на концах и золотисто поблёскивали на солнце. Она была в джинсах, подвёрнутых до колен и в белой майке с рисунком какой-то знаменитости. Когда мы поравнялись, я спросил:
       –– Девушка, скажите, тут есть гостиница?
       –– Идите по этой дорожке всё время прямо, увидите вход в монастырь,–– объяснила она звонким голосом. Я поблагодарил и пошёл, немало удивлённый тем, что гостиница находилась в монастыре.
        Вошёл в тёмное приземистое помещение, и на меня тотчас дохнуло воздухом старины… Под белым потолком горела тусклая лампочка. И стоял стол, застеленный белой скатертью и длинная лавка. Было так тихо, что казалось, это сама история навсегда поселилась здесь. На столе перед старинным чернильным прибором лежала раскрытая книга записей, в углу стоял сейф и вокруг ни одной живой души. С левой стороны была старая выкрашенная белой краской двустворчатая дверь, я постучал: вышла высокая женщина с добрым приветливым лицом. Она выслушала меня и, к моему огорчению, ничего не могла предложить, так как мест не было. Тогда она направила меня в гостиницу «Дружба». Она рассказала, как туда пройти.
       Я пошёл по узкой дорожке рядом с широкой асфальтовой дорогой; по ней то и дело проезжали туристические автобусы, и я понял, что в гостинице мне не устроиться, много ехало также частных машин…
        По левую сторону шоссе, на возвышенности, стоял зелёной стеной густой лес. Только некоторые высокие сосны с прямыми коричневыми яркими толстыми стволами, как бы вышли из леса и упорно тянулись к голубому небу пышными хвойными шапками и сияли изумрудным блеском на солнце. Сколько я прошёл метров, не знаю, неожиданно дорога разветвлялась: прямо перед собой я увидел памятник Пушкину. И тотчас дохнуло увлекательным путешествием, пушкинской романтикой. У меня забилось сердце. Александр Сергеевич сидел на литом постаменте в виде скамьи и правой рукой слегка указывал на дорогу, я догадался: он подсказывал дорогу на Михайловское и Тригорское, это подтверждали знаки, стоявшие рядом с дорогой, по которой всё проносились и проносились туристические автобусы, легковые машины. И поэтому надеяться на то, что я устроюсь в гостинице, шансов было мало.
       Так, в сущности, оно и оказалось, в новой гостинице ожидали приезда туристической группы из Москвы, для которой были забронированы места, и я остался ни с чем. Однако женщина-администратор дала мне адреса тех частников, которые принимал на постой одиноких, вроде меня, паломников. Я решил, что это даже лучше и направился искать улицу Михайлова. Казённых домов здесь не было –– дома все деревянные: одни срубы, другие аккуратно оббиты дощечками и разукрашены кружевами и узорами, покрашенные зелёной и голубой краской. Первый дом, в который я постучал, в записке значился под № 24. Хозяева, престарелая чета, меня приняли весьма радушно. Но узнав, зачем я пришёл, сказали, что и рады бы принять меня к себе, да только им не выгодно брать одного. Вот если бы я был не один, а с компанией. Они направили меня к своим соседям, но и там повторилась та же картина, они ожидали автобус с туристами и не могли нарушить своего обещания.
       –– Вот что, мил человек, ступай пока в тот дом, –– направили меня хозяева в ближайший, стоявший через дорогу. –– У них есть отдельная комнатка на одного.
       И я пошёл, став уже досадовать, что и тут, в пушкинских местах, люди ищут меркантильную выгоду только и всего. Но и в доме напротив, кроме глухой и полуслепой старухи, никого не оказалось. Любопытно было видеть, как все хозяева, к которым я обращался, вышли из своих дворов и наблюдали за мной, любопытничали, кто же распахнёт мне свои двери. Но, к моему глубокому сожалению, таких пока не оказалось. Видя, что мне некуда деваться, первые хозяева, пожилая чета, к которой я заходил, зазвали меня к себе:
      –– Ладно, сынок, что же, так тому и быть, иди к нам, что ля,–– говорила старая женщина, мне было забавно слышать местный говор. И казалось, что здесь я окунусь в народную среду, которая питала творчество Пушкина, и где он постигал красоту народного языка и тайну русского древнего духа.
      –– Правильно, ступай сынок, к нам, –– подтверждал сиповатым баском пожилой мужчина.–– Ну раз такое дело, что же, мы бярём табя.
      –– Да, –– вторила ему супруга, –– конечно, надо взять. А то вядь парня жалко.
       Они завели меня в дом, показали комнату, которая была полутёмная и хозяйка сказала:
       –– Вот, сынок,  смотри. Комнатка небольшая… Двуспальная кровать как раз рассчитана для двоих… Но мы уже решили: деваться-то табе некуда, да и жави, сынок, сабе, коли понравится,–– говорила старушка.
       Я осмотрел комнату, в которой между стен плотно стояла двуспальная кровать и маленький высокий столик, на полу был расстелен рукодельный половичок. Но я не нашёл  выключателя, выяснилось, что электрического освещения тут вообще нет.
      –– А зачем табе свет? –– спросил старик. –– Света… света тута нема…
      –– Видите ли, мне свет нужен, чтобы писать… –– пояснил я.
      –– Так вот здеся, сынок, в коридорчике,–– ответил хозяин, показывая на выключатель, который был в коридоре, сообщавшийся с этой тёмной комнаткой, которая больше походила на чулан, чем на жилое помещение.
      –– Да что же ты показываешь, яму свет нужан в комнате. Пясать он будет,–– раздосадовано проговорила хозяйка.
      –– А, так яму пясать нужно!–– протянул удивлённо хозяин.–– Ну что же, пясать он можа и у нас в комнате, –– продолжал старик, обращаясь к своей супруге.
      –– Ну дак яму нужна тишана, а ты непутёвое советуешь. Эх ты!–– возразила с возмущением старушка.
      –– Тогды, сянок, ступай поищи получше!–– сказал старик, обратившись ко мне. –– А ежля не найдёшь –– к нам приходи, тогда как-нябудь табя устроим.
       И немного подумав, я согласился, хотя и впрямь так для меня будет даже лучше. Свой чемодан я пока оставил у них. Хозяйка провожала меня до калитки, посоветовав, куда мне лучшего всего зайти. Мы вышли за калитку, и она показывала:
       –– Вон, видишь ту домяру? Возля няго пятух красный разгуливает… Они уж должны принять. Места у них много, туда и обратись, сянок. У них и комната отдельна есть.
       Я поблагодарил добрую хозяйку и быстро пошёл к указанному дому.
       Через полчаса нашёл нужный дом и постучал в высокие деревянные ворота. Дома на этой, как и на других улицах, были срубы –– старые и новые. На стук никто не отозвался, тогда я толкнул дверцу и вошёл во двор. Дом был большой, новый, с высокой крутой черепичной крышей, сразу за ним пристроился сарай, пахло сосновыми досками, по двору разбросана щепа, сосновая кожура, возле забора сложен, видно, недавно отёсанный кругляк. Я взошёл на новое крыльцо и постучал в дверь. На стук вышла девушка с длинными распущенными белокурыми волосами. Она была с высокой грудью, в коротком цветастом летнем платьице с повязанным на талии передником.
        Девушка была красивая, я даже растерялся при виде её, но потом собрался и спросил, сдают ли они комнату туристам? Я не сказал, что меня направили к ним.
       –– А вы один? –– спросила она.
       –– Как видите.
       –– Только я не знаю, матери нету, –– начала девушка почему-то с сомнением, и тут же заговорила решительно: –– Но я думаю, она не будет против. Пойдёмте, посмотрите комнату.
       Я пошёл за ней, с яркого солнца очутился в тёмном с непривычки коридоре. Девушка на ходу сказала, что комната находится наверху. И повела меня по крутой деревянной лестнице на чердак. «Где же тут жить?» –– недоумевал я про себя. Но девушка перехватила мой взгляд и с улыбкой сказала:
        –– Входить в эту дверь, –– и она тут же отворила её во внутрь. На чердаке я ещё никогда не жил. Мне с ходу  пришёл на память социалист Фурье, который жил, мечтал на чердаке, и где умер в нищете, но с прекрасной мечтой о будущем…
        Комната, оклеенная розовыми бумажными обоями, оказалась просторной, светлой, но нечистой. На полу валялись чьи-то старые стоптанные туфли, какие-то тряпки, разбросаны окурки, пробки из-под водки. Перед большим чердачным створчатым окном, в которое проникал солнечный свет, стоял голый стол, под него был задвинут стул с округлой спинкой. Здесь стояло два дивана: старый кожаный уже ввалившийся –– вдоль комнаты, другой поперёк, обитый светлым бароканом с тремя спинками в виде подушек. Напротив кожаного дивана –– старая кровать с никелированными спинками (в нескольких местах покрытыми ржавчиной), кое-как застеленная голубым покрывалом…
        –– Вы извините, постояльцы только съехали. Убрать не успели, сейчас здесь непорядок, но вы бы подождали внизу, я быстро приберусь.
        –– Хорошо, –– сказал я. –– Мне как раз надо сходить за чемоданом, –– девушка ивнула в знак согласия. Вступив осторожно на лестницу, которая плохо освещалась (свет сюда доходил только в чердачное окно), я спустился вниз, пошёл со двора и быстро пошагал по улице.
         Вернулся минут через двадцать, когда поднялся по лестнице, на минуту задержался на чердаке, чтобы рассмотреть, в каком окружении буду жить. Здесь, в пыли и паутине, валялись обрезки досок, старые журналы, порванные книги, рваная обувь, сложенные один на один несколько деревянных ящиков, велосипедные рамы, колеса, и ещё какой-то хлам. Я толкнул дверь в комнату и увидел молодую хозяйку, собиравшуюся уходить. Она посторонилась, пропуская меня. Я вошёл. Поставил чемодан. Оказалось, того времени, сколько я отсутствовал, ей вполне хватило, чтобы тут убрать всё лишнее, подмести крашеные полы и освежить их влажной тряпкой. А посередине крест-накрест расходились зелёные дорожки. Стол был застелен белой чистой скатертью, на нём стоял графин с водой; была также перестелена кровать одеялом в белоснежном пододеяльнике.   
       –– Вот, располагайтесь,–– сказала девушка. –– А если что будет нужно, попросите. Хорошо?
       –– Спасибо,–– поблагодарил я и вошёл, поставив на диван чемоданчик.–– Вы очень добры.
       –– Ну что вы,–– девушка улыбнулась.–– Наш долг, ничего не скажешь.
       Мы условились о суточной оплате. Она пожелала приятного отдыха и вышла. Я раскрыл чемодан и подошёл к окну. Открыл створки рамы и сразу в комнату хлынул свежий воздух, он был густой и пах зеленью и чем-то таким сладковатым, похожим на вкус свежего яблока. Этим целебным воздухом дышал Пушкин и с этой мыслью я подошёл к чемодану и разложил свои вещи: полотенце, умывальные принадлежности; на стол положил блокнот, ручку, томик стихов Пушкина.
       Я сел на кровать и думал, что мне делать дальше, короче говоря, составлял устный план на сегодня и последующие дни. Здесь я собирался провести дней пять, а может, и больше. Потом вспомнил, что со вчерашнего дня, как поужинал в поезде, ничего не ел и спустился вниз. У Нади (так звали молодую хозяйку), возившейся возле детской коляски с младенцем, я спросил: где я могу пообедать? Надя охотно рассказала, что у них в посёлке, являющимся райцентром, есть ресторан «Витязь», столовая и кафе. Я выбрал ресторан и пошёл по указанному маршруту. По пути любовался природой, небольшими заросшими прудами с кувшинками над чистой гладью воды, к которой тянулись с берега гибкие ветви плакучей ивы, образовывая собой тени, и они колыхались на дрожащей водной ряби. К тому же по берегам обильно росла осока, издавая пряный запах; и я думал, что, должно быть, вот так же, как и я, Пушкин смотрел на кувшинки и как по воде плавали паучки, летали насекомые, и пруд отражал солнце, сверкавшее осколками зеркал.
       В ресторане я вновь увидел девушку, которая встретилась утром; она была с двумя парнями, один бородач, плотный, в джинсовой куртке, из-под неё выглядывала красная махровая майка. Второй –– худощавый, с длинными светло-русыми волосами, с аккуратными усиками, на нём была красная рубаха с подвёрнутыми по локоть рукавами. Бородач улыбался и что-то увлечённо рассказывал девушке, наверное, желая ей понравиться. Она слушала его с умным внимательным взглядом, держа на весу стакан с напитком. «Кто же они такие»? –– думал я, садясь за стол, покрытый белой скатертью, иногда посматривал в их сторону не без зависти к тому, что девушка была не со мной, а сразу с двумя мужчинами.
        Когда они выходили, она случайно встретилась с моим взглядом, и мне почему-то показалось, иронично улыбнулась. Конечно, ей было вовсе не удивительно увидеть меня снова, и что вызывала у меня к себе интерес. Они ушли, я заказал обед, официантка принесла довольно быстро. Обедом из мясной и овощной окрошки, эскалопом из свинины с жареным  картофелем, медовым напитком, я остался доволен, рассчитался, поблагодарил официантку, женщину средних лет и вышел на улицу.
Удивительное дело, я так долго ждал встречи с пушкинскими местами, и вот этот момент настал, а я почему-то не проявлял ни малейшего нетерпения отправиться дальше в путь по тропам Пушкина. Мне хотелось побродить в окрестностях Святогорья. Оно было нечто большого села, располагавшегося по низине и на высоких холмах. Дома здесь, как уже упоминал, стояли в основном деревянные, аккуратно обшитые досточками и выкрашенные в зелёные или голубые цвета, на улицу выходило по три окна с наличниками и ставнями, в палисадниках было много цветов. На одной горе на самой её макушке росли отдельными островками разной величины сосны, и я решил подняться на неё. Вблизи эта гора оказалась глинисто-песчаная, я стал взбираться по головокружительной крутизне. И тут совсем близко, казалось, сияло солнце, пробиваясь отдельными лучами сквозь сосновую хвою, которая так сильно пахла, что становилось как-то сладко на душе. В прогалины между деревьями, на полянках колыхалось резвое июньское солнце. Должен сказать, я приехал сюда уже после традиционного пушкинского праздника, представляю, что творилось здесь в день его рождения. Но меня сейчас это нисколько не занимало, так как передо мной открылась голая местность, лишь покрытая густой сияющей на солнце травой и почему-то без единого деревца. Это место было неровное, как сбитое с длинным ворсом зелёное одеяло, с всякими выемками, ложбинками, небольшим холмиками, правда, кое-где попадался кустарник. И что главное, я видел разбросанные серо-розовые камни, напоминающие гранит. Причём иногда попадались крупные глыбы и валуны, которые, казалось, росли из земли. Я думал, что поблизости были настоящие горы, и эти камни набросало сюда вследствие землетрясения или прикатились после сильного обвала какой-то скалы... А может, они здесь образовались ещё в ледниковый период… 
       Я смотрел вдаль, и кроме сизо-зелёных пятен лесов, ничего не видел, а за спиной на холмах и по низинам раскинулось Пушкиногорье. Посидев немного на большом камне, полежав на пахучей сочной траве-мураве, представляя, что точно так же делал и любимый поэт, я пошёл обратно. И на краю обрыва, между невысоких сосен с торчащими почему-то наружу корнями, остановился. Отсюда хорошо был виден Святогорский монастырь, я пытался разглядеть могилу поэта, но мне это не удалось, так как вокруг монастыря росли высокие деревья, которые собой закрывали обзор и ту часть собора, невдалеке от которого находилась могила. Я спустился вниз (что давалось трудней, чем подниматься), и пошёл по довольно узкой тропинке; она причудливо петляла среди травы и кустарника; потом забирала в сторону, пересекла широкую зелёную поляну, вверху которой среди деревьев увидел ограды и кладбищенские  памятники. И тут же решительно направился к нему в надежде, что это древнее захоронение. Однако кладбище было древнее и современное.
        У себя дома, когда попадал на кладбище, я бродил между гробницами, читал не без волнения надписи особенно, когда встречались могилы молодых людей. Я гадал: отчего они так рано умерли, и невольно задумывался о смерти и жизни, пытаясь между ними найти связь. После посещения кладбища обычно уходишь с новым пониманием, которого раньше не знал и думаешь, что как важно жить с пользой для людей, а к родным быть ещё более внимательным, чем раньше. Но люди есть разные: вот они копят деньги, гоняются за золотом и дорогими вещами, при этом от своей неуемной жадности к богатству и накопительству, они забывают о нравственности и приносят другим людям мучения,  страдания. А потом в свой срок (или по закону воздаяния за сотворённое зло) умирают, не оставив после себя добрые дела…
       Побывав на пушкиногорском кладбище, я уже так не думал, поскольку мне казалось, что там, где жил Пушкин, люди намного человечней и добрей. И это передаётся из поколения в поколение. С этими уж и не такими наивными мыслями я пошёл на станцию, чтобы узнать, как могу завтра утром уехать в село Михайловское. Оказалось, что ежедневно в определённые часы туда ходит рейсовый автобус. До вечера я знакомился с посёлком: нашёл Дом культуры, недалеко от него под открытым небом была танцплощадка. Разве она мне нужна, когда я приехал на свидание к любимому поэту?
        Между прочим, как упоминал выше, посёлок Пушкинские горы (позже ему вернут прежнее название Святогорский монастырь) являлся районным центром. Вечер был чудесный –– светлый и чистый, как душа ребёнка.
        Я осмелился пойти на танцы, где увидел студентов-художников, но только не девушек, а парней, среди них был бородатый. Танцплощадка была огорожена деревянным выкрашенным под зелень забором. Пригласил девушку, она оказалась приезжей, тут жили её родственники. Танцевал я с ней дважды,  этого было вполне достаточно, чтобы привлечь к себе внимание местных кавалеров. Двое парней с длинными светлыми волосами в цветастых рубахах подошли ко мне и стали выяснять, откуда я такой нарисовался. «Вот так по-глупому нарвался, –– подумал про себя.               –– Сейчас ни за что отмутузят».
       –– Я не объясняюсь с незнакомыми, –– мой ответ им явно не понравился.
       –– Да? А мы тут таких не терпим! –– сказал один, дыхнув запахом вина.
       –– Пошли, сейчас объясним, –– сказал второй.
       –– Она ваша девушка? Вы имеете на неё все права? –– пытался вразумить их.
       –– А сейчас узнаешь, –– парень схватил меня под руку и стал с силой увлекать за собой. Разумеется, завязавшаяся потасовка вызвала интерес у всех. Художники поняли, в чём дело и устремились к нам.
       –– Отвяжитесь от него, не видите это наш парень.
       –– Так он фраера тут  из себя строит! –– крикнул патлатый.
       –– Ну, мальчики, ну что вы, успокойтесь, он ничего плохого не сделал,–– подлетела девушка, с которой я танцевал. А танцы между тем продолжались.
       –– Олька, катись бубликом, я с тобой после поговорю, –– бросил он.
Бородач что-то стал шептать тому, тот кивал и смотрел на меня уже менее воинственно.
       Словом, ребята усмирились. Что бородач сказал заводиле, для меня осталось тайной. Вскоре я ушёл на квартиру, решив ограничить своё времяпровождение этим неудавшимся для меня танцевальным вечером…
       До полуночи оставалось светло на одной поре, сейчас в Северной столице пора белых ночей, мне захотелось там побывать. Но это произойдёт, видно, не скоро, о чём я почему-то сожалел, даже не осмотрев ещё пушкинские места.
               


                День пятый

        …Свежий, пахнущий разнотравьем и цветами, воздух тугой струёй врывался в окно автобуса, стремительно мчавшегося в Михайловское. Я не мог объяснить себе, с каким чувством ждал встречи с родовым селом поэта? Нет, я радовался и волновался, при этом вспоминая, как в вагоне поезда мне приснился Пушкин, который сидел в своём кабинете в кресле вольтереанской эпохи и писал «Евгения Онегина». И тут же, в этой же комнате, увидел, как появилась молодая девушка в длинном до пят широком белом платье с нежными чертами лица. Неужели это была Татьяна Ларина, а может, даже жена Наталья Николаевна? Кто бы ни был, но эта красивая женщина подошла и стала позади Пушкина, одну руку кладя за спинку кресла. Я видел её светлое лицо в задумчивой печали, она смотрела куда-то вдаль, не видя перед собой стены, на которой (зная по литографии) висел портрет лорда Байрона. Может, он привлек её внимание? Нет, она смотрела мимо английского романтика…
        Но вот Пушкин вдруг поднялся, и молодая женщина вдруг исчезла, как под шапкой-невидимкой. Я решил, что это действительно была Татьяна Ларина, которая ожила, так  сказать, силой его воображения. Поэт подошёл к горячо пылавшему камину и остановился возле него, камин начал понемногу гаснуть. Пушкин скрестил на груди руку и напряжённо, с довлеющей тоской смотрел в замороженное окно и слушал с печалью во взоре, как гудит в камине ветер…
        Когда автобус остановился на перекрёстке, я очнулся от своих мыслей, шофёр кому-то из пассажиров объяснял дорогу на Михайловское. Потом дорога прямиком бежала на Тригорское, в котором жила соседка и друг Пушкина Прасковья Александровна Осипова-Вульф. Правее песчаная дорога вела в Михайловское, где Наталья Николаевна с четырьмя детьми семь лет жила после гибели мужа. Я вышел вслед за другими пассажирами и бодро зашагал по песчаной дороге, автобус же помчался дальше. Это была та самая дорога, которую поэт упоминал в стихотворении «Вновь я посетил», но оно было опубликовано после смерти автора. Она сейчас вовсе не казалась изрытая дождями, вполне приличная, исхоженная тысячью ног сельская дорога, тем не менее, на меня нахлынули волнения оттого, что по ней Пушкин не раз возвращался домой, как он писал, «с дружеской попойки». И потом верхом ездил в Святогорье на ярмарку изучать простой народ для написания массовых сцен в «Борисе Годунове». Конечно, давно дожди и тающие снега смыли все его следы, однако, с издавна сохранялось поверье, что дух поэта не покидает эти чудесные места.
        Поднявшись на небольшой пригорок, я наткнулся на плоский гранитный камень, какие описываются в русских народных сказках. На нём была выбита надпись: «На границе владений дедовских». И тотчас же дохнуло запахом древности, далёкого прошлого. Три сосны были огорожены забором из штакетника. Но вряд ли это те самые сосны, которые упоминаются в том же самом стихотворении «Вновь я посетил». Тем историческим соснам, которые видел Пушкин, сейчас было бы лет двести. Этим же соснам от силы лет тридцать. Моя догадка оказалась верной, на табличке начертано, что старые сосны повалило сильной бурей в конце XIX века, а нынешние были высажены на месте старых первым хранителем Пушкинского заповедника Семёном Гейченко в 1949 году. Пушкин же здесь был последний раз в 1835 году, почти через десять лет после проведённых «изгнанником два года незаметных». А ещё через год, в апреле 1836-го, он хоронил здесь мать Надежду Осиповну, умершую у него на руках от тяжёлой болезни. И тогда же выкупил место для своего будущего погребения у стен монастыря, внеся в монастырскую кассу десять рублей и пожертвования дорогими ему предметами…
       Дальше я пошёл с ощущением, что меня охватывает ещё больше желание впечатлений от пребывания на исторической земле. Теперь дорога шла рядом с лесом, затем скрывалась среди деревьев, плотно смыкавшихся вверху, образуя зелёный свод, и тут дорога пошла под уклон.  Высоченные старые сосны и ели протяжно шумели, нагоняя смутную тревогу. Из песчаной земли наружу вылезали прямо на дорогу, как змеи, корни старых деревьев и, переплетаясь, расползались по ней, и теперь представлялись сказочными чудовищами, высовывавшими свои когтистые лапы. Об эти корни, иногда напоминавшие щупальца осьминогов, спотыкался, что невольно думалось, вот сейчас опутают ноги, и я не сдвинусь с места, и поневоле становилось страшно. Видно, не зря поднимался ветер, угрожающе зашумели толстые могучие сосны верхушками крон. Из-за леса скоро показалась чёрная туча, она росла, возвышалась прямо на глазах, и властно закрыло солнце. По небу стремительно гуськом двигались иссеро-чёрные тучи. Скоро они совсем над головой затянули всё небо, этаким грязным пологом. Сначала дробно забрызгали редкие крупные капли дождя, затем кропил землю, траву, деревья, всё чаще и чаще. Но тут же, под сопровождение молнии и грома, дождь полил с огромной силой, чего я уж никак не ожидал. Лес моментально наполнился гудением, я зашёл под сосну; и когда по всему небу плескалась сполохами и зигзагами молния, будто оскаливающаяся пасть огненного дракона, прямо перед глазами. А следом катились раскаты грома, продолжая сотрясать землю то близко, то далеко, и мне невольно становилось тревожно, как в детстве; я боялся, как бы в сосну не ударила молния, под которой укрылся от ливня. Гром продолжал разрываться гулкими раскатами, с треском, что я думал, вот сейчас небо расколется на тысячи осколков и засыплет меня. Вот будут дела! Мне стало холодно, дунул как-то сердито ветерок и с хвои посыпались градом крупные капли, вышел из укрытия и пошагал под дождём. Наверное, Александр Сергеевич не прятался от всякой злой непогоды, когда возвращался в Михайловское. Впереди увидел бегущую трусцой девушку, она держала какой-то ящик, и по шляпе без труда узнал старую знакомую. Моё любопытство зашкаливало, я тоже невольно побежал, вскоре с ней поравнялся. Девушка перешла на шаг и тут же взглянула на меня.
        –– Это опять вы? –– тоном удивления спросила она.
        –– Да, как видите. А что, вам неприятно меня встречать?
        –– Ой, нет, я не то хотела сказать…
        –– А что? –– улыбнулся я.
        –– Ничего, она тоже улыбнулась и какое-то время мы шли молча.
        –– Как вас зовут?–– спросил я.
        –– Вероника,а вас?
Я ответил, возникла пауза, но девушка выручила меня.
        –– Вот это дождичек! Тут такого ещё не было,–– воскликнула Вероника.
        –– А что вы тут делаете? –– спросил я, поглядев на этюдник, который она несла как чемодан.–– Тяжело? Давайте помогу…
        –– Мы проходим практику, я студентка художественного института живописи и ваяния имени Ильи Репина.
        –– Я так и понял, что вы художница.
        –– Да, я родом из Питера и там же учусь. А вы устроились хорошо?–– спросила Вероника.
        –– Только на частной квартире.
        –– А чем же вы занимаетесь?
В это время дождь прекратился, я не знал, что ответить Веронике. Учёба заочника журфака у меня тогда только намечалась, и туманная перспектива не вызывала особого восторга и, видя, что она стала подрагивать, решил переменить тему.
        –– Холодно? К сожалению, я ничего, кроме рубашки, не могу предложить.
        –– Спасибо, я как-нибудь перебьюсь, –– со смешком ответила она.–– Извините, мне в другую сторону, к озеру…
        –– Мы, наверно, ещё увидимся?
Вероника кивнула и на прощанье улыбнулась, повернув резко от меня.
        –– Так что вы тут собираетесь делать? –– крикнула она издали.
        –– Жить!–– ответил я и помахал ей весело рукой.
Стало так тихо, что даже было слышно, как с мохнатых елей и сосен с шумом срывались крупные капли дождя. И вскоре из-за леса блеснуло солнце молодо и ярко; и тут же запели весело птицы, славя жизнь. Дорога вдруг выскочила на зелёный простор, а потом снова пошла лесом. Потом он расступился, и открылось озеро, отражавшее пронзительно и ярко сияние солнца. Вода мелко рябила, солнце искрилось и вспыхивало  разными бликами, как газосварка. Теперь дорога увлеклась озером, отступив от леса на какое-то расстояние. За этим озером виднелось второе озеро, больше первого. После я узнал, что меньшее звалось Маленец, а большое было Кучане. Но его называли ещё и Петровским… И тут дорога уходила от озёр и медленно  поднималась по зелёному взгорью, наверху которого стояла одинокая сосна. Под ней виден немолодой человек перед раскрытым этюдником и кистью увлечённо, даже со страстью, водил по палитре. Он то и дело глядел на озеро и противоположные травяные и лесистые берега.
По наитию ко мне пришли пушкинские стихи:
               
               Вот холм лесистый, над которым часто
               Я сиживал недвижим –––– и глядел
               На озеро, вспоминая с грустью
               Иные берега, иные волны…

        Я поднялся на вершину холма и увидел деревянный забор, ворота. Это был вход в Михайловское. Прежде чем войти туда, я ещё раз окинул взором озёра, зелёную равнину, по которой текла река Сороть, на её берегу стояла мельница, а далеко-далеко виднелась деревенька. Эту картину природы Пушкин запечатлел в стихотворении «Деревня». Приведу несколько строк:
             
              Везде передо мной подвижные картины
              Здесь вижу двух озёр лазурные равнины,
              Где парус рыбаря белеет иногда.
              За ними ряд холмов и нивы полосаты
              В дали рассыпанные хаты,
              На влажных берегах бродящие стада
              Овины дымные и мельницы крылаты…

        В соприкосновении с этой картиной живой природы, пушкинские строки наливаются живой плотью и ещё больше начинают волновать. Я уже  понимал, что здесь всюду виден живой Пушкин, и на всём заметна печать его поэзии! Мне очень хотелось думать, что времена переместились назад и вот сейчас  войду и увижу Александра Сергеевича…
        Солнце сильно пригревало. Небо опять стало голубое и чистое, в его лазури заливался жаворонок. Пахло травами, над лугом поднимался прозрачный беловатый туман. Как тихо, спокойно,  само уединение природы окружало меня!
Михайловское раньше представлялось обычной деревней, где и сегодня живут люди, но я ошибся. Усадьба села Михайловского, как  гласит документ при входе на её территорию, устроена в конце XVIII века дедом А.С. Пушкина Осипом Абрамовичем Ганнибалом. После смерти его жены Марии Алексеевны, владельцем Михайловского стала Надежда Осиповна, мать поэта.
        Усадьба расположена на пространстве свыше двадцати гектаров. Центром господского двора является деревянный одноэтажный дом с флигелями: один из них –– банька, «Домик няни», другой –– кухня и людская. В один ряд с кухней стояли два других флигеля: в одном из них при Пушкине жил приказчик вотчины, в другом –– управляющий.
        Перед домом традиционный для тех времён зелёный дерновый круг и сиреневые куртины с цветниками. Ко двору примыкает фруктовый сад, который распадается на северную и южную части, кроме фруктовых деревьев, здесь были теплица, оранжерея, огороды, ягодники, пасека и погреб.
        К востоку от господского дома находился скотный двор с людскими избами, конюшней, сараем и другими хозяйственными постройками, включая ригу и гумно: отдельно стояли амбары и птичник.
        К настоящему времени, кроме господского дома, домика Няни и других флигелей,  воссозданных в 1945-1965 годах, сохранились общая планировка усадьбы, дерновый круг, куртины, и фундаменты бывших сооружений. На том же самом месте сад, в нём восстановлены старинные местные сорта фруктовых деревьев и пасека.
Во второй половине XIX века хозяином Михайловского был сын поэта Григорий Александрович Пушкин. От того времени сохранилась каменная кладовая около кухни, каменное здание для хранения и вяз в центре дернового круга.   
        Если входить на территорию усадьбы Михайловского с восточной стороны, в один из его проходов, и направляться к дому-музею А.С. Пушкина, то есть к бывшему барскому дому, то нужно идти по дорожке, которая разделяет сад на две части –– северную и южную. Сад огорожен забором, рядом с которым стоит деревянный дом, сейчас в нем обитают сотрудники пушкинского заповедника. Перед служебным домом, за забором, из плотно сбитых досок, стоит большой ветвистый кудрявый дуб. На нём, на позолоченных цепях, прикреплена из белого мрамора доска и на ней пушкинские строки из стихотворения «Домовому», написанному в 1819 г: «…Люблю зелёный скат холмов, Луга, измятые моей бродящей ленью, Прохладу лип и клёнов шумный кров –– Они  знакомы вдохновенью».
        Здесь много табличек, на одной читаю: «Фруктовый сад разбит в конце XVIII века О.А. Ганнибалом. При Пушкине в северной части сада находились пасека, оранжерея, ледник. К южной части сада примыкали скотный двор и людские избы. Старый сад погиб во время морозов в 1939-1940 годах. И восстановлен через пять лет –– в 1945-ом».
        Шёл через сад по дорожке, и не могло не вериться, что так же, как и при поэте росла эта высокая сочная трава, которая лоснится и блестит в лучах жаркого солнца. В траве слышны потрескивание и шорохи кузнечиков, саранчи, посвистывание птиц. В северной части стояло облачённое в лохмотья пугало, значит, такое же могло быть и при Пушкине, и создавалась иллюзия, будто время здесь остановилось, и пугало помнило молодого хозяина: «Я был рождён для жизни мирной, Для деревенской тишины, В глуши звучнее голос лирный, Живее творческие сны…» «Евгений Онегин». Читал на табличке эти строки, и думалось, что поэт доверительно рассказывает о себе, и не мог отделаться от ощущения, что он присутствует здесь рядом с тобой этак незримо.
       Дорожка, ведущая к усадьбе, ухожена, куртины сирени аккуратно подстрижены, прямо к забору приставлено кресло, вырезанное из толстого ствола дерева. И вот дорожка этакой дугой повернула и привела  к дерновому кругу, разбитому прямо перед барской усадьбой, обитой досками, выкрашенными в светло-зелёный цвет. На усадебном дворе собралась большая группа экскурсантов. Выходит, велик интерес людей к тем местам, где поэт оставил о себе благородную память, написанными главами «Евгения Онегина», «Бориса Годунова» и множества немеркнущих и с веками стихотворений. Однако, наблюдая за людьми, приехавшими сюда, меня неотступно преследовала мысль, что немало оказалось здесь не только из любви к поэту, но и потому, что здесь неповторимой, дивной красоты девственная природа, где можно отдыхать, не прикасаясь к поэзии Пушкина. И готовя эту вещь к изданию, я узнал, что в Пушкинском заповеднике начинают возводить богатые особняки, которые нарушат весь девственный пейзаж, и вся неповторимость может потонуть среди каменных творений, как это в наши дни уже происходит, можно сказать, повсеместно, где олигархи облюбовывают под свои дачи места. Но в те годы совершенно не думалось, что наступит время хищнического захвата лучших земель, растаскивание материальных и природных богатств. А тогда ехал к Пушкину, где Михайловские рощи и те места возле обоих озёр и все окрестности заповедника помнили его и хранили о нём священную память.   
       …На второй день пребывания на пушкинской земле я знакомился несколько часов с господской усадьбой, с помещичьим домом и разными дворовыми службами, восстановленными уже после войны при непосредственном содействии и участии Семёна Гейченко. В войну здесь всё было сожжено фашистскими варварами. И сейчас все постройки не утратили дух пушкинский эпохи и живо напоминают утекшие  времена, которые вошли в сознание как из книг о старине, так и прочитанной прозы самого поэта.  Как трогательно видеть те подлинные предметы, которые знали Пушкина.
        Вот деревянный флигель, это кухня и людская. Я взошёл на маленькое крылечко, перешагнул высокий порог и вступил в него, деревянная постройка старая, что, кажется, она сохранилась со времён поэта. Передняя комната –– кухня, вторая –– людская, в ней крепостные девушки занимались домашней работой. В кухне находилась деревянная маслобойка, на скамейке стояли жернова для помола зерна, длинная настенная посудная полка, здесь разных размеров ступы, медная утварь, глиняные горшки. И тут же, под полкой –– уместился тяжёлый дубовый стол.   А вот и матушка русская печь, которую видел в кино, да слышал от матери и вычитал из книг. Возле неё висят на вбитом в стену гвозде лапти, и большего размера прислонены к подпечнику.  В людской стоят вдоль стен лавки, чуть ближе к окну –– дубовый стол, с одной его стороны поставлена лавка, на которой лежали гусли. Когда-то здесь можно было слышать их звучание под умелыми пальцами народного музыканта. Я долго смотрел на гусли. Вот так порой в нашей жизни мы смотрели на любой музыкальный инструмент, который был непосредственно связан с тем человеком, который на время куда-то уехал или ушёл от нас…
        Печальны эти гусли, давно напрасно ждут своего хозяина… Я вздохнул, вышел из этого домика, в который входили и выходили паломники. На полу стоял на трёх ножках высокий подсвечник. На подоконниках и скамейках цветы из рода кактусов. И в людской была русская печь на одной линии с кухонной, но с полатями, под которыми стоял ткацкий станок и тут же прялки с привязанными пучками шерсти. Возле стены –– старый металлический сундук. Вверху над окнами приделана широкая доска, на которой разместились овальные и круглые корзины. В святом углу одна на другой старые почерневшие от времени иконы. Поразительно, обе комнаты сохранили быт и запахи  старины.   
       Я ходил по усадьбе, и почему-то всё ещё не верил, где я нахожусь; вот иду по дерновому кругу, вступаю на крылечко домика няни Арины Родионовны под тёсовой кровлей, окружённого деревьями, куда приходил поэт проведать «подружку дней суровых», послушать нянины сказки и песни дворовых девушек. Он из двух комнат. Я осматривал все предметы, которые были свидетелями жизни поэта. Вот прялка, за ней няня коротала зимние вечера, столы под скатертями, рушники, стулья, лавки, сундуки, веретено,  кухонная утварь, гусли, Пушкин любил их слушать… Из всех углов веяло далёкой стариной. Я поражался, как сумели хранители заповедника её донести до наших дней. Пахло воском свечей, стенами, посудой. Из всех предметов подлинной вещью няни является только шкатулка. «Наша ветхая лачужка И печальна, и темна, Что же ты моя старушка Приумолкла у окна? Или бури завываньем, Ты, мой друг, утомлена, Или дремлешь под жужжанье своего веретена?..» И дух стихотворения за многие десятилетия отсюда не улетучился, и кажется, стал ещё крепче.
       В одном флигеле при Пушкине жил приказчик вотчины, в другом –– управляющий. И представилось, как управляющий или приказчик по утрам встречали поэта приветствиями:
       –– Гей, доброе утречко, Александр Сергеевич! Как ночку почивали? –– и непременно кланялись ему. Может быть, Пушкин улыбался или не замечал никого и только с тоской смотрел на новый день, что он ему готовил. А ночку-то он провёл в своём кабинете над рукописью: «Евгений Онегин» или трагедией «Борис Годунов».
Если стоять перед барским домом, в котором сейчас музей поэта, то по правую руку от него стоит  кухня и людская, по левую –– Домик няни, причём осмотр всех этих строений, включая и музей поэта, почему-то начинается как раз с него.
В Михайловском безвыездно А.С. Пушкин жил с августа  1824 года по сентябрь 1826-го. Господский дом восстанавливался дважды: первый раз в 60-х годах 19 века сыном поэта Григорием Александровичем из-за ветхости старого дома пушкинской поры. Второй раз его перестроили по старому плану в 1947 году вместо сожжённого гитлеровцами в 1944 году. И оба раза дом капитально перестраивался на его исконном фундаменте по материалам первоначального строения, облик которого все эти годы поддерживался и сохранился  до наших дней.
        Открытие Дома-музея в Михайловском впервые состоялось 6 июня 1911 года, которое тогда было запечатлено фотографом. Под историческим фото прикреплен документ: «22 января 1907 года Михайловское было передано псковскому дворянству, которое в 1911 году и по согласованию с Академией наук, построило в нём дом-музей А.С. Пушкина, полное отсутствие господской заботы об историческом значении и недоступность широким массам обрекли его на жалкое существование». Тогда считалось, что только после семнадцатого года Михайловское превратилось в настоящий мемориальный литературный музей-заповедник, «окружённый всенародной заботой».
        Открывая дверь в комнату няни или девичью, вхожу, и меня тотчас встречает тот особый дух, который так живо подхватывается воображением и рисуется быт того времени. В углу недалеко от входной двери стоит столик, покрытый старой красноватой скатертью, и поверх неё постелена салфетка с вышитыми узорами, на которой стоит самоварчик, кувшин, глиняные миски, шкатулка. Рядом стоит стул с подлокотниками, на сидении подушечка, напротив старинное кожаное кресло. А между ними на трех ножках круглый небольшой столик и тут же посудный шкаф. В нём маленькие и большие столовые тарелки, разрисованные цветными узорами. Но больше всего привлекли рукописи поэта, страницы которых густо исписаны и во многих местах замараны с написанными сверху вариантами слов, поля также испещрены  беглыми поправками. Не нахожу хотя бы одно слово, чтобы оно было не зачёркнуто, измараны даже и вариантные слова. Поля некоторых страниц украшены рисунками поэта. По этим рукописям видно, с каким упорством он искал точные слова.
        В один из дней, после приезда из южной ссылки, направленный в родовое имение,  Александр Сергеевич упросил няню перебраться из флигеля в приготовленную для нее комнату, чтобы она вела всё хозяйство дома. В сельской глуши Пушкин очень тосковал, это видела Арина Родионовна, бывало, он заходил к ней то ли сам, то ли она его приглашала, и сказами отвлекала его от мрачных дум.  Особенно длинными зимними вечера Пушкин любил проводить время со своей няней и просил, наверное, в который раз послушать народные преданья, которые использовал при написании своих семи поэм-сказок. Пушкин усаживался в кожаное кресло перед няней Ариной  Родионовной, которая пряла шерстяную нитку, или вязала, он брал клубок шерсти, и пока она вязала, слушал ее сказки. А потом пили чай. В одном из стихотворных посвящений он называл няню ласково мамушкой. Пушкин с детства заслушивался её сказками. Особенно восхищался её богатым народным языком. Она была неграмотная, но знавала множество народных сказаний, поверий, сказок и была искусная мастерица устного творчества.
        Так что не мудрено, что все сказки Пушкина несли печать устного творчества его няни, которую любил нежно и преданно. Причём никто так не любил его, как эта простая добрая русская женщина.  Арина Родионовна –– родом из села Суйда Петербургской губернии, 22 года она была крепостной прадеда Пушкина А.П. Ганнибала. В 1781 году вышла  замуж за Фёдора Матвеева, с которым обвенчалась в церкви Воскресения. И там же спустя 15 лет сочетались браком родители Пушкина.     После замужества Арина Родионовна Яковлева перешла жить в село Кобрино, которое досталось в наследство будущему деду Пушкина Осипу Абрамовичу. У неё с мужем было четверо детей: две дочери и два сына. Когда у родителей поэта появилась дочь Ольга, Надежда Осиповна взяла Арину Родионовну в няни, чтобы ухаживать за барскими детьми и поневоле пришлось расстаться со своими детьми, правда, к тому времени они уже были почти взрослые.
        Такой несправедливости, жестокости крепостного права, можно удивляться сейчас, а тогда это было вполне обыденным явлением, и крепостная женщина приняла разлуку как должное. Хотя на самом деле она была не такая уж и крепостная. Известно, что в 1799 году бабушка поэта Марья Алексеевна давала ей вольную. Но та настолько привыкла к новой барыне, что уже не хотела покидать московский дом Пушкиных.
        После Александр Сергеевич, предаваясь воспоминаниям о няне, писал: «Бывало её простые речи и советы и полные любви укоризны, ободряли отрадой тихой моё усталое сердце…» Любопытно то, что поэт не посвятил ни одной строки своей матери. Современники Пушкина о няне писали: «Соединение добродушия, ворчливости, нежного расположения к молодости с притворной строгостью, оставили в сердце Пушкина неизгладимое восхищение».   
       От своей няни он получал ту любовь, которой обделяла его мать Надежда Осиповна; она, как и отец, Сергей Львович, так и не стала другом своему сыну. И более того, когда родители жили летом в Михайловском, Сергей Львович был так напуган поднадзорностью сына, что был вынужден сам докладывать о его поведении околоточному надзирателю.       
       И вот жила няня в этой комнате, ходила, пряла, вязала, и певучим голосом рассказывала своему питомцу сказки или пела старинные русские песни под завывания зимней вьюги, где кажется, сохранился дух этой прекрасной женщины. Бывало, отлучится поэт в Тригорское к своим друзьям, и пропадает там допоздна, как она уже волнуется.
       В конце августа 1826 года за Пушкиным прислали фельдъегеря, что бы тот с ним немедленно ехал в Москву. Арина Родионовна была так всполошена неожиданным отъездом своего воспитанника, что на следующий день бегом побежала в Тригорское сказать о случившемся Прасковье Александровне. Но она не знала, что срочный отъезд поэта знаменовал собой окончание его ссылки. А между тем Михайловское затворничество стало для Пушкина одним из счастливых периодов в его творчестве. Для его же няни разлука с любимцем стала тяжёлым испытанием. Правда, скоро её забрала к себе в Захарово первая воспитанница и сестра поэта Ольга Сергеевна Павлищева, в доме которой в 1828 году после короткой болезни Арина Родионовна умерла.
        В следующей комнате по приезде в Михайловское жили родители поэта. Правда, к опальному сыну они приезжали довольно редко и только летом, а осенью снова  возвращались в Петербург.
        Эту комнату называли спальней, в ней сохранилась та мебель, которая стояла и при Пушкине –– диван, комод, тумбочки, стулья, на полу расстелен ковёр, на стенах разные исторические документы, рассказывающие о жизни и творчестве поэта в Михайловском, а также рукописи и автограф некоторых произведений, написанных в этом доме –– это «Евгений Онегин», «Граф Нулин», стихотворения и послания друзьям. И все эти рукописи оставили следы его титанического труда. Известно, что Пушкин работал над произведениями кропотливо, вдумчиво, упорно добиваясь удивительной точности в изображении природы, действий в сюжетном развитии своих героев, их душевных переживаний в чувствах и мыслях.
        Спустя несколько месяцев, после того как Пушкин в августе 1824 года приехал в Михайловское из Кишинёва, Кондратий Рылеев писал ему: «Ты около Пскова, там задушены последние вспышки русской свободы. Настоящий край вдохновения –– и неужели Пушкин оставит эту землю без поэмы?» И в этом же письме Рылеев пишет: «Ты идёшь шагами великана и радуешь истинно русские сердца…»
Поэму «Цыгане» Пушкин начал ещё в южной ссылке в мае 1824 года, а закончил осенью того же года. И Рылеев в своём письме обнимает поэта и поздравляет с «Цыганами».
        Третьей комнатой была гостиная, называвшаяся из-за небольшого размера «зальцем». Её Пушкин описал во второй главе «Евгения Онегина»: «…Везде высокие покои, в гостиной  штофные обои, Царей портреты на стенах, И печи в пёстрых изразцах…» И правда, на стенах висели портреты, но только рода Ганнибалов, и печь в «пёстрых изразцах», и «штофные обои». Посреди гостиной стоит круглый голый стол, на нём лежит раскрытая старинная книга, которая как бы подсказывает, только что её читал поэт. Но он на время отлучился, выйдя на балкон, откуда открывается чудесный вид на широкую долину, среди которой катила воды  река Сороть, за ней открывались виды на озёра Маленец и Кучане. Но к этому пейзажу вернусь ниже.
        Выйдя из гостиной, я очутился в столовой, о которой говорится следующее: «В годы ссылки Пушкина комната пустовала, стены обиты холстами, мебель и убранство типичны для пушкинской эпохи». Более всего здесь меня заинтересовал кусок дерева, лежавший на полу, на нём я прочитал: «Часть ствола последней из трёх сосен, воспетых Пушкиным в стихотворении «Вновь я посетил» сломана бурей в 1895 году». Об этой комнате, где также был камин (который, кстати, связывался общим дымоходом для всех в доме каминов),  лучше всего сказал поэт: «…Он в том покое поселился, Где деревенский сторожил Лет сорок с ключницей бранился, В окно смотрел и мух давил. Всё было просто: пол дубовый, Два шкафа, стол, диван пуховый, Нигде ни пятнышка чернил…».
        На кабинете А.С. Пушкина надо бы сосредоточить внимание дольше. И он того заслуживает. О нём говорится: «Единственная комната, которую занимал  в доме Пушкин. Здесь он беседовал с няней, с друзьями, здесь он переживал тоску изгнания и «часы трудов свободно вдохновенных». Обстановка кабинета восстановлена на основе воспоминаний современников и картины  художника Н. Ге.  «Пушкин в Михайловском».
        В кабинете хранятся подлинные вещи того времени. Старинный стол из Тригорского, за которым приходилось работать там Пушкину. Но больше всего привлекли личные вещи поэта –– это девятифунтовая железная трость, бильярдный кий, подножная скамейка, принадлежавшая А. П. Керн. Выходит, она тут гостила, видать, не час и не два… Над диваном висит портрет Байрона с надписью на обороте: «Подарено Аннет Вульф Александром Пушкиным. Тригорское 1828 год».
        В «Евгении Онегине» о кабинете говорится:  «…И вид в окно сквозь сумрак лунный, И этот бледный полусвет, И лорда Байрона портрет, И столбик с куклою чугунной, Под шляпой с пасмурным челом. С руками сжатыми крестом…»
Чугунный столбик –– это статуэтка Наполеона, она и сейчас стоит в кабинете на камине. Как известно, Пушкина привлекал образ французского императора, которому молодёжь слепо подражала, если речь заходила о карьере и жизненных устремлениях: «…Мы все глядим в наполеоны…»
         Поразило то, что во сне кабинет виделся таким же, каким вижу сейчас. Посередине письменный стол, кресло, в углу камин. На столе рукописи, книги, бронзовый подсвечник, перо, которым были написаны многие произведения в Михайловском за этим же самым столом. Хотя Пушкин мог писать и лежа на диване или сидя в кожаном кресле, в котором просиживал перед горевшим камином в одиноких раздумьях. На полке, как и при поэте, выстроились его любимые книги, которые скрашивали одиночество. Правда, творческая работа не позволяла предаваться тоске. В кабинете Пушкин проводил большую часть времени. Здесь он спал, писал, читал, принимал друзей Дельвига, Пущина, Языкова, посетивших его в тяжёлые первые месяцы ссылки. Я долго пробыл в кабинете, и не хотелось выходить, казалось, вот сейчас он войдёт, и я увижу его. Нетрудно было представить его за столом, как он быстро пишет; на нём белая широкая рубаха; горят, потрескивая свечи, в тяжелом бронзовом подсвечнике на столе… Тихо в кабинете, давно ушло то время, когда здесь не плодом фантазии можно было услышать, как шуршали исписанные страницы, как скрипело гусиное перо, и мерные шаги великого человека России, находящегося в изгнании..
       Итак, я осмотрел весь дом-усадьбу, побывал во всех его комнатах. Вся обстановка, повторяю, в доме сохранена, как была при жизни Пушкина. И не без волнения всматривался в обстановку и всё больше как бы входил в пушкинский быт.
       Вышел я через задний вход барского дома, обошёл его и вот он, Домик няни. От него направо стоит банька. И тут же недалеко погреб, восстановленный в 1963 году на остатках каменных стен, обнаруженных во время раскопок. По рассказу кучера Михайловского П. Парфёнова, Пушкин «…с утра из пистолета жарил в погреб вот тут, за баней, да раз сто эдак и выпалит в утро-то». И рядом с зелёным кругом стоит на деревянном постаменте небольшая пушка, о которой крестьянин И. Павлов говорил: «…Пушечка такая для потехи стояла завсегда около ворот, ещё с давних пор…». 
       Затем обошёл барский дом, спустился вниз по довольно прочной деревянной лестнице, которая вела от заднего крыльца в беседку, откуда можно было хорошо рассмотреть господский дом, находившийся, если смотреть отсюда, наверху холма и вволю надышаться запахами жасмина, жимолости, резеды. Когда находился в доме-музее, эти смешанные запахи врывались в открытые окна и сладостно томили душу, что навевало представление о романтической любви. Я тогда нетерпеливо выходил на деревянный украшенный балясинами балкон, чтобы стать так, как мог это делать поэт, потирая глаза утром после бессонной творческой ночи. Он выходил на этот балкон и смотрел вдаль, где замечательно видна Сороть, а ещё дальше –– озёра. По холмам раскинутые избы деревенек. И этот момент отчётливо хлынули на меня эти самые смешанные запахи цветов… А душа была переполнена чувствами восторга, нежности, любовью к тому, что нахожусь в гостях у гениального поэта, что так и казалось, испытываю на себе его взгляд…
        Михайловский парк. На него выходило парадное крыльцо дома и, минуя дерновый круг с большим старым вязом в центре, попадаешь на знаменитую Еловую аллею. И, не торопясь, пошёл по ней. В парке перекликались голоса птиц. В голубом поднебесье шумели высоченные сосны, ели, клёны, таинственно, дремуче шумели, так и казалось, что они рассказали о своей истории, о Пушкине…
        Еловая аллея широкая, она проходит через весь парк и выходит к озёрам на дорогу, что ведёт в Пушкинские горы. Центром композиции парка, основанного в конце XVIII века дедом Пушкина Осипом Абрамовичем Ганнибалом,  является усадьба вместе с господским домом и этой самой Еловой аллеей. По обеим её сторонам  в северной её части, расположены небольшие искусственные пруды, через которые там и сям перекинуты ажурные деревянные горбатые мостики, выкрашенные, как и скамьи, белой эмалью. И здесь же, точно из рощи, выбегают солнечные лужайки. В восточной части парка находится беседка и нынче исчезнувший цветочный партер с радикально расходящимися аллеями с перспективой на систему прудов, «Остров уединения» и Липовую аллею, которую ещё называют, аллеей Анны Керн, по соседству с которой находится фруктовый сад. (Но мы уже там были).
       Западная часть парка не сохранила первоначальной планировки. В разных местах парка находятся древние могильные курганы –– следы далёкого прошлого этих мест, история которых до конца ещё не изучена. О далёком прошлом говорит и наклонный каменный крест, плотно обросший мхом, и на нём просматривается дата –– 1509 год, установленный рядом с фундаментом старой часовни, в южной части Еловой аллеи.
       От центральной аллеи расходились по парку другие аллеи. Одна привела меня на пруд с «Островом уединения» посередине. Другие выводили к беседкам, уставленным белыми скамьями. Всё было так необычно, так красиво, ведь здесь рождались стихи, и, кажется, слышалось, в каких творческих муках они рождались: «И, кажется, вечёр ещё бродил я в этих рощах». И как бы само собой прочитались эти слова поэта. Я ходил, останавливался, прислушивался и слышал то там, то тут, будто кто-то вместо меня читал его стихи. На том месте, где стояла часовня, из земли торчал  в наклоне древний каменный крест, простоявший века. На табличке стихи:
               
                Всё волновало нежный ум:
                Цветущий луг, луны блистанье,
                В часовне ветхой бури шум,               
                Старушки чудное преданье…
 
                «Разговор поэта с книготорговцем» 1824 г.
               
        Но от часовни, как уже говорилось, остался один фундамент, огороженный перилами. Должно быть, в будущем её восстановят. А пока на месте часовни растёт молодая поросль и среди неё цветут ландыши, источая сладкий тонкий аромат. Постоял немного возле бывшей часовни и медленно пошёл обратно по Еловой аллее с надеждой впитать в себя навсегда все запахи хвои, трав, цветов, мшаника, из которого кажется, сочится призрачное время и сам пушкинский дух поэзии. И действительно меня неотступно преследовала иллюзия, что ты очутился в далёком пушкинском времени со всем его бытом и укладом. И вот сейчас сойдёшь с Еловой аллеи к беседке и верится, что там сидит поэт и от этого всё в тебе трепещет в ожидании встречи с ним. Беседка восстановлена в 1951 году на сохранившемся старом фундаменте по эскизам пушкинского времени. От этого места неширокая дорожка выводит на Липовую аллею, которая посажена дедом Пушкина Осипом Абрамовичем Ганнибалом в 1780-1785 годах.
        В начале и в конце аллеи липы образуют густыми кронами уютные беседки, уставленные белыми скамейками с высокими прямыми решетчатыми спинками, которые встречаются здесь на каждом шагу. В одной из беседок Пушкин сидел с Анной Петровной Керн, которая посетила Михайловское в 1825 году, и поэт показывал ей парк, по аллеям которого они тогда долго бродили. И оттого, сознавая это, тебя посещает какое-то странное чувство и уже с новым смыслом воспринимается стихотворение «Я помню чудное мгновение». Но к нему вернёмся ниже…
        Холмы с сосновыми рощами на окраине парка и берег озера Маленец, были излюбленными местами пеших прогулок Александра Сергеевича Пушкина. То, что человек испытывает в этом громадном парке, кажется, не поддаётся описанию всех его чувств, ощущений. Знаете, улавливается запах времени, ставшего здесь призрачным, застывшим в каждом камне, дереве, кургане, кресте. А шумящие гулкой протяжностью мощные деревья, словно разгоняют здесь сегодняшнее время и утёкшие столетия как бы возвращаются, сосны своим шумом будто рассказывают о Пушкине, и ты чувствуешь прилив нежных чувств и зримо видишь время-призрак…
        Тут забывается современная действительность, живёшь историей и находишься в прошлом, и дышишь воздухом былых времён, проживая сразу несколько веков. А сосны и ели с новой силой опять протяжно зашумели, словно призывали послушать биение прошлых времён в отзвуках последней четверти двадцатого столетия…
        …Солнце уже клонилось к закату, когда автобусом я возвращался в Пушкинские горы из Михайловского, где пробыл почти весь день. И только в пути ощутил чувство голода.
       …Кафе уже закрылось, мне ничего не оставалось, как поужинать в ресторане. И довольный, проведённым днём, счастливый пошагал на квартиру.
        Хозяев ещё никого не видел, кроме Нади.
        –– Ну и как? –– спросила она, когда поднимался к себе наверх.
       –– Чудесно! Не могу передать, –– ответил я искренне, и в то же время чувствовал во всём теле усталость.
       –– А где ваши родители? –– поинтересовался я.
       –– Они мне не родители, я живу в невестках.
       –– Ах, вон оно что, ну всё равно?
       –– Мать работает на почте, скоро придёт, а отец –– в лесничестве, он приходит по воскресеньям.
       –– А муж?
       –– Его нет.
       –– Как «нет»?..
       –– Два года назад укатил на север на заработки и не показывается…
       –– И денег не присылает?
       Надя покачала отрицательно. Мне стало неловко за свои вопросы, и всё-таки, увлечённый любопытством, я  вновь спросил:
       –– А как же ваши и его родители… относятся к нему?
       –– А он не пишет, отец ездил, но зря…
       –– И вы  всё равно живёте с ними?
       –– У меня никого нет… они люди очень хорошие, как родные стали. Они простые, душевные.
       –– А дети есть?
        –– Младшей дочке восемь месяцев…
        Больше не о чем было говорить. Я пошёл наверх к себе, разделся и лёг; солнце только садилось. Перед глазами проходил день… Как никогда было хорошо, завтра пойду в Тригорское. Вспомнился почему-то вопросительный взгляд Нади и подумал, что не задалась судьба молодой женщины. Но почему её муж поступил так странно, было совершенно непонятно. Мне казалось, что Надя чего-то недоговорила, наверное, для этого была серьёзная причина, из-за которой муж оставил её. И что была у неё какая-то тайна, в этом нечего было и сомневаться… Но это её жизнь. Может, когда-нибудь её муж одумается, а если виновата, простит…
        Я и до этого разговора ещё утром слышал, как она с каким-то тайным вызовом гремела в коридоре посудой, но на это я не обращал внимания. А сейчас вспомнил, и в сознании вновь  вертелась мысль: «Почему же такую красивую оставил муж?»
        На сон грядущий полистал томик стихов А.С. Пушкина, записал впечатления дня, что аккуратно делал все эти дни –– своего нахождения далеко от дома… Уже в дрёме мне привиделся, будто наяву, вопросительный взгляд Нади, и я думал, что узнал незадавшуюся  женскую судьбу. Я пытался открыть глаза, но какая-то непреодолимая сила не давала это сделать. И сквозь сон ночью я слышал какой-то непонятный шорох, который как будто приближался издалека…
               
                День шестой

        Утром, когда проснулся, солнце стояло уже высоко, я пожалел, что не смог встать раньше. Спал при открытом окне и сейчас в него врывались свежие потоки воздуха. Где-то внизу кричали голосистые петухи. И прямо под моим окном, на яблоне, чирикали и порхали воробьи. Я быстро сбросил с себя одеяло и принялся одеваться. На столе я с удивлением увидел клочок бумаги. Наклонился, вот что было на нём написано: «Если прочтёте, не осуждайте меня, пожалуйста. Вы, извините, Володя. Я приходила к вам ночью. Вы бы, конечно, не узнали. Вы так крепко спали и ничего не слышали. Ведь, правда? Но я решила написать вам, что бы вы знали. Я приду следующей ночью. Я скажу вам что-то важное… Ждите. Я не смогла бесшумно снять крючок. Пусть дверь будет открыта, вы меня не бойтесь. Я, может глупая, но я должна сказать что-то важное… Надя». Прочитав записку молодой хозяйки, у меня всё похолодело внутри. «Вот она какая?! Что ей от меня надо? Мало ли кругом мужчин? Наверно, в этом кроется её тайна, и  муж её раскрыл? –– подумал я…
        Затем я спустился вниз с чердака и в коридоре встретил молодую хозяйку, она возилась с ребёнком, я чувствовал, что она не хочет смотреть на меня, и упорно показывает мне свою спину, обтянутую домашним цветастым платьем. Наверно, ей всё-таки было стыдно за свой ночной поступок. Но я ещё ничего не знал, чем был вызван её визит ко мне и эта записка.  Как ни в чём ни бывало, я попросил у неё для умывания воды, так как рукомойник оказался пустой. Надя, не глядя на меня, налила в него воды из чайника.
        Кроме неё и детей, в доме уже никого не было; раньше я почему-то не слышал голоса детей. Правда, с чердака видел в окно, как Надя катала по двору коляску. Сейчас из комнаты доносился плач ребёнка, и ещё два детских голоса.  Хозяйка как-то неестественно взволнованно объяснила, что её старшие Наташа и Сашок пытались забавлять маленькую, так как каша для неё ещё не готова. По её тону я понял, она была рада детскому шуму, не надо было со мной стоять, и быстро отправилась к детям:
       –– И чего вы там не поделите? –– отворив дверь в комнату, спросила молодая женщина.
       –– Мама, а что Наташка мешает мне взять её на руки, а сама не умеет её держать?–– жаловался Сашок, так сына называла сама мать.
        –– Я сейчас вам всыплю, вдвоём не могут успокоить! –– и она вошла в комнату и тут я услышал: –– А ну марш отсюда, если не умеете уступать друг другу, нашли игру…
        Дети выбежали в коридор и побежали на улицу, другу друга на бегу со смехом задирая. Мне было интересно за ними наблюдать. У Пушкина было четверо детей. Старших Машу  и Сашу он учил сам писать и читать. Саша даже пытался на примере отца что-то сочинять. У него получались стихи, но рано понял, что ему не осилить планку отца, а писать хуже него не хотел. И ни один из его детей не унаследовали стезю отца.
        –– Это все Ваши дети? –– спросил я, когда женщина вышла из комнаты с младенцем на руках.
        –– Да,–– ответила она, теперь открыто улыбаясь, и я про себя подивился внезапной перемене в её настроении.
        –– Невероятно, вы такая молодая, а уже трое?!
        –– Разве, мне кажется, в свои двадцать два года я уже древняя старуха, серьёз но ответила она.
        –– Напрасно, на вид вы такая юная, но мы с вами оказались ровесниками. Мне скоро стукнет столько же. И я тоже думаю, что это уже много, а я ещё ничего не достиг.
        Но Наде некогда было рассуждать со мной, так как на кухне могло сбежать, поставленное на плиту для кипячения молоко, и оно уже попахивало пригорелым.
        Я же скоро пошёл завтракать, на этот раз в кафе, и после в Тригорское решил идти пешком. Но проходя мимо монастыря, ко мне пришла неожиданная мысль, что пойдя на поводу дорожного попутчика, я неправильно поступил, не посетив в первый день же могилу Пушкина. Без цветов идти не хотелось, да и неловко перед собой же было бы идти с пустыми руками. Я зашёл в крайний небольшой голубой домик, в палисаднике перед которым увидел пионы, розы, гладиолусы и ещё какие-то цветы. На мой зов вышла старушка, она была мне уже знакома, я видел её на братском кладбище и, забегая вперёд, скажу, что у неё погибли два сына где-то в конце войны, и вот, который год, старушка ухаживала за братским кладбищем. Она была уже очень старая, но с живыми добрыми глазами. Я рассказал, зачем сюда пришёл.
       –– Я куплю у вас.
       –– Ой, да чаво там, милай, –– тихим, негромким голосом приговаривала она.–– Разе я могу отказать. Бяри уж так. Я на это не скуплюсь, жадничать не умею.
       Старушка открыла калитку в палисадник и впустила меня:
       –– Иди, иди смялей и выбярай, чаво там,–– напевала она.
       Я сорвал три пиона, мне показалось, что хватит.
       –– Да рви ишо, всё равно, почитай, все посыпятся.
       –– Хватит бабушка. И за эти спасибо. Возьмите вот.–– Я протягивал ей деньги. Но старушка отстранила мою руку с деньгами и не хотела смотреть на них, точно она страшилась их.
       –– Чё ты обяжаешь? На что мне деньги? Мне, мил человек, пенсии хватае –– за сынов получаю и свову, и жаву сябе, слава Богу… А цвяты я ращу не для продажи. Нешто они придуманы природой для товара, нет –– для радости.
Я не знал, что ответить этой доброй старушке, и пока выходил за двор всё благодарил её за доброту:
       –– Ничаго, ничаго, а бы радостно было, из-за добраты-тя мы и жавём, человека порадуешь и самой лягчеет на сердешке.
       Я уходил от старушки преисполненный чувством гордости, и радовался, что на Псковщине, в пушкинских местах, сохранилась простая искренняя человеческая доброта, а главное здесь нашёл истоки народного характера. Мне показалось, что эта старушка из рода Арин…
       …По длинной каменной лестнице с парапетом, я поднялся к стенам Успенского собора. Вокруг него выложено гладкими белыми плитами, он огорожен лепным портиком. Могила была обнесена чугунной оградой. Осторожно подошёл, постоял, положил цветы, перегнувшись через невысокую ограду. Мне казалось, что давно потерял друга и долго не был у него на могиле, и,  вырвавшись из суеты, стою перед ней, вновь пережив утрату, причём вполне искренне, как будто действительно всегда знал его, как товарища, как друга…
        …Сегодня шёл той же дороге, по которой вчера проехал автобусом. Дорога из Пушкинских гор, выйдя из леса, весело устремлялась на простор немного с уклоном, потом выравнивалась и ослепительно блестела под солнцем. Добегая до развилки, она заставляла остановиться путника, чтобы прочитал надпись, начертанную на массивном гладком камне из гранита треугольной формы, углы которого были овальными: «Направо пойдёшь в Михайловское попадёшь, прямо пойдёшь в Тригорское придёшь». Подивившись немало сказочному камню, в бодром настроении я пошагал в Тригорское, впереди стелилось асфальтовое полотно. Кругом простирались лесистые холмы, зелёные яркие луга, пестревшие цветами. Воздух был свеж и пах духовитыми травами, в небе звенели жаворонки. Я шагал с вдохновением, мне хотелось, чтобы мне позавидовали все. Родные знали, куда я поехал, друзья и приятели пожимали плечами, говоря, другое дело море, а ехать в такую даль и не то что отдыхать, а что-то рассматривать как в музее, это только без пользы потратить отпуск, да ещё, где почти ничего не купишь. Как бы они не думали, я же считал себя самым счастливым, и сожалел, что они не видели того, чем от души любовался я…
         Вскоре миновал развилку дороги с указателем деревни Луговки, которая  виднелась вдали, тут дорога делала плавный спуск и поднималась, уходя в правую сторону. Я решил идти прямо; так будет короче, и живо пошёл не по асфальтовой дороге, а по наезженной песчаной.
        Тригорское находилось в трёх километрах западнее Михайловского. Название происходило от трёх насыпных гор, на которых стояла усадьба Осиповых-Вульф. В XIV веке на одной горе стояло городище Вороничи. Кроме фундаментов и древнего кладбища тут ничего не уцелело. Лишь оставшиеся фундаменты напоминали, что здесь стояла оборонительная крепость…
        На кладбище городища похоронены близкие родственники семьи Осиповых-Вульф. Пушкин не раз приходил сюда, городище навеяло ему много впечатлений, использованные им при написании «Бориса Годунова» и послужили толчком к написанию многих стихотворных раздумий…
        На подходе к Тригорскому мне встретилась туристическая база. У подножья села была стоянка для экскурсионных автобусов и другого частного транспорта. Здесь выстроились в ряд книжные киоски. Но книги продавали на лотках под открытым небом. И желающих купить было уже много. Из автобусов выходили туристы и шли наверх по деревянной лестнице к Тригорскому. Гора была довольно крутая, высокая, и без этой лестницы почти невозможно подниматься. Я карабкался по тропинке, так как по лестнице шло вверх много народу, да ещё навстречу спускались к стоянке, кто уже осмотрел всё. Когда я смотрел на таких людей, мне думалось: вот чудаки, не успели осмотреть, как следует, а уже бегут назад.
         Поднялся наверх и стал смотреть далеко вниз на широкую равнину, по которой петляла река Сороть. Далеко за равниной увидел большой лесистый холм и подумал, что это, должно быть, Михайловское. Впрочем, так оно и было, от него отделялась дорога и направлялась на Тригорское. Мне показалось, что она откуда-то мне хорошо знакома, и тут припомнилось, что это та самая дорога, по которой Пушкин скакал верхом на лошади из Михайловского к своим друзьям в Тригорское…
Здешний барский дом значительно больше Михайловского. В нём много комнат и залов, в которых резвилась тригорская молодёжь… Я живо представил, как сюда являлся Пушкин, как своим безумным весельем нарушал тишину обитателей этого дома. Говорят, что он не ходил в двери, а лазил в окна, и нет такого окна, которое бы он не покорил. До обеда или после, когда дочери Прасковьи Александровны Осиповой-Вульф –– кто играл романсы на рояле, кто просто вязал, а кто и читал книгу, в доме стояла привычная тишина и вдруг вот он Александр Сергеевич. Здесь его все любили и обожали, и всегда с радостью встречали. Какой шум и беспорядок, веселье и гвалт вносил с собой Пушкин после каждого посещения. Девушки просили написать им стихотворение в альбом. Он посвящал свои стихи всем. Прасковье Александровне Пушкин посвятил цикл «Подражание Корану». Летом в Тригорское съезжалось много молодёжи, и допоздна веселились, устраивали балы, играли в игры, пили вино, читали стихи. После бала и игр молодёжь вповалку ложилась спать прямо на пол. А Пушкин с друзьями уходил спать в баню прямо на соломе. В такие ночи о многом думалось, мечталось, будущее виделось далёкое и прекрасное…
       Ах, сколько здесь прелестной милой старины, всё-всё волнует, каждый предмет заигрывает воображением, ведь все предметы тут видели Пушкина. Он бывал в этих комнатах, по стенам которых развешаны портреты и литографии хозяев дома и друзей!
        Мне становилось невыносимо грустно оттого, что было время, был Пушкин, была здесь своя жизнь, были обитатели дома, а теперь их нет, они давно покоятся на кладбище городища Вороничи. А Пушкин под стеной Успенского собора в монастыре. Прасковья Александровна любила сама варить варенье, солить грибы, любила вести хозяйство, и я подумал, что все так же делают и теперь. Мать моя тоже варит варенье, занимается прочими хозяйственными делами. Когда готовил к публикации эту вещь, её, моей матери, тоже давно нет на свете, и оттого становится грустней вдвойне. И как это до боли в сердце близко и знакомо!  Некоторые черты Прасковьи Александровны, Пушкин взял для хозяйки дома Лариных в       «Евгении Онегине». Жизнь Пушкина тесно связана с Тригорским. В первые месяцы ссылки ему было тяжело, мучила тоска в «пустынном уголке», хотелось шумной жизни в столице среди друзей; в такие дни Пушкин скакал верхом на лошади в Тригорское, даже в те дни, когда отсюда все разъезжались. Но была Прасковья Александровна, с которой он завёл самые дружеские отношения; хозяйке опустевшего дома он даже не стеснялся жаловаться на свою жизнь опального поэта. И та по-дружески сочувствовала, поддерживала добрым словом и внимательно относилась к нему…
        …Тригорский парк по красоте ни в чём не уступает Михайловскому, или даже в чём-то превосходит. Здесь такие же вековые сосны, ели, дубы. Сколько поэзии на каждом шагу! Одни названия завораживали ум: «Зелёный зал», где устраивались танцы, игры; он имеет форму квадрата, обсаженный деревьями, потому и носит название «Зелёного зала».
         Не без восхищения смотрел на «дуб уединённый», воспетый поэтом в стихотворении: «Брожу ли я вдоль улиц шумных», а вот и «солнечные часы», имеющие круглую площадку с шестом в центре и ёлочки по краю круга-деления циферблата. Внизу горы течёт, огибая Тригорское, река Сороть, и тут, над обрывом, где склонился дуб, стоит «Скамья Онегина», где по приданиям Татьяна Ларина ждала Онегина, всматриваясь вдаль, не скачет ли он из своего поместья. Здесь, после получения Онегиным письма от Татьяны, между ними произошло объяснение…
Волнения, навеянные пушкинской поэзией, охватывали меня и уносили к Пушкинскому времени. В «Зелёном зале» виделась молодёжь, среди неё –––– Пушкин: то необычайно весёлый, то грустный, и слышалось, как звучали вальсы, девушки в белых платьях танцевали с кавалерами…
        По парку бродил часа два,  выходил к живописным прудам, похожим на каналы. И никак не мог отделаться от мысли, что хожу вслед за Пушкиным, только он незаметно куда-то исчезает, то вновь мне померещится его фигура среди сумрачных старых деревьев парка. Да, мне действительно казалось, что вот-вот его увижу, моё напряжение было такой силы, точно хотел вернуть его время. В эту минуту я совершенно отказывался понимать: зачем уходит время? И прислушивался к тишине, говорившей мне о прошлом… Приходилось ли кому вот так же расстраиваться о том, что было и того уже нет и не будет, приходила ли к кому тоска о прошлом, о живших когда-то людях, о их жизненных заботах, о их быте, до поездки сюда ко мне не приходила, а ведь бывал во многих музеях и они почему-то так не затрагивали, не переворачивали всю душу, как Пушкинские места. Всё дело в большом влиянии личности поэта. Правда, посещая кладбище, я думал, что жил человек, любил, работал, сострадал и умер, и его больше ничто не трогает, ничто его не касается, теперь он навсегда равнодушен ко всему тому, что происходит в жизни, теперь черёд других людей и любить, и страдать. Так проходят, познавая вечные истины, наверное, большинство живущих. И все эти мысли, конечно, навеяны тоже пушкинскими стихотворными раздумьями о жизни и смерти…
       Я так полно вживался в прошлое время, что мне казалось, слышу гулкий цокот копыт и вижу вихрем поднятую следом пыль. Стрелой влетела лошадь на двор усадьбы. Его встречает сама Прасковья Александровна, дружески улыбается ему. Александр Сергеевич тоже весел, здоровается и ведёт коня на конюшню. С раскрытыми объятьями он порывисто входит в дом, а может, прыгает прямо в окно? Нет, на этот раз в двери.
        Особым очарованием звучат его стихи там, где они были написаны. И повторялись запавшие в душу строки:
               
                Где б ни ждала меня могила,
                Везде, везде в душе моей
                Благословлю моих друзей,
                Нет, нет! Нигде не позабуду
                Их милых, ласковых речей:
                Вдали, один, среди людей
                Воображать я вечно буду
                Вас, тени прибережных ив,
                Вас, мир и сон тригорских нив.

        Пушкин в дружбе был очень предан, никогда не забывал своих лицейских друзей и всегда крепко привязывался к новым. Он был довольно прост как человек, оживлён, общителен, порой пылок и самоотвержен.
        Как-то (пусть и наивно) подумалось, мог ли знать Пушкин, что я приду к нему через много лет? Конечно, предполагать можно всё. Тем не менее, любопытство к его жизни влечёт сюда народ. Вот он сейчас сидит в доме и не знает, что к нему стеклись толпы –– это его поэзия неодолимо зовёт к нему и люди идут прикоснуться к роднику его поэзии, а значит, и духу поэта. И эта иллюзия вовсе не пустая, о чём и его же строки: «Я памятник себе воздвиг нерукотворный, К нему не зарастёт народная тропа…».
         В один из приездов Пушкин застал в Тригорском Анну Петровну Керн. Он был рад встречи с этой умной красивой женщиной. К парадному крыльцу подъехала карета, вышла Анна Керн.
         Прасковье Александровне она доводилась племянницей. Ехала в Ригу, и проездом остановилась у своей тётки. Её радушно приняли. Не успела она опомниться с дороги, как открылась дверь, и на пороге стремительно застыл Александр Сергеевич. Анна Петровна мечтала увидеть поэта, она проявляла большой интерес к его творчеству. В юном возрасте она видела Пушкина у Олениных. И вот через шесть лет незабываемая встреча, он был так ослеплён её красотой, что даже не мог сойти с порога, и забыл закрыть дверь. Керн была поражена его большими глазами, в первую минуту они смотрели на неё,  широко раскрытые и растерянные, и он, затаив дыхание, не мог их отвести от неё. Но как только Пушкин, пришёл в себя, опомнился, быстро подошёл к ней и порывисто взял её руку, наклонился, и тотчас же отпустил её, смущённый отошёл в угол, ощутив большой прилив мыслей, они подхватывались рифмами. Увидев замешательство поэта, Прасковья Александровна приказала накрыть стол к обеду и заговорила с племянницей о Москве, о знакомых, о путешествии.
       За обедом Пушкин был то оживлён и разговорчив, то не мог вымолвить ни слова, то вёл себя неожиданно шумно и дерзко…
       После обеда просили поэта читать стихи. Керн неотрывно смотрела на него, как он читал звучным мелодичным голосом свою последнюю поэму –––– дань романтизму «Цыгане». Она была восхищена его выразительным голосом. Потом кто-то из дочерей Прасковьи Александровны начал играть Россини, затем Анну Петровну попросили спеть. Её голос, как она пела, необыкновенная красота, настолько взволновали поэта, что он вскоре попрощался, но перед уходом пригласил Анну Петровну в Михайловское. На другой день к нему приехали из Тригорского гости. Пушкин показал дорогой гостье парк, и они гуляли по Липовой аллее…
С тех пор за ней прочно закрепилось название –– аллея Анны Керн. Перед отъездом Пушкин передал красавице своё стихотворение «Я помню чудное мгновенье». Она уехала, а он всё не мог успокоиться, и тогда написал ей: «Ваш приезд в Тригорское оставил во мне впечатление более глубокое и мучительное чем то, которое некогда произвела на меня встреча наша у Олениных. Лучшее, что я могу сделать в моей печальной деревенской глуши –– это стараться не думать больше о вас». В другом письме он писал так: «Если вы приедете, я обещаю вам быть любезным до чрезвычайности, в понедельник я буду весел, во вторник восторжен, в среду нежен, в четверг игрив, в пятницу, субботу и воскресенье буду чем вам угодно и всю неделю –– у ваших ног. Прощайте».
        Ещё недавно я не задумывался о том, какие места Пушкин описал в романе «Евгений Онегин», да много ли мы знаем стихотворений, написанных им по тому или иному случаю? Короче, мы мало задумываемся об истории произведений, мы больше читаем и перечитываем пленительные стихи, любимые строки, а как они написаны, по какому поводу и почему, нас мало интересует, нам достаточно знать, что они есть, что они волнуют и живут вместе с нами. На пушкинской земле стало понятно, что Онегин жил в Михайловском, Татьяна –– в Тригорском. После получения наследства Онегин поселяется в деревне и знакомится через Ленского со своими соседями Лариными. Почти весь быт, уклад помещичьей жизни Пушкин перенёс на страницы своего романа из Тригорских и Михайловских впечатлений. Даже лиц для героев своего романа он брал конкретных. Например, прототипом Ленского стал сын Прасковьи Александровны Алексей Вульф. Имение Петровское и его хозяин двоюродный дед Пушкина Пётр Абрамович Ганнибал стало местом действия в повести «Дубровский».
        Теперь мне казалось, что герои пушкинских произведений существовали в реальности и нисколько им не выдуманы. Недаром же живёт предание о «Скамье Онегина». Я был доволен, что находился на родине пушкинских героев и теперь узнал их ещё лучше, не как литературных героев, а как знакомых и друзей Пушкина. Но ещё больше был счастлив от сознания, что прожил маленькую частицу жизни с Пушкиным здесь…
        Я опять на целый день остался без обеда, зато купил книгу стихов, написанных поэтом в Михайловском, отдельное издание «Онегина» и книгу очерков Я. Хелемского «На тёмной ели звонкая свирель». И только собрался в обратную дорогу, как опять нашла чёрная громадная туча, и полил сильный, освежающий прохладой дождь. Я спрятался под навес киоска. На это раз дождь лил недолго, точно вылил ведро воды так, шутки ради. Когда засветило солнце, уже готовое идти на закат, я сел в один из отходивших автобусов и поехал в Пушкинские горы.
        …После обеда в ресторане и выпитого холодного приятного пива, мне сегодня не хотелось идти на квартиру, я не чувствовал той усталости, которую испытывал вчера. Мне было легко, свободно, я как-то по-новому испытывал чувство молодости, меня куда-то влекло, и я пошёл бродить по улице. Солнце уже садилось. Не доходя монастыря, свернул на тропинку, которая повела меня между высоких верб, сонно опустивших к траве гибкие ветви, потом неожиданно увела в сторону, спускаясь в низину, с тропки я ступил на глинистую дорогу и пошёл по ней. Она привела меня к живописному пруду. Берега его заросли осокой и камышом. Вода в нём была какая-то чёрная, но прозрачная, над ней нависали ветви ивняка и отражались изломами. Берег был сырой, даже мокрый. Я увидел девушку и узнал в ней Веронику, она стояла недалеко от берега перед этюдником и смотрела на другой берег пруда. Там на воду выходил деревянный мостик, на нём женщина полоскала бельё. Две высокие ивы стояли ближе к воде, а другие –– поодаль; от них на воду падала пятнистая тень. Я приблизился к художнице чуть ли не вплотную, но она меня не замечала и сосредоточенно занималась своим делом. Мне было приятно смотреть на девушку-художницу; я с интересом рассматривал её и этюдник; на приколотом ватмане увидел наложенные краски, которые изображали часть пруда, мосток, женщину и деревья, совсем не похожие на ивы. Этюд получался, как мне казалось, смелый, в нём угадывался замысел будущей картины, о которой только смутно догадывался. Я стал сбоку.
        –– Не мешайте! –– сказала решительно Вероника, не отрываясь от работы.
        Я послушно отступил назад. Через минут пятнадцать она положила на палитру кисть, провела согнутой в локте рукой по лицу, отвела пряди волос от глаз и повернулась ко мне. Но в этот момент моё внимание привлекли несколько готовых этюдов, они лежали вразброс поверх раскрытого походного ящика, и рассматривал их. Понимая то, на чём я сосредоточил внимание, художница отколола этот и положила сверху, точно хотела, чтобы я оценил её последнюю работу. И пока я это делал, она сложила этюдник, а потом этак бесцеремонно отстранила меня, скатала в трубочку этюды и  тут же закрыла ящик.
        –– Вам помочь? –– спросил я.
        –– Помогите, –– она дала мне нести этюдник, и мы пошли на дорогу.
        –– У вас хорошо получается,–– похвалил её работы, но вовсе не комплимента ради. Я действительно так думал.
        –– «Хорошо»? Вы говорите «хорошо»? –– она смешливо посмотрела на меня.–– Разве это хорошо? В зачёт они не пойдут. Наш Николай Максимович то, что я сегодня написала, даже не станет рассматривать.
        –– Это ваш наставник? –– спросил я.
        –– Да.
        –– А почему?
        –– Да разве это искусство… Нет живых красок, нет ощущения воздуха, свежести, в общем мазня школьницы.
        –– А, по-моему, у вас всё это есть, вы просто строго подходите к своей живописи.
        –– Если бы, если бы, –– сказала она, тоном убеждения, задумчиво качая головой.––  Я большая лентяйка, приходится принуждать себя работать, потому что мучает недовольство собой…
        –– А подарите мне свой этюд? –– попросил я с радостью и был уверен, что она это сделает.
        –– Нам не положено… Да и кто дарит несовершенное произведение? Одни глупцы. Так что не просите. Нельзя! –– Вероника серьёзно посмотрела на меня умными глазами.
        –– Вас тут много? Сегодня в Тригорском парке я видел несколько человек…
        –– Целая группа. Мы здесь уже дотягиваем третью неделю.
        –– Везёт!
        –– Везёт? Это же не курорт, а работа с раннего утра до восхода солнца, а потом ещё перед обедом и вечером. Представьте, нам нужно запечатлеть каждое мгновение! А на это уходит  столько сил, и бываешь, до того напряжён, что даже напрочь забываешь о себе…
        –– А где вы учитесь? –– неожиданно спросила она.
        Я работал на заводе слесарем. И перед её вопросом спасовал. Мне показалось, что перед студенткой именитого художественного института, в рабочем звании я бы выглядел очень скромно. Но, как уже упоминалось, собирался поступать на заочный журфак. А пока что пробовал писать рабкоровские корреспонденции.
       –– Учусь на филологическом, и самостоятельно отправился на практику, –– соврал неуверенно, к тому же запинаясь. –– Живу в Новочеркасске. Слыхали о таком городе?
       –– Конечно, в вашем городе жили художники Крылов, Греков? Да?
       –– Верно, у нас даже есть их музеи. В музее Крылова иногда проводятся занятия городского литературного объединения.
       И далее мы заговорили о батальной живописи Грекова. Я попутно вспомнил ещё нашего художника Дубовского…
       Мы пересекли шоссе и стали подниматься через кусты по краям тропинки в гору, в некоторых местах они так плотно смыкались, что сквозь них приходилось буквально продираться.
       Вскоре мы вышли на открывшуюся полянку как раз перед монастырём, куда в него вёл чёрный вход. Перед воротами монастыря горел костёр. Возле него раздавались голоса, смех, дребезжание настраиваемой гитары. Уже темнело, но горизонт ещё кроваво алел; а дальше по небу разливались светлые лиловые и зеленоватые оттенки; по другую часть небосвода кралась синева. Возле костра я увидел бородача и второго с гитарой и другие лица незнакомых парней и девчат.
       –– Так вы здесь обитаете? –– спросил я, удивившись пришедшей мысли.
       –– Да, как видите. Ну, давайте, что ли, –– она как-то нехотя протянула руку к моему плечу, где висел её этюдник. –– Спасибо, что проводили, помогли.
       Я, как сомнамбула, смотрел мимо неё на темневшие деревья, терявшие чёткость видимости. Они стеной поднимались из оврага, и подходили группами к стенам монастыря. Я сделал вид, что не услышал её. Но она повторила свою просьбу.
       –– Вы спешите?
       –– Да. Я устала, ой как устала, если б вы знали! — сказала она непринуждённо с ноткой весёлости.
       –– А мне не хочется вас отпускать, –– сказал я почти шёпотом, что прозвучало таинственно.
       –– Ну, это нехорошо, –– проговорила она деловым тоном. –– Надо понять уставшего человека, пора, пора, «покоя сердце просит»,–– и она непринуждённо сняла с моего плеча свой этюдник.
       –– Вы не обижайтесь, я понимаю, вам хочется в сей глуши побыть с девушкой и рассеять скуку, –– сказала она с дружелюбной шутливостью и добавила тут же: ––        Если хотите, то приходите завтра, мы как раз отдыхаем, я буду на том холме, где сосны. Ну, я пошла, окей.
       Я стоял, как вкопанный и не знал, что происходило со мной…
       Когда быстро шагал домой, во мне что-то сильное, приятное поднималось изнутри.Я шёл с ощущением счастья. Мне казалось, я был влюблён во весь мир, что отныне счастье в моих руках. Но это чувство улетучилось тотчас же, как только увидел в коридоре Надю и грешным делом подумал, что она меня специально тут поджидала. Я сразу вспомнил записку. Но я ошибся, Надя шла с тазом выстиранного белья на двор, а увидев меня, не без растерянности  остановилась. И не знала, как смотреть на меня, взгляд её ускользал. Ей хотелось скрыть своё волнение улыбкой.   Но у неё это не получалось и тогда она решительно сказала:
       –– Вы, Володя, меня извините, за записку и за всё… –– она хотела уйти.
Мне стало её очень жалко, и я заговорил:
       –– Ничего, Надя, мы ещё поговорим. Ты когда можешь прийти ко мне? –– я даже не заметил, как назвал её на «ты».
       –– Мне так неудобно, может… через час, –– ответила она, посмотрев на меня тоскливым взглядом. И мне показалось, что она очень страдала о своей женской судьбе.
        …Я не знаю, сколько прошло времени, спать я не ложился. Я сел записать в тетрадь свои впечатления от проведённого дня. На часах шёл одиннадцатый час вечера. На улице ещё было хорошо видно. В распахнутое окно сеялся с неба сиреневый свет и тёплый свежий воздух почти не ощущался и заходил в комнату влажным касанием кожи. Окно выходило на палисадник. Если в него высунуться, то увидишь внизу совсем близко макушки яблонь. А на улице стояли перед двором высокие тополя. Я услышал лёгкий стук чего-то, и только встал из-за стола, как дверь отворилась и вошла стеснённо Надя. Мы стояли, глядя друг на друга, и я не знал, что нужно было говорить и о чём. Потом ко мне пришла мысль, мне казалось, я понимал её желание и знал, зачем она написала записку, зачем ей был нужен я.  Но если бы точно знал, только я и никто другой и тогда бы… У меня же на тот день не было девушки. Впрочем, она была, но мы накануне поездки расстались, понимая, что друг для друга не созданы. Я полагал, мой долг сделать разговор непринуждённым, чтобы она сразу почувствовала в себе ко мне дружеское расположение. Конечно, всё обстояло сложней, чем мне до этого казалось.
      –– Надя, не стесняйся, говори, что думаешь и давай на «ты», –– предложил я.
       Надя скромно улыбнулась и кивнула. Она была немного взволнованна и от этого выглядела одухотворённо красивой. Достаточно было влюбиться в её лицо, волосы, чтобы быть счастливым. Она мучительно искала мысль:
       –– Ты не подумай, что я… приходила… из-за нехорошего, –– проговорила она, наконец, делая длинные паузы. –– Я сейчас всё объясню, я не могла не прийти потому… –– я терпеливо  ждал и смотрел пристально на неё, пытаясь понять, что же её заставило пойти на такой откровенный шаг?
       –– Тебе я кажусь, наверно, странной и глупой? –– я даже рта не успел раскрыть, как она заговорила вновь: –– Да, не говори, я знаю. В тот день, когда ты постучал, мне приснился ночью сон, что приедет мой муж. Я его часто вижу,  не думаю о нём, а вот вижу.
       –– Ты всё его любишь? –– спросил я, хотя, наверно, не надо было. Она ответила не стразу, сделав долгую паузу, и о чём-то мучительно думала.
       –– Любила, иногда думаю, что люблю до сих пор, но я его ненавижу. Разве это любовь? Родители у него хорошие, работящие, совестливые, люди душевные, а он любит только мотаться… на месте не сидел… Я бы давно ушла, но мне некуда, хотела уехать. Но мне очень жалко их, они ко мне, как к родной… И вот, когда в первый день ты постучал три раза, у меня что-то будто всё внутри оборвалось. Ведь он точно так стучал… –– она коротко взглянула на меня, мол, понял ли я то, что она хотела выразить. –– Ты скажешь, причём тут я? Приходила, значит, был нужен…
Я слушал её, а сам в страхе думал о том, что ей трудно жить, по существу, у чужих людей, которые, впрочем, уже стали близкими; и вот она не может ни с кем встречаться… И неожиданно я подумал о том, как же её муж женился без развода? И потом об этом спросил у неё:
      –– Если он не пишет, как он мог жениться, зная, что женат? –– видя, что она медлит отвечать, я прибавил: –– Может, с ним там что-то случилось?
      –– Ой, да как сейчас делают, –– ответила она, повысив тон. –– Пристал к какой-нибудь, да и живёт себе… Он не любил писем писать. С таким бесчувственным ничто не может случиться.
      –– Не узаконив отношения? –– поинтересовался я и пожалел, что задал ей такой наивный вопрос, потому что она посмотрела в досаде, мол, простого я не понимаю. После её пронизывающего взгляда мне стало стыдно, что я обнаружил свою несостоятельность проникнуть в её внутренний мир. Я предстал перед собой неопытным в таких деликатных делах. Но она ничего мне не ответила, и мы странно стеснённо молчали. Я чувствовал, что она передо мной испытывала своё неловкое положение после своего ко мне ночного визита. На это указывал и мой таинственный сон. И тогда она заговорила со всею промятой, которая уже меня не удивляла:
       –– Я не знаю, зачем я вчера у тебя была, ведь ты совсем мне посторонний человек и что я себе навообразила, будто приехал мой муж… Ох, какая фантазёрка!        Сегодня ты живёшь у нас, а завтра уедешь. А я вот и записку оставила и теперь всё рассказала тебе… Если бы ты знал.., –– её голос неожиданно сорвался до слёз,                –– как мне невыносимо тяжело и одиноко. Они мне говорили, что я свободна и могу уехать, если пожелаю. Но я не могу, я уже тебе говорила… обидеть их не хочу за всё, что мне они сделали. А сама молодая, красивая. А вот так ни за что пропадаю…
       –– Я бы на твоём месте уехал, не задумываясь, –– сказал я. –– Какие бы они ни были хорошие, а своему сыну не смогли ума вставить. Неужели ему не жалко своего ребёнка? –– Почему я так решил, что у неё от него только младший, а те двое прижитые с другим.
       –– Но я боюсь с тремя детьми, боюсь, что не потяну их, хотя они готовы принять двоих. А его ребёнок родился без него, –– как это я услышал, я смекнул, что угадал её путь среди мужчин.
       –– Ничего в нашей стране не пропадёшь, хотя сама решай. Я не настаиваю…
       –– Во-первых, он родился без него. Во-вторых, я не имею профессии…
       –– А зачем ты его отпустила?
       –– Да разве я отпускала, он сам себе барин и хозяин. Да и никогда никого не слушал; ему всё экзотики хотелось…
       Потом мы опять молчали, я терялся перед ней. А она временами посматривала на меня, и мне казалось с каким-то тайным укором. А я продолжал сидеть и ничего не предпринимал. Но мне ничего от неё не нужно было, наверно, она это тотчас поняла, потому что встала.
       –– Ну, я пойду, только не обижайся на меня и не осуждай и не думай, что я ветреная, –– как-то с жалостью проговорила она.
       Я тоже поднялся, проводил её до дверей. Потом я разделся и лёг спать; на душе было смутно после этого объяснения. Я думал о Наде и о себе и не мог ей предложить ничего, так как у меня завязывались отношения с юной художницей…
       И уже засыпая на чердаке, подумал, как хорошо жить, завтра снова наступит не менее счастливый день, и я пойду в музей Святогорского монастыря. А во сне я увидел Веронику с кистями в руках, перед ней стояло красивой архитектуры величественное здание, и белая ночь выхватывала его стены

                День седьмой               

       Изнутри Успенский собор меня разочаровал совершенно чистыми, побелёнными, гладкими стенами, на них, видно, изначально не было и следов настенной живописи, иконописи. Зато в соборе стояла прохлада,  от каменного пола исходил запах холодных плит, келий и алтаря. Здесь витал воздух средневековья, собор был возведён в XV или XVI веках. Стены, как и в каждом музее, приняли на себя экспонаты. Висели древние иконы, пробитая пулями чеканка. Это немцы в войну упражнялись по ним стрельбой. Многие соборные вещи оккупанты уничтожили или сожгли. Стенды рассказывают об оккупации Пушкинского заповедника, как варварски они хозяйничали здесь. Могила Пушкина была начинена минами и когда её обезвредили, смертельный металл вывозили на машинах, и один автогрузовик взорвался…
        В северном приделе собора помещены вещи и экспонаты, документы, рассказывающие об истории края, о роли монастыря в прошлом, о землях, что принадлежали монастырю.
        В южном приделе есть келья со всей обстановкой, которую Пушкин описал в трагедии «Борис Годунов», эта келья относилась летописцу Пимену. В этом приделе больше всего меня заинтересовала комната священника, где стоял гроб с телом поэта. Это место было огорожено, под стеклом лежит маска, снятая с лица Пушкина после его смерти скульптором  С. Гальбергом 29 января 1837 года. Этот гипсовый слепок запечатлел последние, ещё не потухшие, черты поэта. И если внимательно вглядеться в них, то можно увидеть, какие муки и страдания пережил Пушкин в последний год жизни. За год до смерти, когда Пушкин похоронил мать у стены собора, он тогда же купил и себе место, точно предчувствовал, что ему недолго осталось жить. И не мудрено, обстановка вокруг его имени становилась всё тяжелей: надоел свет, с мертвящей тоской и пошлостью, хотелось освободиться от притязаний царя, хотелось свободного творчества, воспитывать детей и прочь, прочь от суетного света, подальше в уединение. Для этих целей он хотел купить Савкину горку, поставить на ней хижину, перевезти книги и жить, трудясь в уединении…
        Ещё в годы ссылки в Михайловском Пушкин много отдавался изучению истории России и других стран. Можно с уверенностью сказать, что к написанию «Бориса Годунова» его натолкнуло посещение монастыря, городища Воронич, Савкиной горки, которые находились недалеко: что от Михайловского, что от Тригорского. Он тогда интересовался историей, и всё тутошнее, что было связано с глубокой историей, его волновало даже больше, чем труды Карамзина, да и собственная богатая родословная толкала на создание исторических произведений. Пушкин любил бывать среди народа, он изучал нравы и обычаи, прислушивался к народному языку, поговоркам, пословицам. Его можно было видеть на ярмарках, что устраивались под стенами монастыря. Он являлся на них в крестьянском костюме, в широкой красной рубахе, в шляпе, привезённой им из Одессы, и с палкой, бывало, даже садился на землю среди нищих и слепых, поджимал ноги калачиком и сам участвовал в разговорах…
        В глухом заточении Пушкин жил мысленно со всей Россией, он не любил надолго замыкаться в своей душе, даже как бы ему трудно ни приходилось в первые месяцы изгнания. И с каким крепким, мечтательным оптимизмом думал о будущем России. Его живейший ум воображал исторические картины, рождавшиеся на бумаге под его стремительным пером. Мне казалось невероятным, что стою, как околдованный, возле огороженного места, боясь даже пошевелиться, мне ясно представился гроб с телом поэта, отчего даже  вздрогнул…
        В большой, яростной спешке, быстро меняя лошадей в сопровождении жандармов, метельной январской ночью мчались сани, мчались так, как сам живой поэт не ездил по свету, любивший быструю езду. Прижавшись к гробу не столько от холода, а сколько от непоправимого горя, его дядька, Никита Козлов, любивший его и до конца оставшийся преданный поэту… В эту страшную ночь он не вспоминал Бога, не молился, он проклинал жандармов, царя и эти сани.
       Так же в спешке был внесён гроб и поставлен на это место, мне казалось, что эта сцена происходила у меня на глазах. Вот на меня хлынул морозный воздух, я почувствовал запах снега, мимо меня прошли люди с гробом, а я стою, и почему-то не могу пошевелиться… Я чувствовал, как в гортани собирался комок, как он подкатывал к горлу. Плавные язычки огня двух свечей у изголовья вырисовывали его усталое лицо, как человека прилегшего отдохнуть. Что я ощущал перед его телом? Наверное, хотел понять, почему произошла эта трагедия, испытывая острую горечь, досаду, что так обернулось, кончилось для него всё, и протестующие силы стали подниматься во мне против всех, кто мог не дать произойти роковой дуэли…
       …Монастырь, кроме «Братского корпуса», длинного одноэтажного здания из камня, в котором когда-то находились монашеские кельи, (сейчас в нём размещается гостиница), больше построек не имеет, точнее, они не уцелели. Во дворе монастыря, как раз в центре разбит сквер с бюстом поэта. Вокруг сквера по четверостишью приводится на табличках стихотворение Пушкина «Памятник». Ходил по двору, вдыхал запахи жасмина, сирени, смотрел на эти кусты, траву, высокие пышные клёны, освещённые горячим солнцем, и казалось, во всю историю человечества не было романтичней пушкинской эпохи. И вновь по каменной лестнице поднялся к могиле, и вспомнились строки:
               
                … И пусть у гробового входа
                Младая будет жизнь играть.
                И равнодушная природа
                Красою вечною сиять…

        Положил на плиту цветы, которые взял при входе в монастырь, на этот раз уже у другой старушки. Удивительно, разные строки поэта повторялись и повторялись перед его могилой. С теми же стихами сходил вниз к выходу из монастыря и мне как никогда был глубже понятен их смысл. В этих строках, думается, заключено всё пушкинское жизнелюбие, его жизнеутверждающее начало. Нет такой области человеческой жизни, чего бы так проникновенно не касался лучезарный гений поэта.
       …Выйдя за ворота монастыря, я долго стоял с таким чувством, что мне чего-то не достаёт. Кроме Петровского, я осмотрел всё, правда, не был ещё на Савкиной горке, но собирался пойти туда завтра. Не думал, что почти с безразличием вспомню о Веронике. Взглянул на небо, погода была великолепная, без единого облачка, солнце пригревало. По тропинке поднялся выше монастыря, свернул направо и увидел неравномерно окружённую нестарыми соснами зелёную поляну, с которой открывался весь монастырь и часть посёлка. Я остановился возле большого серого камня, прикоснулся к его горячей поверхности и тут же убрал руку. Впереди, где стояли несколько молодых не очень высоких сосен, на зелёной шёлковой траве, сидели три девушки, одна стояла спиной к сосне и смотрела в небо. Среди тех трёх  я разглядел Веронику, которая оперлась о колени другой девушки и читала книгу.    Меня увидела девушка, что стояла. Она долго смотрела на меня с лёгким любопытством, на ней был спортивный костюм. Потом она присела к подругам, и они все разом повернулись в мою сторону. Мне стало неловко, что на меня уставились глаза служительниц муз, точно на предмет, пригодный к их творчеству, да, к тому ж, узрев на моём лице, наверно, глупый вид. Поэтому они и улыбались. Потом Вероника встала и марширующим шагом подошла ко мне. Она щурилась на солнце. В руке держала тёмные очки, она надела их и тут же извинилась за это.
       –– Я думала, вы меня не найдёте.
       –– Я только из музея, и решил разыскать вас.
       –– Пойдёмте к нам, у нас есть стихи, будем читать.
       –– Нет. Спасибо.
       –– Не хотите?–– удивлённо произнесла она.
       –– Совсем не то, я не могу читать в незнакомой обстановке.
       –– Какой пустяк! Идёмте! –– она взяла меня за руку. Я было уже повиновался, но потом не смог пойти, точно удерживала какая-то сила. Некоторое время она смело смотрела как-то по-особенному красиво, и под этим взглядом тёмных очков я смутился. Я наблюдал, как ветер перебирал её пряди искусно заколотых длинных русых волос; и во мне что-то мягкое прокатилось внутри; она продолжала держать мою руку, я чувствовал в этом некоторую женскую настойчивость, чтобы ей всё время повиновались. Сколько было женственности в её гибкой фигуре, осанке и в том, как она выразительно смотрела. И в отличие от меня, ничуть не смущалась. А ведь должно было быть наоборот, как в пушкинские времена девушки были стыдливы и застенчивы.
       –– Не хотите, а напрасно,–– сказала она деловым тоном и вдруг трогательно улыбнулась.
       –– Мы можем с вами поговорить здесь…
        В этот момент мне привиделось, что передо мной стоит вовсе не Вероника, а Татьяна Ларина, и с удивлением рассматривал её, чувствуя, что начинаю волноваться.
       –– Что вы так смотрите на меня?
       –– Мне показалось… то есть, я хотел сказать, что мы с вами раньше как будто где-то уже встречались…
       –– Неужели? А где же это могло произойти, напомните?–– спросила она с шутливым добродушием.
       –– Вы не верите, а я говорю честно,–– мне действительно казалось, что когда-то это так и было.
       –– Вы романтик! Я угадала?
       –– Я ценю поэзию Пушкина, –– ответил несколько уклончиво с оттенком шутливости.
       –– Вы, наверно, всё любите?
       –– На всё не хватит сил…
       –– Это верно… Я знаю по себе, многое нравится, многое люблю, но всё не объять.
       Вероника держалась легко, непринуждённо, она была очаровательно весела. Потом я повёл разговор о её городе на Неве. И она начала рассказывать много интересного о нём и белых ночах, и поделилась тем, что её, как будущего художника, одолевает желание уловить точность, воздушность красок и настроений белых ночей. Она увлечённо рассказывала об античном искусстве, пригласила меня к себе в Петербург, обещала показать Петергоф и быть моим гидом. Но в тот миг я ещё не знал, поеду ли в северную столицу и побываю ли на Мойке –– последней квартире      А.С. Пушкина, где он в предсмертное мгновение резко потянулся, увидев полку с книгами: «Всё, жизнь кончилась. Прощайте друзья». И оборвалась жизнь великого поэта, не до конца оценённого  и понятого при жизни.
       –– Завтра у меня здесь последний день, –– сказал я Веронике.
       –– Я приду проводить, вы поедете вечером?
       –– Нет, следующим утром.
       Оставив Веронику с подругами, я спустился вниз и пошёл обедать в «Витязь». Шёл и думал: случайно ли я встретился с ней? Скорее всего, да. Я мог бы не приехать. Но, если я стремился сюда, значит, так тому и должно было случиться. И хорошо, что живёт в Ленинграде такая интересная девушка, может быть, будущая знаменитость. Оставалось надеяться, что когда-нибудь всё равно поеду в Ленинград и увижу её. И так ли нужно её видеть? А почему бы нет, пока нам не обязательно влюбляться… А потом жди, мучайся, надейся, останетесь ли вы вместе? Какие глупые мысли брели по извилинам мозга. Разве с девушкой нельзя просто дружить? Нет, я ничего не ждал от неё, и я знаю, она тоже. Хотя это было не совсем так, ведь все эти дни прошли для меня, как чудное мгновение, сколько пережито здесь приятных волнений! Впрочем, не только оттого, что познакомился с Вероникой…
       На квартире меня ожидали перемены; хозяева сказали, что из Москвы приехала группа туристов, которых они поселили на чердаке. Мне же в своём большом доме отвели свободную комнату. Свёкор и свекровь Нади, которых в этот день я увидел впервые, оказались простыми, добрыми людьми. Они даже предложили поужинать вместе с ними, я поблагодарил, сказав, что заходил в кафе. И остался доволен, что хозяева совершенно не докучали мне своими расспросами. Я подумал, что к Пушкину, наверное, паломничество не прекращается круглый год, и это было отрадно сознавать… 

                День восьмой
 
       На следующий день я поехал попрощаться с Тригорским, Михайловским, Савкиной горкой, городищем Вороничи, где долго сидел на краю крутого зелёного склона и смотрел на изумрудную долину реки Сороть. Мне было грустно думать, что покидаю эти места надолго, быть может, навсегда, не успев наглядеться на них, полюбив с первого взгляда. На прощанье окунулся в реке Сороть, перед самым Михайловским, мне казалось, что в окно барского дома за мной наблюдал ссыльный хозяин, который в этом месте, наверное, и сам любил купаться в тёмной, но прозрачной воде, от которой исходил запах лилий, кувшинок и зелёной ряски…
В Пушкинские горы я возвратился вечером…
       
                День девятый, десятый и одиннадцатый               

       Утром, когда одевался и был готов покинуть квартиру, я волновался оттого, что теряю самое дорогое, с чем отныне, кажется, сроднился навеки. После знакомства с пушкинским заповедником, мне глубже открылось понятие того места, где ты родился, вырос и продолжаешь жить. И как тут было не благодарить за это Михайловского затворника. Я попрощался с хозяевами и вышел со двора, их невестка грустно смотрела мне вслед…
       Я видел, как в этот момент с дороги ко двору подъехало новенькое такси жёлтого цвета марки «Волга». Из машины вышёл в дорожном костюме среднего роста светло-русый мужчина, таксист открыл багажник и достал из него два больших баула. Мужчина держал только чемоданчик. Я подумал, что это очередной паломник к Пушкину. «Но зачем у него столько багажа?» –– подумал я и тут же увидел, как из ворот вышла пожилая женщина, постояла и бросилась с плачем к мужчине, называя его Володей. Оказывается, это был её сын, в воротах стояла Надя с детьми. Крик матери, видно, привлёк её внимание.
       Вот оно как бывает, недаром ей снился муж; я так засмотрелся, что даже забыл, что мне надо было спешить на автобус, который должен был меня увезти в Псков. И тут я опомнился, подхватил свой чемоданчик, в последний раз, посмотрев, как мужчина  обнимал мать. А затем, оставив её, быстро пошёл к воротам. Но я больше не стал смотреть на эту встречу Нади и Володи.
       И был вполне доволен, что между мной и ею ничего не произошло. Впрочем, и не могло, зачем мне нужно было впутываться в чужую семью? И хорошо, что стал свидетелем приезда мужа Нади, которого она так ждала. А моё имя как-то странно и таинственно, видать, не случайно её притягивало ко мне…
       По пути на станцию я уже думал о Веронике и неожиданно загадал: если она придёт проводить, то встреча наша была вовсе не случайна, а если нет, то…
Я уже сидел в автобусе, и думал, что она уже не придёт, и только когда включил зажигание и автобус было тронулся, как вдруг на повороте от монастыря увидел знакомую фигуру в спортивном костюме. Она бежала и отчаянно махала широкополой шляпой. Как поднялось всё во мне, как сжалось отчего-то сердце до слёз. Не помню, как крикнул шофёру подождать. Я вышел на секунду. Вероника протянула сложенный листик бумаги: «Адрес мой»,–– выдохнула она и сдержанно улыбнулась, и в её улыбке было столько надежды, что мне думалось, мы расстаёмся не навсегда.  И, как завороженные, без единого звука обменивались взглядами и были готовы броситься в объятия друг друга, но продолжали смущённо бесцельно стоять. А потом меня поторопил водитель и я, отступая от неё, поднялся в салон.
      …Автобус медленно поднимался в гору, словно давал нам возможность хорошо друг друга запомнить; жаль, мы расстались, так до конца ничего и не выяснили. Случайна ли была наша встреча, и будет ли её продолжение? Вероника долго махала шляпой.
       Я обязательно поеду в Ленинград, эту фразу твердил мысленно  почти до самого Пскова…
       В поезде наступили десятые сутки. Когда приехал в Москву, я так и не решился поехать к Паниным, не желая казаться назойливым родственником. Между прочим, Надя и Люба подарили мне ни что-нибудь, а книгу и портрет Пушкина, который дома долго напоминал мне единственный вечер, проведённый с московскими кузинами.
       В Петербурге (а тогда он звался Ленинградом) я побывал только спустя шесть лет. Но это уже другая история… 

       г. Новочеркасск 1974г. 1979 г. Брянск 2009 г.