Зеркало без рамы

Сцена: Пари на пыльной дороге
Персонажи:

Брат Бодуэн — рыцарь-тамплиер. Мужчина за сорок, с выжженным солнцем лицом, сединой в бороде и холодными, уставшими глазами. На его белом плаще — потрепанный красный крест.

Гийом — его оруженосец. Молодой, крепкий, еще не потерявший веру в справедливость и милосердие, хотя уже побывавший в боях.

Выжженная солнцем равнина Сирии (или юга Европы). Знойное марево дрожит над горизонтом. Слышен лишь мерный стук копыт рыцарского коня и сухое понукание осла, на котором везет поклажу Гийом.

Бодуэн ехал молча, положив закованную в латную рукавицу руку на луку седла. Его взгляд был устремлен куда-то сквозь холмы.
— Знаешь, в чем главная гордыня человека, Гийом? — не оборачиваясь, глухо произнес рыцарь. Его голос трескался от жажды.

— В чем, брат Бодуэн? — оруженосец вытер пот со лба рукавом туники.

— В вере, будто он способен переписать то, что Господь начертал в его сердце еще до рождения. Люди тратят жизни, пытаясь переделать волков в овец, а свиней — в благородных коней. Но глина уже застыла. Волк подохнет волком, даже если его кормить с золотого блюда. У каждого здесь свое предназначение, Гийом. И изменить его почти невозможно. Меч создан, чтобы разить, чума — чтобы косить деревни, а подлец — чтобы предавать.

Гийом натянул поводья своего осла, заставив того поравняться с боевым конем рыцаря. Молодое лицо оруженосца исказилось в несогласии.

— Это страшные слова, господин. Если все предрешено, то к чему наши молитвы? К чему покаяние? Священники в обители учили нас, что даже разбойник на кресте успел спасти свою душу. Человек — это не кусок застывшей глины, он живой! Измените обстоятельства, проявите к нему милость, покажите, что мир может быть не только жестоким — и он изменится. Нам дана свободная воля, брат Бодуэн.
Рыцарь горько и тихо усмехнулся, не разжимая губ.

— Свободная воля — это лишь веревка, которую Бог дает человеку, чтобы тот сам выбрал, на каком суку повеситься. Твоя юность говорит в тебе, Гийом. Ты видишь в людях то, кем они могли бы быть, а я вижу то, кто они есть.

В этот момент из-за поворота дороги, поднимая облако удушливой серой пыли, показалась цепочка людей.

Оборванные, худые, с темными от грязи и запекшейся крови лицами. Тяжелые кандалы на их ногах терлись о камни с отвратительным, скрежещущим звуком. Все они были скованы одной длинной, ржавой железной цепью. Впереди и позади них, лениво покачиваясь в седлах, ехали трое наемных стражников ордена с плетьми и арбалетами.

Бодуэн придержал коня. Оруженосец тоже остановился, с жалостью глядя на каторжников.

— Господин... — тихо сказал Гийом, заметив, как изменился взгляд рыцаря. — Не советую вмешиваться. Эти люди попали сюда не за добродетели. Это отребье.
Рыцарь повернул голову к оруженосцу. В его глазах вспыхнул странный, опасный огонек — смесь фатализма и мрачного любопытства.

— Ты веришь в милость и свободную волю, мальчик мой? — тихо спросил Бодуэн. — Веришь, что кандалы мешают им стать людьми?

— Верю, — твердо ответил Гийом, хотя по его спине пробежал холодок.

— Что ж. Давай проверим твою веру. Бьюсь об заклад на твой серебряный крест против моего кинжала дамасской стали: если я сниму с них цепи и подарю им свободу, они не сделают и десяти шагов по этой дороге, как попытаются перерезать нам глотки.

Гийом сглотнул, глядя на приближающихся узников. Один из них, с заплывшим глазом и волчьим оскалом, сплюнул под копыта рыцарского коня. Другой жалобно застонал, едва волоча ноги.

— Но... вы же не сделаете этого, господин? Это безумие.
— Человек не перестает быть человеком из-за суда, — ответил Бодуэн, и в его голосе больше не было сомнений. Он поправил перевязь меча. — Держи пари, оруженосец. Посмотрим, чья правда.

Рыцарь тронул коня шпорами и поехал навстречу стражникам.

— Стой! — властно окликнул он конвойных, поднимая руку в латной рукавице. — Во имя Храма, остановитесь.

Каторжники с грохотом замерли в пыли. Рыцарь медленно поехал вдоль их неровного строя.

— За что вас ведут? — громко спросил он.
Каждый рассказывал свою историю. Один уверял, что осужден по ложному доносу. Другой говорил о голодных детях. Третий жаловался на жестокого судью. Четвертый клялся, что всего лишь защищался.

И чем больше рыцарь слушал, тем сильнее мрачнело его лицо.

— Если я освобожу вас, — наконец произнес он, — дадите ли слово начать новую жизнь? Работать честно, не грабить, не убивать, не лгать? Станете ли вы полезными гражданами?

Заключенные переглянулись.

— Даем слово! — закричали они почти хором.

— Клянемся!

— Всем сердцем!

Слуга покачал головой.

— Господин...

Но всадник уже обнажил меч.

Стражники были разоружены. Замки разбиты. Цепи упали в пыль.

Освобожденные стояли, растирая запястья.

Несколько секунд царило молчание.

Потом один из бывших узников усмехнулся.

— А теперь, ребята, посмотрим, что у нашего благодетеля в кошельке.

Другой поднял с земли камень.

Третий вытащил спрятанный нож.

— Вот вам и честная жизнь, — пробормотал слуга.

Толпа ринулась на рыцаря.

Тот не отступил.

Первый нападавший упал с рассеченной грудью. Второй лишился оружия вместе с рукой. Третий получил удар в горло. Остальные, рассчитывавшие на легкую добычу, внезапно обнаружили перед собой не мечтателя, а человека, десятилетиями упражнявшегося во владении мечом.

Схватка длилась недолго. Когда пыль осела, дорога была усеяна телами.

Слуга осторожно подъехал ближе.

— Господин... Вы спасли их, а потом убили.

Всадник долго молчал.

— Нет, — сказал он наконец. — Я дал им свободу. Они сами решили, что делать с ней.

Он посмотрел на лежащих в дорожной пыли людей.

— Судьи наказали их за прошлое. Я поверил в их будущее. Они же выбрали остаться теми, кем были.

Слуга вздохнул.

— И какой урок из этого следует?

Всадник вложил меч в ножны.

— Что милосердие без рассудка опасно. Но еще опаснее — считать, будто свобода способна изменить человека сама по себе.

Они тронулись дальше по дороге, оставив за спиной разбитые кандалы, лежащие среди мертвецов.

История о брате Бодуэне, рыцаре-монахе Ордена Храма, и его верном, но излишне приземлённом оруженосце Гийоме — это всегда переплетение высокой духовности, звона мечей и житейского юмора.
Вот продолжение их странствия, в котором их ждёт испытание не столько силой, сколько хитростью.
Глава II: Проклятие аббатства Сен-Жан-де-Винь
Солнце садилось за холмы Пикардии, окрашивая желто-зеленые поля в цвет запекшейся крови. Брат Бодуэн ехал молча, перебирая деревянные чётки. Его белый плащ с красным крестом был покрыт пылью дорог, а лицо, казалось, было высечено из того же серого камня, что и соборы, мимо которых они проезжали.
Сзади на навьюченной кобыле тащился Гийом. Оруженосец мрачно косился на пустой бурдюк и тихонько ворчал под нос.
— Истинный обет бедности, — бормотал Гийом, обращаясь к ушам своей лошади. — Ладно бы только бедность, но почему мы должны соблюдать ещё и обет постоянного голода? Святой Бернард явно не думал о тех, кому приходится таскать за рыцарями тридцатифунтовые кольчуги...
Бодуэн не оборачиваясь произнёс:
— Чревоугодие — грех, Гийом. Мы идём творить волю Господа, а не искать пиров. Впереди аббатство Сен-Жан. Там нас примут на ночлег.
— Если там есть хотя бы корка чёрствого хлеба и глоток кислого вина, я готов молиться за местный аббатский погреб до самого рассвета, — вздохнул оруженосец.
Однако в аббатстве их встретил вовсе не покой. Ворота были наглухо заперты, а когда престарелый привратник всё же впустил путников, внутри царил хаос. Монахи шептались по углам, а сам аббат Бернар выглядел так, словно встретил самого Левиафана.
За скудным ужином (к великому разочарованию Гийома, состоявшим из варёной репы и воды) аббат поведал им о беде:
Каждую полночь в скриптории аббатства раздаётся леденящий душу вой.
Чернила в чернильницах превращаются в кровь.
Двое послушников уже бежали в ужасе, утверждая, что видели призрак Чёрного Монаха — древнего настоятеля, отлучённого от церкви сто лет назад за занятия алхимией.
— Братья шепчутся, что это кара за наши грехи, — дрожащим голосом произнёс аббат. — Округа гудит. Если паломники перестанут ходить, аббатство разорится. Брат Бодуэн, твой орден славится не только мечом, но и твёрдостью духа. Помоги нам.
Бодуэн медленно поднялся, его рука легла на эфес тяжёлого меча.
— Меч не разит бесплотных духов, отче. Но вера — лучший щит. Мы останемся в скриптории на эту ночь.
Гийом в этот момент чуть не подавился репой.
— Мы? — переспросил он шёпотом. — Милорд, при всём уважении, моя вера крепка, но мои ноги созданы для бега от призраков, а не для сидения с ними в одной комнате!
Ближе к полуночи Бодуэн и Гийом заперлись в огромном, холодном зале скриптории. Горела лишь одна свеча. Пахло пергаментом, сухими травами и... чем-то ещё, что Бодуэн никак не мог уловить.

Гийом дрожал так, что кольчужные кольца на его плечах тихонько позвякивали.
— Милорд Бодуэн... Вы слышали? — прошептал он, когда часы на башне начали бить полночь.
С последним ударом колокола свеча внезапно погасла. В темноте раздался протяжный, утробный вой, от которого волосы вставали дыбом. Из дальнего угла, где хранились самые старые манускрипты, поползло бледное, фосфоресцирующее свечение. Силуэт в тёмной рясе с капюшоном медленно двигался в их сторону.
— Именем Отца, и Сына... — начал Бодуэн, шагая вперёд и поднимая крест.
Но тут Гийом, чей страх перерос в панику, споткнулся о стопку пергаментов, полетел кувырком и врезался головой прямо в налобный чан с заготовленными чернилами. Чан перевернулся, облив и самого оруженосца, и... "призрака".
Вместо загробного воя раздался вполне человеческий, сочный и очень грязный ругательный возглас на пикардийском диалекте.
— Проклятье! Моя ряса! — завопило "видение"
Бодуэн мгновенно сориентировался. В один прыжок он оказался рядом, схватил призрака за шиворот и прижал к каменной стене. Рука рыцаря нащупала под тканью не бесплотный дух, а плотную, толстую шерсть и живую плоть.
Гийом, отплевываясь от чернил, зажёг масляную лампу. Света хватило, чтобы увидеть:
"Призраком" оказался брат Келлен — монастырский келарь (завхоз).
В руках он держал полый бычий рог, через который издавал жуткие звуки.
Его ряса была натерта гнилушками и рыбьей чешуёй, что и давало мистическое свечение.
— Брат Келлен? — нахмурился Бодуэн, не разжимая хватки. — Зачем слуге Божьему лицедействовать в образе демона?
Оказалось, всё было прозаично. Аббатство Сен-Жан-де-Винь стояло на пересечении торговых путей. Настоятель Бернар хотел тихой молитвенной жизни, а хитрый келарь Келлен тайно продавал монастырское вино и зерно налево, списывая убытки на «проклятие Чёрного Монаха», которое якобы портило припасы. А чтобы монахи и аббат не совали нос в подвалы и скрипторию по ночам, он устроил это представление. Чернила же он подменял овечьей кровью заранее.
На рассвете брата Келлена, закованного в кандалы, отправили на суд епископа. Аббат Бернар в слезах благодарности благословлял рыцаря.
В качестве награды и искупления за пережитый страх, аббат распорядился собрать путникам мешок лучшего монастырского сыра, окорок и четыре бутылки старого, нераспроданного Келленом вина.
Когда они выехали за ворота, солнце светило ярко, и птицы пели в кустах ежевики. Гийом, уплетая на ходу кусок сыра и запивая его вином прямо из горлышка, довольно жмурился.
— Знаете, милорд, — проговорил оруженосец, утирая рот рукавом, — я подумал... Храбрость — это, конечно, хорошо. Но иногда, чтобы победить дьявола, нужно просто вовремя и очень неуклюже упасть. Без моей боевой травмы мы бы до сих пор молились на этого жулика.
Бодуэн едва заметно улыбнулся под своими усами, глядя на дорогу впереди.
— Пути Господни неисповедимы, Гийом. Но чернила с лица ты всё-таки смой. Ты похож на сарацинского чёрта.
И они продолжили свой путь на юг, навстречу новым землям и новым грехам, которые требовали исправления.
Глава III: Человек, который воскрес дважды
Три дня спустя дорога привела брата Бодуэна и Гийома в небольшой городок Сен-Мартен. Город стоял на берегу мутной реки, окружённый виноградниками и старыми каменными стенами. Однако ещё издали путники заметили нечто странное.
Колокола звонили без умолку.
На площади собралась толпа.
Люди плакали, смеялись и падали на колени.
— Либо здесь явилось чудо, либо началась хорошая драка, — заметил Гийом. — А судя по количеству народа, я бы поставил на оба варианта сразу.
Бодуэн нахмурился.
— Чудеса редко любят шум.
Они въехали на площадь.
В центре стоял высокий человек в сером плаще. Худой, бородатый, с впалыми щеками и горящими глазами.
Толпа смотрела на него как на святого.
— Он воскрес! — кричала какая-то женщина.
— Господь вернул его нам!
— Я видел его мёртвым собственными глазами!
Бодуэн спешился.
— Кто этот человек?
К ним подбежал местный священник.
— Брат Этьен. Полгода назад его похоронили после чумы. А неделю назад он вернулся.
Гийом моргнул.
— Простите... что значит «вернулся»?
— То и значит! Его могила пуста!
Оруженосец медленно посмотрел на Бодуэна.
— Милорд, если это действительно воскресший мертвец, то я официально отказываюсь расследовать подобные дела. Я предпочитаю мошенников. Они хотя бы не восстают из могил.
Но Бодуэн уже наблюдал за человеком на площади.
И чем дольше смотрел, тем больше мрачнел.

Вечером они нашли трактир.
Гийом ел тушёную баранину с такой сосредоточенностью, будто участвовал в богословском диспуте.
Бодуэн сидел напротив и задумчиво вертел кубок.
— Что скажете? — спросил оруженосец.
— Он не воскресал.
— Откуда такая уверенность?
— Потому что мёртвые не щурятся от солнечного света.
— Что?
— Каждый раз, когда человек выходил из тени, он невольно прикрывал глаза. Тот, кто шесть месяцев пролежал в могиле, должен был бы ослепнуть от такого света.
Гийом задумался.
— Возможно.
— Кроме того, он слишком хорошо помнит всех жителей.
— Это плохо?
— Очень. Люди помнят умерших лучше, чем живых. Если бы я исчез на полгода и вернулся, половина города уже приписала бы мне привычки, которых у меня никогда не было.
— Например?
— Например, что я люблю музыку.
— Вы её не любите?
— Терпеть не могу.
— Вот видите, я бы тоже ошибся.
Бодуэн тяжело вздохнул.
— Именно.

Ночью они отправились на кладбище. Луна освещала старые надгробия. Могилу брата Этьена нашли быстро. Она действительно была вскрыта. Гийом перекрестился.
— Мне это не нравится.
— Мне тоже.
Бодуэн спрыгнул в яму. На дне лежал кусок ткани. И человеческая кость. Он поднял её.
— Хм.
— Что?
— Это не кость монаха.
— А чья?
— Судя по размеру, ребёнка.
Гийом побледнел.
— Мне нравится это ещё меньше.

На следующий день они отправились расспрашивать людей. К вечеру картина начала складываться. Настоящий брат Этьен был сиротой. У него не осталось родственников.
Почти никто не знал его до появления в монастыре. Он прожил в городе всего четыре года. А затем умер от чумы.
— Идеальная жертва, — сказал Бодуэн.
— Для чего?
— Для подмены.
— Но зачем кому-то притворяться мёртвым монахом?
Бодуэн посмотрел на церковь.
— Потому что живому человеку никто не поверит.
— А воскресшему поверят все.
Рыцарь кивнул.

Ответ они получили уже вечером. Точнее, ответ сам пришёл к ним. Четверо вооружённых людей ворвались в трактир через чёрный ход. Первый успел поднять дубину.
Последнее, что он увидел, был табурет, которым Гийом со всей силы ударил его по лицу. Началась драка. Один нападавший вылетел в окно. Второй познакомился со стеной.
Третий получил кувшином по голове. Четвёртый решил, что дальнейшее участие в заговоре не стоит риска, и попытался убежать. Бодуэн догнал его прежде, чем тот добрался до двери. Спустя несколько минут пленник уже рассказывал всё. Оказалось, что "воскресший" был вовсе не братом Этьеном. Это был бывший актёр бродячего театра по имени Рауль.
Его нанял местный ростовщик. План оказался прост. Воскресший монах быстро стал знаменитостью. К нему потянулись паломники.
За пожертвованиями следил тот самый ростовщик. А деньги исчезали быстрее, чем появлялись.
— Люди готовы отдать последнюю монету человеку, которого считают чудом, — сказал пленник.
— Верно, — ответил Бодуэн. — Именно поэтому Господь так редко их показывает.

Через два дня мошенников заковали в цепи. Толпа на площади уже не плакала. Теперь она требовала повесить обманщиков.
Но Бодуэн поднял руку.
— Нет.
Люди замолчали.
— Они будут судимы по закону. Не по ярости толпы.
— Они обманули нас! — закричал кто-то.
— Да.
— Они украли наши деньги!
— Да.
— Они заслуживают смерти!
Рыцарь долго смотрел на собравшихся.
— Возможно. Но человек опаснее всего тогда, когда уверен, что вершит справедливость.
На площади стало тихо. Даже Гийом удивлённо посмотрел на своего господина.
Когда всё закончилось и они вновь покинули город, оруженосец некоторое время ехал молча.
Потом спросил:
— Милорд, а что было самым большим чудом во всей этой истории?
— То, что никто не задал главный вопрос.
— Какой?
— Почему человек, якобы вернувшийся с того света, немедленно начал собирать деньги.
Гийом рассмеялся.
— И правда подозрительно.
— Очень.
— А если однажды действительно случится настоящее чудо?
Бодуэн посмотрел вдаль.
— Тогда оно не будет нуждаться в рекламе.
Они поехали дальше.
А за их спинами медленно исчезал в вечернем тумане город, который дважды поверил одному и тому же покойнику.

Глава IV: Герцог с Синей Бородой
Осенью дороги Нормандии превратились в сплошную грязь.
Дождь лил уже третий день подряд.
Гийом промок до нитки и пребывал в том состоянии духа, когда человек начинает считать смерть от простуды благословением.
— Господь создал воду, — мрачно рассуждал он, натягивая капюшон. — Но кто придумал дождь сбоку?
Бодуэн не ответил. Он смотрел на возвышавшийся впереди замок. Черные башни поднимались над лесом. Над воротами висел герб герцога Гуго де Монфора.
Но народ называл его иначе. Синяя Борода.
— Почему? — спросил Гийом.
— Потому что волосы его были настолько черны, что отливали синевой.
— И только?
— Люди любят выдумывать истории.
— Значит, он не убивал своих жен?
— У него никогда не было семи жен.
— Уже легче.
— Было всего три.
— А что с ними стало?
Бодуэн посмотрел на оруженосца.
— Все умерли.
— Уже не легче.
---
В замке их встретили настороженно. Сам герцог оказался высоким мужчиной лет пятидесяти. Седина серебрила виски. Борода действительно отливала синеватым оттенком.
Но больше всего запоминались глаза. Усталые. Пустые. Словно человек давно перестал удивляться чему-либо.
За ужином он сразу перешёл к делу.
— Мне сказали, Орден Храма умеет находить правду.
— Иногда, — ответил Бодуэн.
— Тогда найдите её.
Он поставил кубок на стол.
— За последние два года в моих владениях исчезли двенадцать мальчиков.
В зале стало тихо.
— Крестьяне говорят о колдовстве.
— А вы?
— Я верю в людей. К сожалению.
---
На следующий день они отправились по деревням. Истории повторялись. Пропадали мальчики десяти-двенадцати лет. Всегда ночью. Всегда без свидетелей. Всегда бесследно.
Но было ещё кое-что. О каждом исчезновении рассказывали одну и ту же странность. Незадолго до пропажи ребёнок получал серебряную монету. Новенькую. Блестящую.
С изображением герцогского герба.
— Странно, — заметил Гийом.
— Очень.
— Может, похититель заманивает детей подарками?
— Возможно.
— А может...
Он понизил голос.
— Может, это действительно дьявол?
Бодуэн вздохнул.
— Гийом.
— Что?
— Если дьявол решил похищать детей, вряд ли он станет платить им герцогской чеканкой.
---
Через несколько дней они услышали другую историю. Гораздо более тревожную. В лесу видели процессии.
Людей в чёрных капюшонах. С факелами. Они собирались среди древних развалин римского храма. Там якобы проводились чёрные мессы. С принесением жертв.
Именно туда, по словам крестьян, уводили мальчиков.
— Наконец-то настоящие сатанисты, — простонал Гийом. — Я уже начал скучать по обычным мошенникам.
---
В ночь новолуния они отправились к развалинам. Лес был мёртвым и тихим. Даже ветер не шевелил ветви. Наконец впереди вспыхнули огни. Факелы. Десятки.
Люди действительно собрались среди древних колонн. Они стояли кругом. В центре находился каменный алтарь. А рядом... Мальчик. Связанный.
Гийом побледнел. Бодуэн молча положил руку на меч.
На алтарь вышел человек в чёрной мантии.
Толпа опустилась на колени.
Он поднял руки. И заговорил. Через несколько секунд Бодуэн нахмурился. Через минуту усмехнулся. Через две повернулся к Гийому.
— Ты понимаешь, что он говорит?
— Нет.
— И он тоже.
— Что?
— Это не латынь.
— А что тогда?
— Человек пытается изображать латынь.
---
Когда началась атака, никто её не ожидал. Бодуэн вылетел из темноты как выпущенный арбалетный болт. Первый факелоносец упал сразу.
Гийом перерезал верёвки мальчику. Началась паника. Очень быстро выяснилось, что слуги дьявола владеют мечом значительно хуже, чем рассказывают легенды. Через несколько минут всё было кончено. Главаря схватили живым. Когда с него сорвали капюшон, Гийом застыл. Он узнал этого человека.
Это был отец Арман. Настоятель местного прихода.
---
На допросе правда оказалась ещё хуже слухов. Никаких демонов не существовало. Чёрные мессы были спектаклем. Настоящей целью являлись деньги. Арман убедил богатых дворян, что владеет тайными знаниями. За огромные суммы он обещал им исцеления, богатство и предсказания будущего.
Для поддержания страха и таинственности использовались похищенные дети. Именно они выполняли поручения секты. Носили письма. Передавали сообщения. Прятали деньги.
Тех, кто пытался сбежать или мог выдать тайну, убивали.
— Двенадцать мальчиков... — тихо сказал Гийом.
Священник опустил голову.
— Одиннадцать.
— Что?
— Последний ещё жив.
---
Мальчика нашли через день. В подземелье старой башни. Измождённого. Испуганного. Но живого.
Когда его вернули матери, та плакала так, что даже Бодуэн отвернулся.
---
Через неделю суд закончился. Виновных осудили. Толпа требовала костров.
Но герцог отказал.
— За зло отвечает закон, а не ярость.
Бодуэн одобрительно кивнул. После суда герцог долго стоял с ним на крепостной стене.
— Люди называют меня Синей Бородой, — сказал он. — Боятся меня. Считают чудовищем.
— Людям нужны чудовища.
— Почему?
— Потому что тогда можно не замечать обычных злодеев.
Герцог долго молчал.
— Значит, всё это время они искали монстра не там.
— Как правило, так и бывает.
---
Когда замок остался позади, Гийом задумчиво ехал рядом с рыцарем.
— Милорд.
— Да?
— За годы путешествий я заметил одну вещь.
— Какую?
— Каждый раз, когда люди рассказывают про демонов, колдунов и древние проклятия, в конце обязательно находится какой-нибудь жадный дурак.
— Это называется жизненным опытом.
— А бывают настоящие демоны?
Бодуэн посмотрел на серое небо.
— Бывают.
— Где?
— Обычно они носят человеческое лицо.
Некоторое время они ехали молча.
Потом Гийом тяжело вздохнул.
— Знаете, после всего увиденного я начинаю понимать, почему вы так редко удивляетесь.
— Ошибаешься.
— Да?
— Я удивляюсь постоянно.
— Чему же?
— Тому, сколько зла способен совершить человек без помощи дьявола.
И под мерный стук копыт они продолжили путь дальше, туда, где очередные тайны уже ждали их за следующим поворотом дороги.

Глава V: Чёрная вдова из долины роз
Ранняя зима в предгорьях Вогезов выдалась гнилой. Ледяной дождь перемешивался с мокрым снегом, превращая колею в серое месиво. Конь брата Бодуэна ступал тяжело, а кобыла Гийома и вовсе едва переставляла ноги, понуро опустив голову.
— Помяните моё слово, милорд, — зуб на зуб не попадая, простуженно хлюпал носом оруженосец, — в этих краях даже птицы не поют, потому что боятся заморозить клювы. Ещё один день в мокром седле, и вы повезёте в Орден моё окоченевшее тело.
— Меньше слов, Гийом, сбережёшь тепло, — глухо отозвался рыцарь, глубже надвигая капюшон потрепанного плаща. — Впереди постоялый двор.
У дороги действительно показался длинный каменный дом под просевшей черепичной крышей. Вывеска с полинявшим вепрем уныло раскачивалась на ветру. Но стоило путникам спешиться, как из дверей заезжего дома выскочил человек. Без плаща, в изодранной рубахе, он бежал, не разбирая дороги, спотыкался, падал в грязь и снова полз. За ним, заливаясь хриплым лаем, неслись трое огромных волкодавов.
Из ворот усадьбы, стоявшей чуть поодаль на холме, не спеша выехали три всадницы. На них были дорогие суконные плащи, подбитые лисьим мехом, а в руках — длинные охотничьи бичи с налитыми свинцом наконечниками.
— Лови его! Лови шельму! — со смехом крикнула та, что ехала впереди — дородная дама лет сорока с хищным, холёным лицом и неестественно румяными щеками.
Один из псов настиг беглеца, вцепившись ему в плечо. Мужчина дико закричал. Всадницы весело переглянулись, и румяная дама взмахнула бичом, с присвистом опустив его на спину несчастного.
— Стой, — негромко произнёс Бодуэн.
Он не обнажал меча. Он просто перегородил дорогу своим конем, встав между охотницами и их жертвой. Капюшон рыцаря сдвинулся назад, обнажив седые виски и холодный, мёртвый взгляд. Румяная дама резко осадила коня. Её спутницы — две молодые, бледные девицы с одинаково жестокими, капризными ртами — брезгливо наморщили носы.
— Кто ты такой, чтобы вставать на пути у графини Агнессы де Морван? — высокомерно спросила старшая, поигрывая плетью. — Прочь с дороги, монах, пока мои псы не полакомились твоей кониной. Этот холоп — моя вещь. Он плохо вымыл полы в моих покоях, а теперь пытается сбежать от ласки.
Гийом, уже успевший подбежать к лежащему в грязи человеку, с ужасом отпрянул. Вся спина несчастного представляла собой сплошное кровавое месиво — там не было живого места, старые шрамы переплетались с новыми.
— Господин... — прошептал оруженосец, и его лицо побледнело не от холода, а от омерзения. — Она же живьем его забивает.
— Человек — не дичь, графиня, — спокойно сказал Бодуэн, не двигаясь с места. — Отзовите псов.
Графиня Агнесса внимательно осмотрела рыцаря. Заметив красный крест Храма на его плаще, она прищурилась, и на её лице появилось выражение глубокого, капризного раздражения — так смотрят на докучливую муху.
— Орден Храма далеко от своих земель, рыцарь. Здесь, в долине, закон — это я. Мой муж оставил мне эти земли перед тем, как благополучно преставиться в своей постели. И все, кто здесь дышит, живут лишь по моей милости. Убирайся в свой трактир, монах. Молись за чужие грехи и не лезь в мои.
Она свистнула, отзывая собак. Две её спутницы — племянницы графини, Изабо и Бланш — тихо, змеино рассмеялись. Подняв коней в галоп, троица умчалась обратно к усадьбе, оставив за собой шлейф грязи.
Вечером в трактире было тихо, как в склепе. Местные крестьяне сидели, уткнувшись в свои кружки с дешёвым кислым элем, и разговаривали исключительно шёпотом.
Гийом обрабатывал раны сбежавшего слуги, которого они забрали с собой. Парень, которого звали Жаном, дрожал так, что зубы стучали о край кружки с горячей водой.
— Она... она не человек, господин рыцарь, — всхлипывал Жан, морщась от прикосновений Гийома. — Графиня и её племянницы... они замучили до смерти уже десяток дворовых девок и парней. Кого в погребе запрут на неделю без воды, кого кипятком обольют ради забавы. Мой брат прошлым летом не так поклонился Изабо — его привязали к дереву в лесу на съедение гнусу... До смерти загрызли.
— А что же судья? Прево? — возмутился Гийом, сжимая кулаки. — Неужели в округе нет королевской власти?
Старый трактирщик, протиравший стойку, горько ухмыльнулся:
— Королевский прево — родной брат покойного мужа графини. Он получает от неё исправную долю со всех налогов. А тех, кто пытается жаловаться епископу, находят в реке с камнем на шее. Обернитесь, господа. Наша графиня — законная хозяйка. Чёрная вдова , прости Господи моё знание чужеземных бранных слов. Меч её не берёт, божий закон ей не указ, потому что за ней — стена из золота и стражников.
Бодуэн сидел в углу, у камина, и методично чистил латную рукавицу куском сукна.
— Золото — хорошая броня, — тихо произнёс рыцарь. — Но у неё есть один недостаток. Она плавится, если развести достаточно жаркий огонь.
Ближе к полуночи, когда трактир погрузился в сон, в дверь тихо постучали. Гийом, спавший на лавке у двери, мгновенно вскочил, положив руку на кинжал.
На пороге стояла женщина в крестьянском плаще, но из-под капюшона виднелось дорогое шелковое платье. Это была Бланш, младшая из племянниц графини. Её лицо казалось испуганным, а глаза блестели от слёз.
— Брат Бодуэн... — прошептала она, падая на колени прямо в сенях. — Ради всего святого, выслушайте меня.
Рыцарь вышел из тени зала. Он смотрел на неё сверху вниз без тени жалости.
— Чего хочет девица де Морван в столь поздний час от бедного брата Храма?
— Моя тетка... она безумна! — Бланш схватила Бодуэна за край плаща. — Она узнала, что вы хотите написать жалобу самому великому магистру и королю. Она приказала своим наёмникам перебить всех в этом трактире до рассвета, а вас — замучить в подземельях замка. Я... я больше не могу видеть эту кровь! Помогите мне бежать, господин рыцарь. Я укажу вам тайный ход в усадьбу, где они сейчас пьянствуют. Вы сможете взять её тёпленькой, пока стража спит!
Гийом взволнованно посмотрел на хозяина:
— Милорд, это наш шанс. Господь услышал наши молитвы и пробудил совесть в этой девице!
Бодуэн молчал несколько секунд. Взгляд его скользнул по лицу Бланш — по её дрожащим губам, по рукам, судорожно сжимающим его плащ... И вдруг остановился на её пальцах. Ногти девицы были аккуратно подстрижены, а под ними виднелась запекшаяся, плохо отмытая бурая грязь. Человеческая кровь.
— Свободная воля, Гийом, — негромко сказал Бодуэн. — Помнишь наш старый спор?
— Милорд? — не понял оруженосец.
— Встань, дитя, — рыцарь мягко, почти бережно поднял Бланш за локоть. — Мы пойдём с тобой. Показывай дорогу.
Они шли через ночной лес. Бланш вела их по узкой тропе, уводящей в глубокий овраг, заросший колючим терновником. Бодуэн шёл в полном боевом доспехе, его шаги отзывались глухим шуршанием кольчуги. Гийом следовал за ним, неся факел.
— Уже близко, — прошептала Бланш, оборачиваясь. На её лице в неверном свете факела промелькнула странная, конвульсивная усмешка. — Прямо за этими камнями — старая дверь в винный погреб.
Они вышли на дно оврага. Двери там не было. Были лишь отвесные каменные стены и глухая тьма.
— Где же вход? — спросил Гийом, поднимая факел выше.
Вдруг сверху, с краев оврага, раздался громкий, торжествующий хохот. На фоне ночного неба появились силуэты. Графиня Агнесса и её старшая племянница Изабо стояли там, держа в руках зажжённые факелы. Рядом с ними стояли шестеро наёмников с тяжелыми боевыми арбалетами, нацеленными вниз.
Бланш мгновенно отпрянула назад, легко взбежав по заранее приготовленной веревочной лестнице, которую тут же подняли наверх.
— Глупые, напыщенные храмовники! — крикнула Агнесса, и её лицо перекосилось от садистского восторга. — Вы думали, что поймали птичку? Вы пришли судить меня? В этой долинке я — и Бог, и дьявол, и закон! Никто не узнает, где сгнили ваши кости.
— Милорд! Это ловушка! — закричал Гийом, выхватывая меч и пытаясь прикрыть рыцаря своим телом. — Они сейчас нас расстреляют!
— Изабо, Бланш, смотрите внимательно! — визжала от радости графиня, указывая пальцем вниз. — Смотрите, как этот благородный рыцарь будет ползать в грязи и умолять о пощаде! Стреляйте им в ноги! Я хочу, чтобы они жили до утра!
Арбалетчики вскинули оружие.
Но брат Бодуэн даже не поднял щита. Он спокойно стоял на дне оврага, и в его фигуре не было ни капли страха.
— Стреляйте, — тихо сказал он.
Раздался резкий, металлический щелчок. Но не один. А сразу три десятка.
Из темноты леса, окружавшего край оврага, бесшумно, словно призраки, выросли фигуры в белых плащах. Двадцать братьев-рыцарей и сержантов Ордена Храма, вооружённых тяжелыми штурмовыми арбалетами, держали на прицеле наёмников графини. Во главе них стоял пожилой комтур округа, давний друг Бодуэна.
— Сложите оружие, именем короля и Ордена, — громовым голосом произнёс комтур.
Наёмники графини, оценив расклад и поняв, что против них стоят профессиональные военные, не раздумывая, побросали арбалеты и подняли руки.
Графиня Агнесса осеклась на полуслове. Её румяные щеки мгновенно стали мертвенно-бледными. Изабо и Бланш с диким визгом бросились бежать, но тут же были перехвачены суровыми сержантами Храма.
Бодуэн медленно пошёл вверх по тропе, ведущей из оврага. Наверху он подошёл к тяжело дышащей, зажатой между рыцарями графине.
— Как... как? — задыхаясь от ярости и ужаса, прошептала Агнесса. — Откуда они здесь?
— Мой оруженосец слишком доверчив, графиня, но я — нет, — спокойно ответил Бодуэн, снимая латную рукавицу. — Я отправил гонца в наш прецепторий ещё в полдень, как только увидел шрамы на спине вашего слуги. Обет нашего Ордена — защищать беззащитных. А то, что ваша племянница придёт ко мне с фальшивыми слезами, было очевидно. Волчица всегда посылает волчонка, чтобы заманить овцу в чащу. Но вы перепутали овцу с медведем.
— Вы не имеете права! Мой деверь — королевский прево! Он уничтожит вас! — кричала Изабо, брыкаясь в руках державших её братьев.
— Ваш деверь уже арестован королевскими шерифами в городе, — отрезал прецептор, подходя ближе. — Жалобы крестьян наконец дошли до Парижа, а Орден лишь помог свершить правосудие.
Троих женщин — некогда грозных, державших в ужасе всю округу садисток — грубо толкнули вперед, связывая им руки той самой верёвкой, по которой Бланш поднималась из оврага. Теперь они плакали, умоляли о милосердии и обвиняли во всём друг друга. Графиня кричала, что это племянницы подбивали её на жестокость, а девицы клялись, что лишь исполняли приказы безумной тётки.
На рассвете отряд Ордена покидал долину, конвоируя арестованных на суд в столицу. На площадь перед постоялым двором вышли десятки крестьян. Они не радовались, они смотрели на уводящих мучительниц со странным, опустошённым молчанием. Слишком долго длился их кошмар, чтобы поверить в его окончание за одну ночь.
Гийом ехал рядом с Бодуэном, задумчиво глядя на то тонущую в грязи дорогу, то на идущих впереди благородных дам, чьи дорогие плащи теперь были испачканы болотной жижей.
— Милорд... — наконец нарушил молчание оруженосец.
— Да, Гийом?
— Я понял то, о чём вы говорили на пыльной дороге в Сирии. Тогда, с каторжниками.
Бодуэн повернул к нему голову, ожидая продолжения.
— Свобода действительно не меняет человека, — тихо сказал молодой человек. — Кандалы и плети — это лишь внешнее. Эти женщины... они имели всё: богатство, власть, свободу делать что угодно. И они выбрали тратить эту свободу на то, чтобы мучить тех, кто слабее. Их глина действительно застыла. И застыла в форме чудовищ.
Бодуэн едва заметно, горько улыбнулся.
— Ты взрослеешь, мальчик мой. Но не теряй сердца.
— А в чём же тогда наша задача, если мы не можем их изменить? — спросил Гийом.
Рыцарь положил руку на эфес меча и посмотрел на встающее над Вогезами бледное зимнее солнце.
— Наша задача — делать так, чтобы застывшая глина чудовищ не успела раздавить тех, кто ещё остаётся живым.
И под мерный стук копыт они продолжили свой путь на юг, оставляя позади освобождённую от проклятия долину роз.

Глава VI: Звёзды над снегом
Снег шёл уже вторые сутки. Дорога исчезла под белой пеленой, а ветер гнал по полям ледяную пыль, заставляя путников жмуриться.
К вечеру Бодуэн и Гийом добрались до старой башни на вершине холма. Башня стояла отдельно от всех поселений. Без укреплений.
Без хозяйственных построек. Без стражи. Лишь камень. Снег. И свет в единственном окне под самой крышей.
— Если это разбойники, то самые странные из всех, кого я видел, — заметил Гийом.
— Почему?
— Потому что разбойник обычно живёт там, где есть кого грабить.
Они поднялись по скрипучей лестнице. Дверь открыл высокий старик. Худой. Седой. С удивительно ясными глазами.
Внутри башни не было ни роскоши, ни богатства. Только книги. Сотни книг. Свитки. Странные стеклянные сосуды. Медные инструменты.
Карты звёздного неба. И огромный камин.
— Добро пожаловать, господа, — сказал старик. — Меня зовут магистр Маттео.
— Учёный? — спросил Гийом.
— Иногда.
— Алхимик?
— Иногда.
— Колдун?
— Только по мнению соседей.
— Значит, учёный, — заключил оруженосец.
Маттео рассмеялся.
Бодуэн внимательно наблюдал за ним. Слишком спокойный. Слишком уверенный. Такие люди редко бывают шарлатанами.
И ещё реже бывают безопасны.


За ужином разговор быстро перешёл на звёзды. Маттео развернул карту небес.
— Посмотрите сюда.
Он указал на созвездия.
— Большинство людей думают, что небо вращается вокруг нас.
— Разве нет? — спросил Гийом.
— А ты уверен?
— Конечно.
— Почему?
— Потому что я это вижу.
Маттео улыбнулся.
— Именно поэтому человеческие глаза так опасны.
Гийом нахмурился.
— Что вы хотите сказать?
— Только то, что солнце кажется маленьким диском размером с монету. Однако оно больше всей земли.
— Откуда вы знаете?
— Я не знаю. Я предполагаю.
Бодуэн поднял глаза.
— Честный ответ.
— Единственно возможный.

Некоторое время все молчали. Поленья потрескивали в камине. За окнами бушевала метель.
Наконец Бодуэн заговорил:
— Вы много наблюдаете мир.
— Да.
— И верите, что способны понять его?
Маттео долго смотрел в огонь.
— Нет.
— Нет?
— Чем больше я узнаю, тем меньше понимаю.
Гийом усмехнулся.
— Тогда зачем заниматься наукой?
— По той же причине, по которой вы путешествуете.
— Чтобы прийти к цели.
— Нет. Чтобы увидеть дорогу.
Оруженосец задумался. И впервые не нашёлся с ответом.

— Скажите, брат Бодуэн, — произнёс Маттео. — Вы много воевали?
— Да.
— Вам приходилось убивать?
— Да.
— И вы уверены, что правильно понимали происходящее вокруг себя?
Рыцарь некоторое время молчал.
— Нет.
Маттео кивнул.
— Вот видите. Мы оба живём среди теней.
Разница лишь в том, что вы ищете истину мечом, а я — вопросами.
— Истина одна, — спокойно сказал Бодуэн.
— Возможно.
— Возможно?
— А если человеческий разум слишком мал, чтобы увидеть её целиком?
Гийом перевёл взгляд с одного на другого.
Он чувствовал, что разговор становится опасным.
Не для тела. Для убеждений.

Маттео поднял с пола железный шар.
— Представьте муравья. Он ползёт по этому шару.
Что он увидит?
-Железо- ответил Гийом
- Нет он увидит плоскость
- Почему?
- Потому что слишком мал, что бы понять форму целого
Маттео положил шар обратно.
-А теперь представьте, что мы такие-же муравьи только шаром является мир или творение божье
или сама истина. Мы касаемся его маленького кусочка и называем это знанием.
Бодуэн смотрел на огонь, очень долго. Потом сказал.
- Вы опасный человек магистр.
- Потому что задаю вопросы?
- Потому что заставляете людей сомневаться..
Старик улыбнулся.
- Нет, я заставляю людей сомневаться в своей уверенности. Это разные вещи.
Поздно ночью Гийом уже спал возле камина. За окном свистела вьюга. Маттео и Бодуэн остались вдвоем. Огонь почти догорел.
- Скажите честно магистр - произнес рыцарь - Вы верите в Бога?
Старик долго молчал.
- Чем больше я изучаю мир, тем сложнее мне поверить, что все это возникло случайно. Но тем труднее мне поверить, что я понимаю его замысел.
Бодуэн кивнул
- Это мудрый ответ
- А ваш?
Рыцарь посмотрел на пламя.
- Всю жизнь я встречаю зло, предательство, жадность, жестокость и каждый раз думаю, что понял человеческую природу. А потом встречаю человека, который разрушает мою уверенность.
- И что вы тогда делаете?
- Продолжаю смотреть.
Мыттео улыбнулся.
- Значит мы с вами занимаемся одним и тем-же
- Нет вы наблюдаете звезды, я наблюдаю людей
- И кто из нас изучает более опасное явление?
Впервые за весь вечер Бодуэн усмехнулся
- Люди без всяких сомнений
Утром снег прекратился. Небо стало ясным. Перед отъездом Маттео вывел гостей на крышу башни. Над ними раскинулось холодное зимнее небо. Тысячи звезд еще сияли в предрассветной серости.
- Красиво
Тихо сказал Гийом
- Да.
Согласился старик  
- И все-таки магистр как понять, что реально а что нет?
Маттео посмотрел на восток, где начинало подыматься солнце.
-Очень просто. Никогда не доверяй полностью ни глазам, ни чужим словам, ни собственным мыслям.
- А чему тогда доверять?
Старик улыбнулся
- Всем троим сразу. И всегда помни, что ты можешь ошибаться.
Когда они покинули башню Гийом долго ехал молча. Наконец он спросил.
- Милорд
- Да
- А если этот старик прав?
- В чем именно?
- В том, что мы видим лишь крошечный кусочек истины
Бодуэн посмотрел на бескрайнее небо.
- Тогда смирение важнее уверенности
- Это ответ?
- Нет
- А что тогда?  
- Это вопрос над которым я еще думаю..
И впервые за много лет Брат Бодуэн не знал наверняка кто из них покинул башню наиболее мудрым.
       



Глава VII: Колокол утопленников

Зима окончательно вступила в свои права. Дорога вела брата Бодуэна и Гийома через низкие болотистые земли Фландрии. Небо висело так низко, что казалось — протяни руку, и коснёшься серых туч. Ветер дул с моря. Холодный. Сырой. Злой.
— Я начинаю подозревать, милорд, — мрачно сообщил Гийом, кутаясь в плащ, — что Господь создал эти земли исключительно для того, чтобы наказывать людей за неизвестные грехи.
— Возможно, за излишнюю разговорчивость, — ответил Бодуэн.
— Тогда я обречён.
— Это давно известно.
Гийом тяжело вздохнул.
— Иногда мне кажется, что вы получаете удовольствие от моих страданий.
— Иногда?
Оруженосец задумался.
— Хорошо. Всегда.
К вечеру они добрались до рыбацкого посёлка Сен-Бертран. Место выглядело так, словно жизнь покинула его много лет назад.
Окна были закрыты ставнями. На улицах почти не было людей. Даже собаки не лаяли.
Лишь старый колокол на церковной башне медленно раскачивался под ветром.
Бом. Бом. Бом.
— Странно, — сказал Гийом. — Кто звонит?
— Никто.
— Тогда почему...
Не успел он закончить, как возле церкви появился священник.
Седой. Измождённый. И смертельно уставший.
— Вы брат Бодуэн? — спросил он.
— Да.
Священник перекрестился.
— Слава Богу. Значит, письмо дошло.
— Какое письмо?
Старик побледнел.
— Я отправил его месяц назад.
Бодуэн и Гийом переглянулись. Это им не понравилось. Совсем.

Вечером священник рассказал свою историю. Каждую ночь ровно в полночь над болотами начинал звонить колокол.
Не церковный. Другой. Древний. Затонувший.
По местной легенде сто лет назад здесь ушёл под воду монастырь. Вместе с башней. И колоколом. Теперь он якобы звонил из глубины.
А после его звона люди исчезали.
За последний год пропали восемь человек. Все — рыбаки. Все — мужчины. Тела так и не нашли.
— И люди считают, что их забрали мертвецы? — спросил Бодуэн.
— Да.
— А вы?
Священник долго молчал.
— Я считаю, что утопленники не воруют лодки.
Бодуэн поднял глаза.
— Лодки?
— После каждого исчезновения пропадала лодка.
Гийом моргнул.
— Странные какие-то призраки.
— Именно.

В полночь они отправились на болота. Ветер выл в камышах. Вода поблёскивала в лунном свете. Некоторое время ничего не происходило.
Потом раздался звук. Глухой. Низкий. Протяжный.
Бом. Бом. Бом.
Гийом побледнел.
— Это ведь действительно колокол...
— Да.
— И звучит он из воды.
— Да.
— И вас это совершенно не тревожит?
— Меня тревожит всё.
— Тогда почему вы выглядите так спокойно?
— Потому что тревога полезнее паники.
Колокол снова ударил.
Бом. Бом. Бом.
Бодуэн прислушался. Потом нахмурился.
И неожиданно пошёл вперёд.
Прямо в болото.
— Милорд?!
— Слышишь?
— Что?
— Эхо.
Гийом прислушался. Ничего не понял. Но пошёл следом. Как всегда.


Через час они нашли источник звука. Старую сторожевую башню на маленьком островке среди трясины.
На карте её не было. Да и местные о ней не говорили.
Внутри горел свет.
— Похоже, утопленники научились пользоваться свечами, — пробормотал Гийом.
— Это тревожный признак.
Они поднялись наверх.
И увидели колокол. Настоящий. Большой. Подвешенный на новой балке.
Рядом стояли трое мужчин. Один из них как раз тянул за верёвку.
Все трое резко обернулись. Один выругался. Другой потянулся к ножу.
Третий бросился к окну.
Бодуэн оказался быстрее.

Допрос длился недолго. Оказалось, никакого затонувшего монастыря никогда не существовало.
Легенду придумали сами преступники. Несколько лет подряд они занимались контрабандой.
Ночью перевозили товары через побережье. Соль. Шёлк. Вино. Иногда оружие. Колокол служил сигналом.
Когда путь был свободен.
А исчезнувшие рыбаки...
Здесь главный преступник опустил голову.
— Они увидели слишком много.
В комнате повисла тишина.
Даже Гийом ничего не сказал. Что случалось редко. Очень редко.


На следующий день преступников повели на суд. Посёлок собрался на площади.
Люди смотрели на связанных мужчин. Некоторые плакали. Некоторые требовали казни. Некоторые просто молчали.
Особенно женщины погибших рыбаков. Одна из них подошла к Бодуэну.
— Значит, никаких утопленников не было?
— Нет.
— И проклятия тоже?
— Нет.
Женщина долго смотрела на него.
— Тогда было бы легче, если бы были.
Бодуэн ничего не ответил. Потому что понимал. Иногда людям проще поверить в чудовище из легенды.
Чем признать, что зло совершил сосед.

Когда они покинули посёлок, снег наконец перестал. Над морем даже показалась полоска солнца.
Гийом некоторое время ехал молча.
Что тоже было тревожным признаком.
Потом спросил:
— Милорд.
— Да?
— Почему люди так любят страшные истории?
Бодуэн подумал.
— Потому что сказочные чудовища живут далеко.
— А настоящие?
— Настоящие сидят за одним столом с нами.
Гийом кивнул.
— Неприятно.
— Именно поэтому люди предпочитают сказки.
Некоторое время они ехали молча.
Потом оруженосец снова заговорил:
— И всё-таки я рад, что колокол оказался обычным.
— Почему?
— Потому что с контрабандистом я хотя бы знаю, что делать.
— А с призраком?
Гийом поёжился.
— С призраком я бы предоставил разбираться вам.
Бодуэн впервые за весь день улыбнулся.
И под мерный стук копыт они продолжили путь дальше, туда, где очередная тайна уже ожидала их за следующим поворотом дороги.


Глава VIII: Осадок греха
Весна  приходила во Францию неохотно, словно стыдясь того, что ей предстояло осветить. Проехав насквозь сырую Шампань, брат Бодуэн и Гийом оказались в епископском городе Лангре.

Здесь пахло не рыбой и тиной, как во Фландрии, а дымом, дорогим лампадным маслом и страхом. Над городом высился массивный собор, а на площади перед ним плотники уже третий день стучали топорами, возводя высокий деревянный помост с толстым столбом посередине.

— Опять кандалы, опять судейские мантии, — негромко проворчал Гийом, придерживая осла. — Милорд, сдаётся мне, в этих краях дьявола ищут с куда большим рвением, чем волка в овчарне. И, судя по упитанным лицам местных каноников, эта охота приносит неплохой доход.
Бодуэн не ответил. Он смотрел, как мимо них проехала карета епископа, запряжённая четвёркой холёных коней. Сам прелат, облачённый в тончайшую златотканую материю, даже не взглянул на нищих, тянувших к нему руки у портала. Его сопровождала свита вооружённых всадников — числом поболее, чем у иного светского барона.
Суд в доминиканской обители
Их, как людей Ордена Храма, пустили в залу заседаний без задержки. Суд шёл в мрачном, холодном нефе монастырской церкви. За длинным столом, заваленным пергаментами и сборниками канонического права, сидели судьи: местный архидиакон, двое доминиканских монахов-инквизиторов и сам епископ.

На деревянной скамье подсудимых сидел человек. На вид ему было около пятидесяти: простое суконное платье, когда-то бывшее добротным, теперь висело на нём мешком. Лицо его было бледным, но спокойным. Это был Пьер из Труа, бывший суконщик, раздавший своё имущество беднякам и начавший проповедовать Евангелие на дорогах.

— Слушай обвинение, еретик, — читал сухим, монотонным голосом доминиканец брат Изарн. — Ты обвиняешься в том, что сеял смуту среди тёмного народа, утверждая, будто святая евхаристия оскверняется прикосновением рук священников, живущих в блуде и симонии. Ты призывал мирян не платить десятину, утверждая, что приходские церкви — лишь инструмент для вымогательства.
Пьер поднял голову. Глаза его, ясные и лишённые безумия, встретились со взглядом инквизитора.

— Я говорил лишь то, что написано в Писании, — тихо, но отчётливо произнёс обвиняемый. — Христос заповедал своим ученикам: «Не берите с собою ни золота, ни серебра, ни меди в поясы ваши». А что вижу я в ваших церквах? Ваши бенефиции продаются открыто, как туши на рынке. Папа Александр сквозь пальцы смотрит, как ковентрийский епископ раздаёт приходы детям десяти лет, лишь бы казна получала доход! Вы установили таксу за каждый человеческий проступок. Ваше покаяние превратилось в шаманское чародейство, где никого не заботит состояние души грешника — вам важен лишь вес монеты.

По залу пронёсся возмущённый ропот духовных лиц. Архидиакон гневно стукнул кулаком по столу.

— Молчать, дерзкий! Ты посягаешь на догмат о добрых делах и авторитет Святого Престола!
Пьер поднял голову. Глаза его, ясные и лишённые безумия, встретились со взглядом инквизитора.

Гийом, слушавший это, подался вперёд. Его рука невольно сжала эфес кинжала.

— Милорд... — прошептал оруженосец на ухо Бодуэну. — Но ведь он говорит то, что мы сами видели в каждом втором приходе. Помните брата Келлена? Помните отца Армана? Этот суконщик... он ведь не лжёт.

Бодуэн оставался неподвижен, как каменное изваяние на гробнице. Его лицо, выжженное солнцем Сирии, не выражало ничего, но пальцы в латной рукавице крепко сжали деревянные чётки.

— Он говорит правду, Гийом, — так же тихо ответил рыцарь. — Но правда — это самое опасное оружие. Особенно когда её обнажают против тех, у кого в руках власть и золото.

Тем временем на трибуну поднялся брат Изарн. В его голосе звучала холодная, фанатичная убеждённость: — Ересь этого человека сильна не потому, что она ложна, а потому, что наше собственное сословие погрузилось в суету. Низшее духовенство невежественно. Приходские священники не умеют проповедовать, епископы водят армии и командуют солдатами чаще, чем открывают Библию. Слово Божие было заброшено нами, и еретики подобрали его. Если бы у нас были хорошие, праведные проповедники, ересь никогда бы не распространилась среди простого народа. Но закон Христов держится на авторитете Церкви, а не на бунте толпы! Ты отрицаешь иерархию, Пьер. Ты призываешь разрушать храмы, утверждая, что Бог слышит каждого в чистом поле. Это путь к хаосу.

— Это путь к апостольской чистоте, — ответил Пьер. — Вы заменили законы Бога законами Юстиниана. Ваше право — это римское гражданское право, ищущее выгоды и земного суда, а не милосердия.

Епископ Лангрский, до этого лениво перебиравший перстни на пухлых пальцах, подал знак.

— Довольно, — вымолвил он. — Подсудимый отказывается от покаяния. Ему было обещано прощение, если он отречётся от своих заблуждений и укажет на своих последователей. Он выбрал упорство. Церковь умывает руки. Мы передаем его светскому суду.
Присутствующие на "духовном" суде отлично понимали очередное ханжество и двуличие проявленное сейчас епископом Лагранским. Церковный суд формально не имел права проливать кровь, поэтому осуждённых за ересь «передавали светским властям» с лицемерной формулировкой: «просить о сохранении жизни без пролития крови и повреждения членов», что могло означать только одно- неизбежное сожжение на костре.
Очищающий огонь
Полдень встретил их удушливым запахом сырых дров и дёгтя. Площадь была забита людьми. Тёмный, угнетённый народ — ремесленники, нищие, крестьяне — смотрели на помост с молчаливым, глухим ожесточением. Многие из них тайно слушали Пьера на дорогах, но сейчас страх сковал их языки.
Пьера привязали к столбу. Палач плеснул масло на солому у его ног.
Епископ и инквизиторы наблюдали за происходящим с балкона судебной палаты. Перед самым поджогом к осуждённому поднялся архидиакон с распятием.
— Отрекись, сын мой. Спасёшь если не тело, то душу. Тебе окажут милость — сначала удавят веревкой, а потом сожгут лишь мёртвый труп. Не принимай муку огня.

Пьер посмотрел на распятие, затем на толпу, и, наконец, на балкон, где сидели прелаты.

— Мой Спаситель умер на кресте без вашей милости, — громко произнёс он, так, что голос его разнёсся по всей площади. — Огонь угаснет, а ваше золото расплавится в день Господень. Судите меня по вашему канону, но знайте: глина вашей церкви уже треснула.

Палач опустил факел.

Пламя схватилось быстро. Густой чёрный дым повалил к небу, скрывая фигуру проповедника. Пьер не кричал. Лишь несколько раз донёсся его глухой, прерывистый кашель, а затем послышался треск разгорающегося дерева. Толпа безмолвствовала. Некоторые женщины тихо плакали, закрывая лица платками.
Осадок греха
Брат Бодуэн и Гийом покинули Лангр вечером того же дня. Городские ворота закрылись за ними с глухим стуком, отрезав их от багрового отсвета костра, который всё ещё догорал на площади.

Они ехали молча больше часа. Гийом не ворчал на холодный ветер, не жаловался на пустой желудок. Его лицо казалось повзрослевшим и непривычно суровым.

— Милорд, — наконец тихо нарушил тишину оруженосец. — Кто был прав в этой зале?

Бодуэн придержал коня, глядя, как первые звёзды проступают сквозь весенние тучи.

— Пьер из Труа был прав в том, что обличал наши грехи, Гийом. Церковь действительно больна. Когда пастыри превращаются в волков, а вера — в торговлю, ересь становится неизбежной, как чума после голода.
— Но его сожгли как собаку... — голос Гияма дрогнул. — Человека, который раздал всё бедным. А те, кто торгует приходами и берёт взятки за отпущение грехов, сидят на златотканых материях. Где же здесь справедливость Господня, о которой вы постоянно говорите?

Бодуэн повернулся к оруженосцу. Его холодные, уставшие глаза блеснули в полумраке.

— Справедливость Господня, мальчик мой, не выдаётся по первому требованию на городской площади. Пьер искал чистоты, но его учение разрушало порядок, удерживающий христианский мир от падения в полную тьму. Без иерархии, без законов, какими бы грязными ни были руки тех, кто их держит, люди за несколько лет превратились бы в диких зверей. Инквизитор Изарн прав в одном: ересь сильна нашим невежеством. Но огонь костра не исцеляет Церковь. Он лишь скрывает её раны.

Рыцарь тронул коня шпорами, направляясь в сторону темнеющего леса.
— Самое страшное чудо этого дня, Гийом, заключается в том, что обе стороны были по-своему правы. И именно поэтому они убивают друг друга с такой чистой и искренней ненавистью. Смой пепел с плаща, оруженосец. Нам ещё предстоит долгий путь до Сицилии, а там, говорят, папы и императоры ведут войну, в которой Бога и вовсе никто не вспоминает.

Глава IX: Книга Живых и Мертвых
Палермо встретил их не сыростью Шампани, а удушливым сирокко, несущим песок из Африки, запахом жасмина, гниющих цитрусов и лошадиного пота. После строгой и серой северной Франции этот город казался Бодуэну безумным восточным базаром: здесь колокольный звон христианских церквей перекрывался криками муэдзинов с уцелевших минаретов, а по улицам, одинаково уверенно, ходили рыцари в кольчугах, сицилийские греки в шелковых туниках и сарацины в белых тюрбанах.

Но за этой пестрой, ленивой роскошью скрывалось напряжение, натянутое как арбалетная струна. Юный король Фридрих Гогенштауфен (будущий император) взрослел, и те, кто годами грабил его королевство, пока он был ребенком, теперь испуганно оглядывались
Исчезновение нотариуса
В прецептории тамплиеров, укрытой за толстыми стенами старой норманнской башни, братьев встретил прецептор — брат Тома, человек с лицом старого лиса, уставшего от интриг. Приняв пакет от Бодуэна, он не стал открывать его, а лишь устало потер переносицу.
— Вы вовремя, брат Бодуэн, — тихо произнес Тома. — Хотя, возможно, лучшим временем для вашего приезда был бы прошлый век. В Палермо сейчас небезопасно даже для тех, кто носит крест на плаще.
Гийом, усаживаясь на лавку и с наслаждением стягивая запыленные сапоги, хмыкнул:
— Мы только что из Лангра, милорд. Нас трудно удивить кострами и судьями.
— В Лангре жгут за слова, — сухо отозвался прецептор. — А в Палермо убивают за цифры и имена. Три дня назад из своего дома на виа Колларо исчез Маттео да Салерно.
Бодуэн, стоявший у узкого окна, повернулся:
— Нотариус?
— Не просто нотариус. Человек, который тридцать лет сшивал пергаменты в королевской канцелярии. Он помнит времена, когда покойная королева Констанция передала опеку над маленьким Фридрихом Папе Иннокентию. Маттео вел реестры. Он знает, какие земли сицилийские бароны «купили» у папских легатов за подписи на нужных бумагах. Он знает, сколько золота ушло в Рим, чтобы курия закрывала глаза на бесчинства немецких наемников. А главное — он знает, кто из нынешних верных слуг Фридриха еще вчера подписывал тайные клятвы верности Святому Престолу на случай, если мальчик "случайно" умрет от лихорадки.
— И теперь мальчик вырос, — понимающе произнес Бодуэн.
— Фридрих требует отчетности, — кивнул брат Тома. — Он хочет вернуть каждую пядь королевского домена. Маттео должен был представить Его Величеству гроссбух с записями за последние пятнадцать лет. Но в среду вечером старик вышел из канцелярии, направился к своей бенедиктинской обители... и до нее не дошел.
Интересы сторон
В этой игре у каждой фигуры на доске был свой мотив, и Бодуэн быстро это понял:
Королевская власть (люди Фридриха): Им нужен Маттео живым, вместе со всеми его книгами, чтобы получить законный повод сокрушить непокорных баронов и отобрать у Церкви незаконно присвоенные земли.
Папский легат (кардинал Пелагий): Для него Маттео — смертельная угроза авторитету курии. Если гроссбухи станут публичными, это докажет, что Рим торговал Сицилией, как рыночный торговец. Старик должен замолчать навсегда.
Местные бароны (магнаты): Им выгодно, чтобы Маттео исчез, а его архивы сгорели. Тогда никто не докажет их предательства.
Тамплиеры в Сицилии владели огромными землями и бенефициями, полученными как от королей, так и от Папы. Брат Тома не скрывал тревоги: "Если начнется война всех против всех, Орден потеряет порты. Нам нужен мир, Бодуэн. Найди старика раньше, чем его найдут наемники баронов или слуги легата. Узнай, где архив. И если этот архив может сжечь Сицилию — сожги его первым".
Бодуэн и Гийом начинают расследование, которое ведет их по изнанке Палермо: от роскошных палат архиепископа до зловонных переулков сарацинского квартала Аль-Халиса.
Осматривая разгромленный дом Маттео, Гийом находит не тайное письмо, а кое-что более странное — недописанный астрологический расчет и цитату из Книги Екклесиаста: «Что было, то и будет...». Маттео знал, что за ним придут. Он не бежал — он спрятался.
Они выходят на след сирийского врача, который тайно лечил Маттео от подагры. Тот признается, что нотариус перед исчезновением бредил "Книгой Живых и Мертвых" и говорил, что спрятал ее там, куда "ни один христианин не осмелится войти, не зажав нос от страха"
В заброшенных каменоломнях под городом (где добывали туф) Бодуэна и Гийома атакуют люди в ливреях без опознавательных знаков — наемники одного из сицилийских графов. Здесь Гийом впервые видит, что Бодуэн защищает не веру, а закон выживания. Рыцарь действует со страшной, механической эффективностью ветерана крестовых походов.
Каждая сторона утверждает, что хочет "защитить Церковь" или "сохранить мир в королевстве".
Но все почему-то готовы убить старого нотариуса.
Гийом первым замечает странность:
— Если каждый хочет спасти нотариуса, почему все приходят за ним с ножами?
Постепенно выясняется, что он собрал копии документов, способных уничтожить репутацию многих влиятельных людей.
Среди них: доказательства продажи церковных должностей; письма епископов, торговавших поддержкой; договоры баронов с сарацинскими пиратами; тайные соглашения имперских чиновников о подкупе кардиналов.
Никакого великого заговора. Хуже. Старая, привычная коррупция всех сторон сразу. Маттео хочет передать документы не папе и не императору, а обнародовать их.
Именно поэтому он для всех опасен.
Бодуэн вспоминает Пьера из Труа. Пьер говорил правду. Его сожгли.
Теперь перед Бодуэном другой человек, который тоже собирается сказать правду. Только эта правда может вызвать: восстания городов; междоусобицу баронов; новые войны между папой и императором.  Бодуэн оказывается перед вопросом: Всегда ли правда должна быть произнесена, если её последствия могут оказаться катастрофическими?
Это уже гораздо сложнее, чем сцена в Лангре. Во время личной беседы папский легат откровенно говорит Бодуэну: — Да, эти письма подлинны. Но если они попадут в руки толпы, люди перестанут верить не в продажных епископов. Они перестанут верить в саму Церковь.  Позже императорский чиновник повторил почти то же самое:
— Государство держится на доверии к власти. Уничтожь доверие — и придут война и голод. Оба говорят разумные вещи. И оба готовы совершить убийство не в чем не повинного нотариуса.
Маттео удаётся добраться до корабля. Но там их настигают обе стороны. Впервые папские и императорские агенты действуют вместе. Потому что как всегда правда оказывается опаснее любого врага.
Когда Бодуэн и Гийом помогают тяжело раненому Маттео сбежать, вступив в неравную схватку с преследователями. Маттео пред тем как исчезнуть дает Гийому крошечный кусок пергамента исписанный арабской вязью. По этому пергаменту рыцарь и его оруженосец пытаются найти Маттео.
Дорога от порта  вела братьев через кварталы, которые Бодуэн втайне ожидал увидеть лежащими в руинах или, по меньшей мере, закованными в цепи.
В Париже и Лангре доминиканцы неустанно твердили с кафедр, что Сицилия — это гноящаяся язва на теле христианского мира. Ему рисовали Палермо как вертеп, где христианские государи погрязли в восточной роскоши, деля ложе с наложницами, пока неверные оскверняют землю, некогда отвоеванную доблестными норманнами. Рыцарь, чья молодость прошла в Сирии в грохоте битв против Саладина, ожидал увидеть здесь либо рассадник ереси, требующий немедленного очищения сталью, либо угнетенных, стонущих под игом иноверцев единоверцев.  Реальность оказалась куда более сложной — и оттого более пугающей.
Проезжая через Касаль — мусульманский пригород — Бодуэн придержал коня, удивленно вглядываясь в лица прохожих. Никаких кандалов. Никаких покаянных рубах, в которые инквизиция облачала малейших подозреваемых на Севере.
На площади у фонтана сарацинские купцы в чистых белых альхаликах спокойно раскладывали тюки с шелком и мешками специй. Рядом, у входа в судейскую палату, старый мусульманин в чалме о чем-то горячо спорил с королевским чиновником, тыча пальцем в пергамент, скрепленный тяжелой свинцовой печатью самого короля Фридриха. Это была  грамота, гарантировавшая защиту жизни, имущества и веры в обмен на налог. Здесь закон, писанный на латыни, греческом и арабском, защищал их право молиться своему Богу.
— Глядите, милорд, — негромко проговорил Гийом, указывая на соседнюю улицу, где высились строгие арки еврейского квартала Джудекка. — Никто не плюет им вслед, никто не кидает камни. В Лангре за один такой разговор на рынке, какой ведут эти почтенные мастера с каноником, их бы уже тащили в подвал к брату Изарну.
Бодуэн молчал. Его воспитывали в убеждении, что мир делится на воинство Христово и слуг дьявола. Но здесь, на залитых солнцем улицах Палермо, эти границы размывались. Чуть дальше, у ворот христианского собора, стояли нищие — грязные, изможденные итальянские крестьяне, бежавшие из поместий здешних католических баронов. Он вспомнил объяснения брата Тома в прохладной тишине прецептория.
— Ты удивлен, брат? — старый прецептор придвинул к себе кубок с разбавленным вином. — Ты думал найти здесь воинство Сатаны, угнетающее верных? Запомни, Бодуэн: в Сицилии сарацины и евреи — это личная собственность и казна короля. Они платят налоги в срок, они не плетут заговоров с Римской курией и поставляют в королевское войско лучших лучников. Король защищает их, потому что они — опора его трона.
Прецептор наклонился вперед, и его голос упал до шепота:
— Если хочешь увидеть истинную жестокость, не ходи в сарацинские кварталы. Посмотри на наших христианских баронов. На графа Сан-Северино, на людей архиепископа Палермского. Пока малолетний Фридрих рос в Риме, эти «защитники веры» выжигали целые деревни своих же единоверцев-крестьян, отбирая последний хлеб. Они насиловали монахинь в аббатствах, если те отказывались платить им дань, и продавали христианских сирот в рабство тунисским пиратам, чтобы покрыть свои долги перед генуэзскими банкирами. Они крестятся перед каждым алтарем, Бодуэн, но в их груди бьются сердца куда более черные, чем у любого погонщика верблюдов в пустыне.
Гийом, чистивший в углу латные рукавицы рыцаря, замер, слушая этот разговор.
— Значит, — тихо произнес оруженосец, — в Лангре Церковь сожгла святого человека за то, что он обличал воров... а здесь воры носят кресты и режут людей во имя Христа, пока неверные живут по закону?
Бодуэн поднялся, подошел к распятию, висевшему на каменной стене, и долго смотрел на деревянный лик Спасителя. Осадок лангрского греха, который он пытался смыть с плаща, здесь, на Сицилии, превращался в глубокую, неизлечимую рану.
— В Лангре я сказал тебе, Гийом, что порядок удерживает мир от падения во тьму, — не поворачиваясь, глухо произнес рыцарь. — Но здесь я вижу, что этот порядок — лишь плащ, наброшенный на плечи чудовища. И те, кого мы считали врагами, подчас чтят справедливость больше, чем те, кто поет псалмы на латыни.
   
Когда Бодуэн и Гийом находят избитого, умирающего Маттео в подземельях старой арабской мечети, превращенной в склад, старик отказывается отдавать ключи от тайника с гроссбухами.  — Зачем тебе эти книги, рыцарь? — хрипит нотариус, выплевывая кровь. — Чтобы отдать их мальчику-королю? Он построит на них свою империю, прольет реки крови, назовет это "государственным благом". Отдать легату? Тот спрячет их в Ватикане, чтобы и дальше править миром с помощью лжи. В Лангре вы жгли проповедника за то, что он требовал чистоты. А здесь нет правых. Здесь чистый расчет. Мои книги — это зеркало их уродства.

Бодуэн смотрит на умирающего юриста и вспоминает слова инквизитора Изарна о том, что «закон Христов держится на авторитете, а не на бунте». Теперь он видит изнанку этого авторитета.

— Вы правы, мастер Маттео, — тихо говорит Бодуэн, пока Гийом перевязывает раны старика. — В Лангре я видел, как власть убивает ради порядка. Здесь я вижу, что сам этот порядок — лишь сделка между ворами. Но если ваши книги исчезнут, воры просто начнут резать друг друга без всяких правил. А резать они будут тех, у кого нет мечей.
В итоге Бодуэн получает архив Маттео и решает сохранить его у братьев- тамплиеров. Документы не публикуются сейчас. Но и не исчезают.
Уже вечером, когда спала жара, глядя туда где средиземное море сходилось с звездной твердью. Он говорит Гийому:
— Иногда истина подобна мечу. Есть время выковать его, есть время вложить в ножны. И есть время обнажить. Самое трудное — не перепутать одно с другим

Глава XI: Призрак костра из Лангра

После того как архив Маттео да Салерно был благополучно спрятан в надежных подвалах прецептории тамплиеров, Бодуэн и Гийом получают передышку. Но именно в момент затишья, когда внешняя опасность отступила, их настигает прошлое.
Архив покойного нотариуса Маттео теперь лежал за толстыми стенами норманнской башни под защитой мечей Ордена Храма. Политический пожар в Палермо был на время предотвращен, но внутри у Бодуэна выжженная Ланггрская площадь так и не заросла травой.

На следующий день после похорон нотариуса Бодуэн и Гийом возвращались из порта через Аль-Халису — старый сарацинский квартал. Солнце нещадно палило плоские крыши, воздух был густым от запаха овечьей шерсти, амбры и жареного нута. Здесь, среди арабской речи и пестрых халатов, они меньше всего ожидали встретить тень из Шампани.
У входа в заброшенный караван-сарай, где в прохладной тени отдыхали погонщики верблюдов и нищие, Бодуэн услышал звуки, заставившие его придержать коня. Кто-то говорил на напевном, чистом старофранцузском языке — языке северных провинций.
Рыцарь спешился и, бросив поводья Гийому, вошел под своды арки.
На земляном полу среди сарацинских оборванцев сидели трое христиан в поношенных серых плащах. На их ногах были простые деревянные сандалии, а лица иссушили дороги Бургундии и Италии. Это были "лионские бедняки", вальденсы — братья-проповедники, которых на севере Франции инквизиция выжигала каленым железом. Здесь, на Сицилии Фридриха, они нашли временное прибежище: королевские чиновники-мусульмане не вникали в тонкости христианских ересей, пока пришельцы не нарушали покой.

Один из них, совсем молодой парень с лихорадочно блестящими глазами, читал по памяти строки из Евангелия. Услышав тяжелый шаг и скрежет кольчуги, проповедники испуганно вскочили. Сарацины вокруг недовольно заворчали, но остались сидеть.
Парень в сером плаще отступил назад, всматриваясь в суровое, иссеченное шрамами лицо Бодуэна и наброшенный на его плечи белый плащ. Вдруг его глаза расширились, а губы задрожали от смеси страха и внезапно вспыхнувшей ярости.
— Я знаю вас... — прошептал юноша. Его голос сорвался, эхом отразившись от каменных стен. — Этот шрам над бровью. Этот крест. Вы были там. Три недели назад. В Лангре. В нефе доминиканской церкви.
Бодуэн застыл. Знойный сицилийский полдень словно испарился, уступив место сырому, ледяному полу монастыря в Шампани.
— Мой дядя... Пьер из Труа, — парень сделал шаг вперед, его кулаки сжались с такой силой, что побелели суставы. — Он стоял перед судейским столом. А вы... вы сидели у стены, на скамье для благородных гостей Ордена Храма. Я помню, как мой дядя говорил о Христе, а вы не шевельнулись. Я помню, как его волокли на площадь к столбу.
Гийом, вошедший следом за господином, побледнел и мгновенно подался вперед, заслоняя рыцаря:
— Молчи, малый! Ты не знаешь, с кем говоришь! Твой дядя сам выбрал упорство...
— Назад, Гийом, — глухо, как из склепа, произнес Бодуэн. Рыцарь мягко, но непреклонно отодвинул оруженосца латной рукавицей.
Бодуэн не отвел взгляда. Он смотрел в глаза мальчишке, в которых горел тот же ясный, лишенный безумия огонь, что и у погибшего суконщика.
— Мой дядя раздал всё, что имел, — продолжал юноша, и слезы наконец покатились по его грязным, покрытым пылью щекам. — Он кормил сирот в Труа. Он не взял в руки ни одного ножа. И его сожгли, как шелудивого пса, под улюлюканье жирных каноников. И что сделал рыцарь Храма? Защитник слабых и вдов? Хранитель Гроба Господня? Стоял и смотрел?
Вопрос повис под сводами караван-сарая — тяжелый, грязный и удушливый, как пепел лангрского костра.
Бодуэн молчал. Все его внутренние доводы — о "необходимости порядка", о "законах, удерживающих мир от падения во тьму", о которых он так складно говорил Гийому на вечерней дороге из Лангра — вдруг рассыпались в прах. Блестящая, каноническая ложь, призванная прикрыть собственное бессилие.
— Мы ничего не могли сделать, — тихо, почти умоляюще произнес Гийом вместо своего господина. — Там был суд епископа... закон...
— Закон? — юноша горько усмехнулся, глядя на Бодуэна с глубоким, уничтожающим презрением. — Ваш закон защищает палачей. Вы, рыцари, заковали себя в железо, но ваши души трусливее, чем у этих сарацин на рынке. Вы смотрите, как воры, мздоимцы, вымогатели убивают бескорыстных людей, бессеребренников, праведников, и называете это "порядком". Вы не защитники Бога. Вы — стражники у дверей Его тюрьмы. Ступайте прочь. Нам не о чем говорить с мертвецами.

Бодуэн медленно опустил голову. Впервые за многие годы рука, державшая мечи в десятках битв, задрожала. Плечи рыцаря опустились, словно на них навалился вес всего сожженного в Шампани человека. Осадок греха, который он пытался смыть с плаща, проник внутрь, отравляя саму кровь. Он не просто видел зло. Своим молчанием, своим авторитетным присутствием на том суде он одобрил его. Он освятил это убийство белым плащом своего Ордена.
— Ты прав, — едва слышно произнес Бодуэн. Рука рыцаря поднялась к груди, коснувшись красного креста, который теперь казался ему не знаком спасения, а раскаленным клеймом. — Я стоял и смотрел.
Он повернулся и медленно, не разбирая дороги, пошел вон из караван-сарая, обратно на безжалостное сицилийское солнце.


Рыцырь тамплиер Бодуэн и его верный оруженосец Гийом ехали обратно в прецепторию в полном молчании. Палермо шумел вокруг них, сарацины молились, купцы торговали, бароны плели заговоры, но для Бодуэна мир сузился до размеров одной деревянной скамьи подсудимых.
Когда они въехали во двор башни, Гийом не выдержал. Он спрыгнул с осла и подбежал к коню рыцаря, хватая его за стремя.
— Милорд... Бодуэн. Не молчите, ради всего святого. Мальчишка — еретик, он не понимает, как устроен мир! Если бы мы вмешались в Лангре, нас самих объявили бы пособниками дьявола. Орден Храма не может воевать со Святым Престолом из-за одного суконщика!
Бодуэн медленно сошел с седла. Его лицо казалось серым и старым. Он посмотрел на свои ладони в кожаных перчатках.
— Он понимает мир лучше нас с тобой, Гийом, — тихо сказал рыцарь, глядя куда-то сквозь оруженосца. — В Лангре я спас свою совесть тем, что назвал убийство "государственной необходимостью" и "порядком".  Я убедил себя, что руки судей грязные, но их закон — чист. Но Бог не слепой, Гийом. Он видит не пергаменты, Он видит кровь на наших плащах.
Рыцарь расстегнул тяжелую пряжку и позволил белому плащу с красным крестом соскользнуть с плеч. Ткань упала на пыльные камни сицилийского двора.
— Самое страшное, оруженосец, заключается в том, что я испугался не за Орден. Я испугался за себя. И теперь этот пепел всегда будет у меня на зубах. Мы спасли бумаги Маттео да Салерно, мы спасли чужие тайны и чужие деньги... Но в Лангре, Гийом, мы потеряли нечто гораздо большее. И я не знаю, сможет ли Сицилия вернуть нам это.

Глава XII: Король-Скептик

Палермо плавился в предзакатных лучах, когда за Бодуэном и Гийомом прибыли королевские гвардейцы. Это были не христианские рыцари в тяжелых кольчугах, а сарацины из личной гвардии молодого Фридриха — безмолвные, как тени, в чешуйчатых доспехах и шелковых тюрбанах, с кривыми саблями на поясах. Брат Тома, прецептор тамплиеров, лично благословляя Бодуэна перед выездом, шепнул ему на прощание:
— Король знает, что архив Маттео у нас. Но он не станет требовать его силой — пока не станет. Он хочет посмотреть на человека, который вырвал этот гроссбух из рук папского легата. Будь осторожен, брат. Фридрих бьет не мечом, он бьет разумом.
Аудиенция была назначена не в парадном зале Палаццо Норманни, а в загородном дворце Фавара — уединенной резиденции, окруженной прохладными садами и искусственными прудами.

В чертогах Ступора Мира
Когда Бодуэн и Гийом переступили порог обширной залы, их поразила тишина. Здесь не было придворной суеты, блеска золота или надменных баронов. Вместо этого вдоль стен стояли полки, уставленные арабскими и греческими манускриптами, на столах покоились странные медные инструменты — астролябии и небесные сферы, а в углу, в большой клетке, дремала живая гепардовая кошка, привезенная из Африки.
Сам Фридрих II Гогенштауфен — шестнадцатилетний юноша, которого на Севере уже шепотом называли "Stupor Mundi" (Удивление мира) — сидел за простым столом, склонившись над чертежом соколиной охоты. На нем не было ни короны, ни пурпура — лишь легкая шелковая туника сицилийского покроя. У его кресла стоял пожилой мусульманин в ученом халате — знаменитый придворный астроном.
Король поднял глаза. В его взгляде не было юношеской робости. Это были глаза человека, который с младенчества рос среди заговоров, убийств и предательства, научившись видеть людей насквозь.
— Брат Бодуэн из Ордена Храма, — произнес Фридрих. Голос его был чистым, уверенным и лишенным всякого пафоса. — И его верный тень, оруженосец Гийом. Садитесь. В моих покоях не обязательно стоять на коленях перед наместником Бога, достаточно просто уважать хозяина дома.
Гийом испуганно переглянулся с рыцарем, но Бодуэн спокойно прошел вперед и сел на предложенную резную скамью. Рыцарь держался прямо, его серый походный кафтан (белый плащ после памятного разговора в караван-сарае так и остался лежать в сундуке) выглядел чужеродно среди этой изысканной восточной роскоши.
— Мне сказали, вы совершили чудо в порту, — король чуть улыбнулся, и эта улыбка была удивительно обаятельной, живой и располагающей. — Мои ищейки и ищейки кардинала Пелагия три дня играли в кошки-мышки, а в итоге старый Маттео умер на руках у тамплиера, оставив свои книги Ордену. Скажите мне, рыцарь, зачем вам этот хлам? Вы ведь не умеете считать налоги, ваше ремесло — проливать кровь за Гроб Господень.
— Орден Храма хранит не только золото, Сир, — спокойно ответил Бодуэн. — Иногда мы храним покой. В этих книгах — пожар для Сицилии. Если бароны узнают, что их предательство открыто, они поднимут мятеж. Если легат узнает, что его сделки задокументированы, Рим объявит вам войну.
Фридрих тихо рассмеялся, откинувшись на спинку кресла. Его смех был искренним, без капли злобы.
— Покой? Вы хотите защитить мой покой, брат Бодуэн? Или авторитет Церкви, которая отлучает от причастия каждого, кто не целует туфлю Папы? Посмотрите на этот прибор, — король коснулся пальцем медной астролябии. — Арабы научили меня рассчитывать движение звезд. Звезды не знают курии, они не подчиняются буллам Иннокентия. Они движутся по строгим, незыблемым законам разума. И государство, Бодуэн, должно быть устроено так же. Чистый расчет. Закон, одинаковый для рыцаря, сарацина и еврея. Маттео да Салерно понимал это. Его гроссбух — это не просто компромат. Это фундамент моей империи. Мне нужны эти цифры, чтобы заставить баронов платить, а попов — молиться, а не править.
— И ради этого фундамента вы были готовы убить старика, который верно служил вашей матери? — прямо спросил Бодуэн, глядя королю в глаза.
Фридрих не возмутился дерзостью. Его взгляд стал холодным, как лед альпийских вершин.
— Маттео умер от ранений, нанесенных наемниками барона Сан-Северино, а не моими людьми, — сухо отрезал король. — Но если бы мне пришлось выбирать между жизнью одного больного нотариуса и хаосом, который поглотит Сицилию, если бароны победят... я бы не задумался ни на секунду. Мудрый государь не руководствуется жалостью, рыцарь. Жалость — это роскошь для монахов. Мой долг — порядок. И если для этого нужно пролить море крови, я пролью его, но построю королевство, где закон будет выше веры.
Бодуэн вспомнил Ланггрскую площадь. Вспомнил епископа и инквизитора Изарна. Те тоже говорили о порядке, но их порядок пах паленым человеческим мясом. Здесь же порядок был чистым, математическим, выверенным... и оттого еще более жутким.
— Вы образованны, Сир, — тихо произнес Бодуэн. — Вы ищете истину в книгах древних греков и арабов. Но истина без милосердия — это просто геометрия тирании. Епископ в Лангре сжег праведника ради "чистки веры". Вы готовы уничтожить тысячи ради «блага государства». В чем же разница?
Фридрих поднялся. В его невысокой фигуре вдруг проступила властная, несокрушимая сила династии Гогенштауфенов.
— Разница в том, рыцарь, что епископ жжет людей ради выдуманного рая на небесах, которого никто не видел. А я хочу создать земной рай здесь, в Сицилии. Рай, где дороги безопасны, где купцы торгуют, а суды судят по правде, а не по святости происхождения. Если Бог дал мне разум, значит, Он хочет, чтобы я управлял этим миром с помощью разума, а не слепого страха перед Его гневом. Оставьте книги у себя, брат Бодуэн. Пока оставляйте. Но помните: мир меняется. И скоро вашему Ордену придется выбирать, на чьей вы стороне — на стороне разума или на стороне догм.
Король сделал легкий жест рукой, давая понять, что аудиенция окончена.

Под звездным небом Фавары
Они вышли в прохладу ночного сада. Палермо лежал внизу, усыпанный огоньками, тихий и величественный. Гийом долго молчал, ведя осла под уздцы, пока они спускались по извилистой тропе. Наконец, оруженосец повернулся к господину.
— Милорд... — нерешительно начал Гийом, потирая подбородок. — А ведь этот мальчишка-король... он ведь рассуждает разумнее половины епископов, которых мы встречали на Севере. Никаких тебе речей об адском пламени, никаких проклятий еретикам. Он говорит о дорогах, о судах, о справедливости для всех. Может... может, он и есть тот самый государь, которого ждет этот измученный мир?
Бодуэн остановил коня и посмотрел наверх, где в черной сицилийской ночи сияли те самые звезды, о которых говорил Фридрих.
— В том-то и беда, Гийом, — глухо отозвался рыцарь, и в его голосе послышалась глубокая, застарелая усталость. — В том-то и беда...
— Почему, милорд?
— Епископ Лангра — глупец, ослепленный фанатизмом. Его зло очевидно, его можно увидеть и осудить. Но Фридрих... Фридрих мудр. Он видит мир как огромный механизм. И если мудрец начинает считать себя выше Бога, если он решает, что его собственный разум — это единственное мерило правды и лжи... он становится опаснее любого глупца. Потому что глупец разрушает по ошибке, а мудрец... мудрец обоснует любое убийство государственной необходимостью. И сделает это так убедительно, что ты сам подашь ему топор.
Бодуэн тронул коня шагом.
— Пьер из Труа умер за то, что верил в Бога больше, чем в Церковь. Фридрих готов убивать потому, что верит в себя больше, чем в Бога. Мы едем в прецепторию, Гийом. Нам нужно крепче держать рукояти мечей. Скоро этот мир загорится с двух концов сразу.


Глава XIII: Архитектор Забвения

Встреча в тени колоннады
Палермо медленно погружался в душные сумерки. Бодуэн сидел в уединенной галерее прецептории тамплиеров, глядя на лежащий перед ним лоскут пергамента с арабской вязью — последнее наследство Маттео да Салерно. Белый рыцарский плащ по-прежнему лежал на дне сундука; Бодуэн чувствовал себя недостойным носить знак Христа после того, как призрак лангрского костра обнажил его собственное малодушие.
Тихий шаг заставил его обернуться. Из тени норманнских арок вышел человек, чье появление заставило сердце Бодуэна пропустить удар.
Это был мужчина средних лет в строгом темном кафтане без знаков отличия. Его лицо, обожженное солнцем Сирии, пересекал глубокий шрам — след от сарацинской стрелы под Акрой. Но самым страшным в его облике были глаза: абсолютно спокойные, холодные и ясные, как студёная вода в проруби, где давно утонула всякая жалость.
— Давно не виделись, брат Бодуэн, — негромко произнес пришелец. Его голос тек ровно, словно капли масла. — Или теперь тебя называть "брат", а мне именоваться "мирянином"? Ведь мы оба, так или иначе, оставили наши плащи в прошлом.
— Арно… — Бодуэн поднялся, его рука инстинктивно легла на рукоять меча. — Брат Арно. Десять лет назад в Тортосе мне сказали, что ты погиб в вылазке против мамлюков.
— Арно-тамплиер действительно умер под Тортосой, — незнакомец горько и коротко улыбнулся, присаживаясь на каменную скамью без приглашения. — Там, в песчаных дюнах, захлебнувшись собственной кровью, умер дурак, который верил в праведную войну, Небесный Иерусалим и… помнишь ли ты наши ночные стражи у стен Акры, Бодуэн?
Рыцарь промолчал, но в его памяти отчетливо всплыл образ юного, пылкого Арно. Тот Арно часами мог говорить о тайных латинских хрониках, о священном рыцарстве, и о том, что где-то в неприступных горах Пиренеев высится замок Монсальват. Замок, где избранные, чистые сердцем храмовники стерегут Грааль — чашу искупления человечества. Арно грезил стать одним из этих стражей.
— Ты искал Монсальват, Арно, — тихо сказал Бодуэн. — Ты хотел служить Истине.
Арно негромко, но искренне рассмеялся. В этом смехе не было безумия, только бездонный, выстраданный цинизм.
— Я искал чашу, которая исцелит мир, а нашел лишь выгребную яму, Бодуэн. Я выжил, выбрался из плена и огляделся. И что же я увидел? В Святой Земле великие магистры нашего Ордена ведут тайную торговлю с султаном, сдавая крепости ради прибыли. В Риме Папа считает золото, полученное за отпущение грехов убийцам. Христианские бароны режут друг друга на глазах у неверных. Тогда я понял главную, самую страшную тайну этого мира.
Арно наклонился вперед, и его взгляд пригвоздил Бодуэна к месту:
— Люди не хотят истины, Бодуэн. Истины не существует в природе, она — яд, разъедающий государства. Люди не хотят справедливости — ведь если судить каждого по справедливости, человечество нужно выжечь дотла. Люди хотят только одного: порядка. Им нужен хлеб в печи, безопасная дорога до рынка и иллюзия того, что их жизнь имеет смысл. А этот смысл держится на великой, благословенной Лжи.
Зеркало Маттео
— Ты пришел за архивом Маттео, — догадался Бодуэн. — Король хочет построить на этих цифрах империю, легат хочет спасти лицо курии. А чего хочешь ты?
— Я хочу уничтожить эти бумаги, — просто ответил Арно. — Маттео да Салерно был опасным безумцем. Он уподобился твоему лангрскому проповеднику Пьеру. Тот сеял правду словами и пожал костер. Этот старик собрал правду в пергаменты. Ты хоть понимаешь, что в этих гроссбухах? Там договоры баронов с сарацинскими пиратами. Там имена кардиналов, бравших взятки. Если эти книги увидят свет, Сицилия утонет в крови. Города восстанут против епископов, крестьяне начнут резать господ, начнется война всех против всех.
— И поэтому ты убиваешь? — спросил вошедший из темноты Гийом, чьи пальцы дрожали на рукояти кинжала. — Мы видели тела твоих людей в каменоломнях.
Арно даже не обернулся на оруженосца.
— Я не убиваю людей без нужды, мальчик. Я уничтожаю информацию. Я жгу архивы, где хранятся свидетельства старых предательств. Я убиваю хронистов, которые пытаются вписать в историю позорные тайны королей. Я подделываю дарственные грамоты, превращая незаконный захват земель в древнее, законное право. Я переписываю прошлое ради того, чтобы в настоящем не было войн. Маттео хотел выставить перед миром зеркало его уродства. А я разбиваю это зеркало, чтобы мир не сошел ума от собственного уродства. Ложь — это цемент, удерживающий собор человечества от падения. И я — лишь кладу этот цемент в нужное место.
Бодуэн смотрел на своего бывшего брата по оружию и видел в нем идеальное, пугающее отражение нотариуса. Маттео умирал за голые факты. Арно убивал за то, чтобы эти факты никогда не воскресли. Один верил в очищающую силу правды, другой — в спасительную силу сокрытия и забвения.
— Ты стал хуже Изарна, Арно, — глухо произнес Бодуэн. — Тот инквизитор хотя бы верил, что спасает души для Бога. Ты же не веришь ни во что.
— Я верю в тишину, — отрезал Арно, поднимаясь. — Завтра мои люди перевернут Палермо, но найдут тайник. Не вставай у меня на пути, Бодуэн. Ты уже смолчал в Лангре, позволив сжечь наивного бессеребряника, можно даже сказать праведника ради порядка. Не пытайся сейчас стать святым за счет Сицилии. Отдай мне гроссбухи, и пусть мертвые похоронят своих мертвецов. Их грехи должны быть стерты из памяти людей.
Арно растворился в ночной тишине так же бесшумно, как и пришел, оставив Бодуэна один на один с сокрушительным выбором.

Глава XIV: Из двух зол

Ночной совет
В подземелье норманнской башни, при слабом свете единственной лампады, Бодуэн и Гийом стояли перед тяжелым кованым сундуком, где лежал архив Маттео.
— Милорд… — нарушил тишину Гийом. Его голос срывался на шепот. — Что же нам делать? Король Фридрих хочет забрать эти книги, чтобы превратить закон в железные тиски разума. Папский легат готов убить за них, чтобы скрыть позор Церкви. А брат Арно… он ведь прав, милорд? Если мы отдадим эти документы толпе, начнется резня. Может, действительно… сжечь их, как просил прецептор Тома?
Бодуэн медленно провел ладонью по шершавой крышке сундука. Он вспоминал лица:
Ясный, чистый взгляд Пьера из Труа, сгорающего на костре ради Истины. Презрительную усмешку юного вальденса в караван-сарае, назвавшего рыцарей «стражниками у дверей Божьей тюрьмы». Холодные, расчетливые глаза короля Фридриха, видящего в людях лишь винтики механизма. И, наконец, Арно — бывшего искателя Грааля, ставшего апостолом Лжи.
— Если я сожгу эти книги, Гийом, — тихо произнес Бодуэн, — я сделаю именно то, чего хочет Арно. Я признаю, что Ложь правит миром, а Бог — бессилен. Я стану соучастником великого заговора молчания, который душит праведников от Лангра до Палермо.
— Но если мы откроем их, мир сгорит! — воскликнул оруженосец.
— Мир и так горит, Гийом. Он горит медленным, гнилым огнем коррупции и лицемерия. Епископ Лангра прикрывал этим огнем свою власть, Фридрих хочет зажечь свой огонь, а Арно — накрыть все колпаком тьмы. Но истина… истина не принадлежит ни королям, ни папам, ни нам.
Рыцарь решительно повернул ключ в замке сундука. Крышка со скрипом откинулась, являя свету ровные ряды пергаментов, исписанных твердой рукой Маттео да Салерно.
— Арно сказал, что ложь — это цемент собора, — Бодуэн достал верхний свиток. — Но собор, построенный на гнилом цементе, все равно рухнет, сколько бы мы ни подпирали его стены обманом. Маттео умер, чтобы оставить нам это зеркало. Мы не уничтожим его. Но и не отдадим Фридриху для его тирании.
— Куда же мы повезем их, милорд? В Палермо нам не укрыться. Арно найдет нас, его ищейки повсюду.
Бодуэн посмотрел на крошечный пергамент с арабской вязью, который передал ему умирающий нотариус.
— Здесь написаны координаты бенедиктинского скита высоко в горах Мадони, на полпути к Мессине. Туда не сунется ни легат, ни королевская гвардия. Маттео готовил это убежище годами. Мы увозим архив туда, Гийом. Мы сохраним этот меч в ножнах до тех пор, пока мир не будет готов принять правду, не превращая её в оружие массового убийства.
Побег сквозь сирокко
К полуночи Палермо накрыла настоящая буря. Сирокко взбесился, подняв тучи мелкого африканского песка, который забивался в глаза, скрипел на зубах и превращал воздух в удушливое, багровое марево. В такой темноте и хаосе рыцарь и оруженосец, ведя под уздцы двух лошадей, навьюченных тяжелыми переметными сумами, скользили по узким улицам Аль-Халисы.
Они почти добрались до южных ворот, когда из песчаной завесы перед ними соткались три фигуры в темных кафтанах. В их руках тускло поблескивали обнаженные клинки. Посередине стоял Арно. Его шрам на лице казался багровым в свете редких факелов.
— Ты все-таки выбрал сторону безумия, Бодуэн, — ветер доносил его голос сквозь завывание бури. — Ты везешь яд в горы. Ты думаешь, что спасаешь истину, но ты лишь продлеваешь агонию этого мира.
— Я спасаю свою душу, Арно! — перекрикивая бурю, ответил Бодуэн. Он выхватил свой тяжелый рыцарский меч. Сталь зловеще свистнула в воздухе. — В Лангре я смолчал, и этот пепел до сих пор у меня на зубах. Сегодня я буду говорить языком железа! Гийом, уводи коней!
— Милорд! — закричал оруженосец, но Бодуэн уже сделал шаг вперед, перекрывая собой узкий переулок.
Арно сделал легкий жест рукой, и двое его наемников бросились на рыцаря. Бодуэн действовал со страшной, механической эффективностью ветерана Крестовых походов. Первого нападавшего он встретил сокрушительным ударом щита в лицо, опрокинув на каменную мостовую, и тут же, развернувшись, отбил выпад второго, подрезав тому сухожилия на ноге.
Но Арно не был простым наемником. Он был мастером меча Ордена Храма. Его клинок молнией скользнул под подбородок Бодуэна. Рыцарь едва успел отпрянуть, почувствовав, как сталь рассекла кожу на шее.
— Ты слаб, Бодуэн! — тяжело дыша, наступал Арно, их мечи скрестились с оглушительным звоном, высекая искры в песчаной буре. — Твоя вера дает трещину, твоя совесть тянет тебя к земле! А у меня нет совести, у меня есть цель! Я защищаю покой миллионов!
— Ты защищаешь их кладбище, Арно! — сквозь стиснутые зубы выдохнул Бодуэн.
Собрав всю свою оставшуюся силу, всю ярость за сожженного Пьера, за обманутого вальденса, за умирающего Маттео, Бодуэн нанес страшный рубящий удар сверху вниз. Арно выставил блок, но тяжелый полутораручный меч рыцаря буквально смял его защиту. Клинок Арно переломился пополам, а сам архитектор забвения отлетел к стене дома, тяжело дыша и держась за сломанную ключицу.
Бодуэн стоял над ним, тяжело вздымая грудь. Песок залеплял рану на шее, кровь смешивалась с грязью. Он поднял меч для финального удара.
Арно посмотрел на острие клинка без страха. В его глазах было лишь глубокое, бесконечное разочарование.
— Убей меня… — прохрипел он. — Но Ложь ты не убьешь. Завтра Фридрих найдет новые цифры. Папа напишет новые буллы. А люди… люди все так же будут закрывать глаза, лишь бы не видеть правды.
Бодуэн медленно опустил меч.
— Я знаю, — тихо сказал рыцарь. — Но сегодня Ложь проиграла один бой. Живи, Арно. И помни, что замок Монсальват, который ты так искал, строится не из забвения, а из мужества смотреть правде в лицо.
Бодуэн повернулся и растворился в бушующем сирокко, догоняя Гийома. На рассвете они покинули Палермо, увозя «Книгу Живых и Мертвых» высоко в суровые, чистые горы Сицилии, где звезды Фридриха светили ярко, не зная человеческого обмана.


Глава XV: Дорога в Мадони

Ночлег у границы миров

Они покинули прибрежную долину Палермо, когда сирокко наконец утих, оставив на листьях олив и камнях дорог тонкий слой красной африканской пыли. Дорога на Мессину вела их вверх, в суровое сердце горного хребта Мадони. Пышная, лукавая роскошь столицы Фридриха осталась внизу, сменившись серыми утесами, редкими пастушьими хижинами и пронзительным, чистым воздухом, в котором не пахло ни гниющими цитрусами, ни пеплом.
Тяжелые переметные сумы с гроссбухами Маттео да Салерно мерно покачивались на крупе вьючной лошади. Бодуэн ехал впереди, погруженный в мрачное молчание. Рана на шее, оставленная обломком меча Арно, горела под кожаным воротником, но куда сильнее его жгла мысль о том, что он оставил своего бывшего брата по оружию живым, зная, что тот продолжит свою невидимую войну против памяти человечества.
Они остановились на ночлег в полуразрушенной пастушечьей кошаре. Гийом молча развел небольшой костер из сухих ветвей дикого дрока. Оруженосец двигался как-то иначе — исчезла былая суетливость, юношеская готовность заглядывать в глаза рыцарю, ловя каждое слово. Его лицо, осунувшееся от долгой скачки и покрытое слоем дорожной пыли, казалось старше.
Когда пламя разгорелось, осветив грубые каменные стены, Гийом не принялся, как обычно, чистить оружие Бодуэна. Он сел напротив рыцаря, обхватив колени руками, и долго смотрел на огонь.
— Милорд, — тихо нарушил тишину юноша. Его голос больше не ломался, в нем появилась твердость, отрезвленная увиденным. — Тот парень в караван-сарае… племянник суконщика Пьера. Он ведь сказал, что мы — стражники у дверей Божьей тюрьмы.
Бодуэн тяжело вздохнул, подбрасывая ветку в костер.
— Он был ослеплен горем, Гийом. Он молод. Он не понимает, что если разрушить эти стены, кровь зальет всю Сицилию. Мы везем эти книги, чтобы спасти…
— Спасти кого? — перебил его Гийом. Это дерзкое, неслыханное прежде нарушение рыцарского этикета заставило Бодуэна поднять глаза.
Оруженосец смотрел на него в упор. В его глазах не было бунта или злобы — только глубокая, мучительная жажда понять.
 — В Лангре вы говорили мне, что порядок удерживает мир от падения во тьму, — неторопливо, словно взвешивая каждое слово, произнес Гийом. — И мы смолчали, когда жгли честного человека. В Палермо король Фридрих сказал, что порядок — это чистый расчет, ради которого можно пролить море крови, и мы согласились, что он мудр. Брат Арно пришел с ножом и сказал, что порядок — это Ложь, цементирующая стены собора, и нужно сжечь все книги мира, чтобы люди спали спокойно. Все они — папа, король, инквизитор, тамплиер — все говорят о порядке и мире. Но скажите мне, милорд… Если все они лгут, убивают и прячут истину ради этого "мира", то чем тогда наш мир отличается от большой, охраняемой тюрьмы? И какая разница узнику, кто его надзиратель — глупый епископ или мудрый король, если окна все равно заколочены?
Бодуэн молчал. Каждое слово оруженосца било точно в цель, разрушая последние баррикады его внутренней защиты. Тот самый закон "государственной необходимости", который рыцарь годами выстраивал в своей голове, чтобы оправдать компромиссы со своей совестью, теперь выглядел жалко перед лицом того, кто прощался со своей юностью.
— Ты думаешь, мне легко, мальчик? — глухо отозвался Бодуэн, касаясь ладонью раны на шее. — Я видел, как рушатся королевства, когда исчезает закон. Я видел Иерусалим, захваченный неверными из-за раздоров наших баронов. Порядок, законы — это единственное, что у нас есть.
— Нет, милорд, — Гийом покачал головой — Порядок — это то, что есть у "них". У тех, кто сидит на тронах и епископских кафедрах. Они строят свои замки из нашего страха и невежества. Но если цена этого порядка — пепел Пьера, кровь Маттео и цементирующая ложь Арно, то этот собор уже проклят. Вы учили меня, что рыцарь защищает слабых. Но как мы можем защитить их, если мы сами помогаем тиранам скрывать зеркало их уродства?
Юноша поднялся, подошел к вьючной лошади и коснулся тяжелой кожаной сумы, где покоился архив Маттео.
— Мы прячем эти книги в горах, потому что боимся пожара. Но может быть, Сицилии как раз и нужен этот пожар? Может быть, людям пора узнать, кто ими правит, чтобы они наконец смогли выйти из этой тюрьмы, пусть даже через руины?

Зеркальный переворот

Этой ночью Бодуэн не мог уснуть. Он смотрел на спящего Гийома и понимал, что произошло нечто необратимое. Его верный оруженосец, который еще месяц назад в Шампани испуганно крестился при слове "ересь" и ловил каждое слово своего господина, теперь сам стал его судьей.
Роли поменялись. Бодуэн, ветеран десятков битв, умудренный опытом рыцарь, оказался трусом, цепляющимся за привычные догмы и иллюзию безопасности. А Гийом, не знавший запаха настоящей войны, обладал тем самым чистым, бескомпромиссным мужеством, которое Бодуэн потерял где-то между стенами Акры и судейской скамьей в Лангре.
Когда первые лучи солнца окрасили серые пики Мадони в нежно-розовый цвет, Бодуэн подошел к сундуку. Он достал свой белый плащ с красным крестом, который все это время вез на дне поклажи. Ткань была помятой, покрытой пылью двух провинций.
Он долго смотрел на красный крест. Символ искупления. Символ жертвы.
— Гийом, — позвал рыцарь.
Оруженосец открыл глаза и поднялся.
Бодуэн не стал надевать плащ на себя. Он медленно сложил его и протянул юноше.
— В Лангре я сказал тебе, что порядок удерживает мир, — тихо произнес Бодуэн, глядя в глаза своей ожившей совести. — Я ошибался. Мир удерживает не порядок. Мир удерживают те, кто способен задавать вопросы, которые ты задал мне вчера у костра. Те, кто отказывается жить в тюрьме, даже если она построена из чистого золота разума Фридриха.
Рыцарь сделал паузу, его голос слегка дрогнул:
— Ты больше не мой оруженосец, Гийом. На этой дороге ты стал моей совестью. Возьми этот плащ. Я не прошу тебя надевать его сейчас — мы оба знаем, что Орден увяз в этой лжи по самую рукоять меча. Но храни его. Как напоминание о том, что когда-нибудь нам придется открыть этот сундук и показать миру его зеркало. Не ради бунта, и не ради короля. А ради того, чтобы тюрьма снова стала просто землей, по которой ходят свободные люди.

Гийом принял сложенный белый плащ. Его пальцы сжались на грубой ткани. Он не произнес ответных клятв, но его взгляд стал спокойным и глубоким, как само горное небо над их головами.

Они двинулись дальше в горы. Впереди был бенедиктинский скит, убежище для книг покойного нотариуса. Архив Маттео да Салерно оставался скрыт от мира, но теперь у этой опасной истины появился новый, самый надежный страж — юноша, который посмел усомниться в благословенной Лжи ради настоящей свободы.


Глава XVI: Зеркало без рамы

Двадцать лет в тишине

Прошло больше двадцати лет. Сицилийское солнце по-прежнему выжигало склоны гор Мадони, но мир внизу изменился до неузнаваемости. Король Фридрих II, когда-то шестнадцатилетний скептик из дворца Фавара, прожил бурную жизнь, трижды был отлучен от церкви, воевал с папами, построил свою математически выверенную империю и наконец умер, оставив Сицилию в огне новой междоусобицы. Брат Арно сгорел в лихорадке в каком-то безвестном порту, до последнего дня уничтожая хроники и письма, но так и не сумев склеить разбитый собор человечества своей благословенной ложью.
Все эти годы в бенедиктинском скиту Святого Иоанна, затерянном среди серых скал, жили двое.
Бодуэн превратился в глубокого старика. Его волосы стали белыми как лунь, шрам на шее побелел, а руки, некогда сжимавшие полутораручный меч, теперь были покрыты узловатыми венами и мозолями от монастырской мотыги. Рядом с ним был Гийом — зрелый, сильный мужчина с тихим взглядом, на чьих плечах теперь лежал тот самый белый плащ, который старый рыцарь отдал ему когда-то у горного костра.
О пресловутом "Архиве Маттео да Салерно" внизу слагали легенды. Беглые бароны, папские шпионы и новые королевские наместники шептались в тавернах Палермо и Мессины, что в горах Мадони спрятана "Книга Живых и Мертвых" — великий чернокнижный гримуар или тайный план, способный в одночасье уничтожить Ватикан или возвести на престол нового владыку мира. Каждый верил, что там лежит ключ к абсолютной власти.
И вот, в один из тихих вечеров, когда долина внизу подернулась сиреневой дымкой, Бодуэн понял, что его время  в этом мире исходит.
— Пора, Гийом, — тихо сказал старик, сидя на каменном уступе. — Принеси сундук. Мир внизу снова режет друг друга во имя "чистоты веры" и "блага государства".  Давай посмотрим на этот меч, который мы хранили в ножнах двадцать лет.

Великая пустота заговора

Гийом принес тяжелый, окованный потемневшим железом сундук, ключи от которого Маттео перед смертью отдал им в порту Палермо. Замок поддался не сразу, издав жалобный, ржавый скрежет. Крышка откинулась. Внутри лежали сотни пергаментов. Они не пахли магией или великими тайнами — только сухой бенедиктинской плесенью, старыми чернилами и пылью. Бодуэн дрожащими пальцами достал первый свиток. Это были записи Маттео за 1202 год. За ним — второй, третий. Гийом зажег масляную лампаду и принялся читать вслух, бережно разворачивая хрупкие листы. Они читали всю ночь. И чем дальше продвигался архив, тем тяжелее становилась тишина в келье.
Не было никакого Великого Заговора. Не было тайного ордена сатанистов, не было глобального плана папской курии по продаже Сицилии пиратам, не было дьявольского умысла баронов.
Там были лишь тысячи мелких, серых, удушающих свидетельств обычной человеческой слабости:
Епископ Агридженто взял тридцать золотых монет у сарацинского купца, чтобы закрыть глаза на постройку склада, и потратил их на покупку шелковых чулок для своей племянницы.
Уважаемый каноник из Лангра, тот самый, что улюлюкал на костре Пьера, тайно переписывался с сицилийским бароном, прося прислать ему хорошего повара-мусульманина, ибо местная кухня казалась ему пресной. Немецкий наемник, клявшийся в верности Фридриху, взял мелкую взятку от папского легата просто потому, что ему нечем было заплатить за лечение захромавшей кобылы. Десятки чиновников, судей, рыцарей и монахов предавали, лгали, подделывали подписи и брали мзду не ради разрушения мира, а ради мелкой выгоды, из страха, из лени, из банального желания сытно жрать и уберечь свою шкуру. Существовала лишь обычная, голая, ничем не прикрытая человеческая природа.
Гийом опустил последний пергамент на колени. Его лицо выражало полное оцепенение.
— Это все?.. — прошептал он, глядя на горы свитков. — Двадцать лет… Столько смертей. Маттео погиб. Арно убивал. Люди Фридриха и Папы резали друг друга в каменоломнях ради… ради этого? Здесь нет никакой великой тайны, милорд. Здесь просто… грязь. Обычная, повседневная грязь.
Бодуэн тихо, хрипло рассмеялся, и в этом смехе не было горечи — только бесконечное, очищающее облегчение мудреца, который наконец дошел до конца лабиринта.
— Маттео не лгал, Гийом, — старик коснулся пожелтевшего листа. — Перед смертью он сказал: "Мои книги — это зеркало их уродства". Мы-то с тобой, по своей гордыне, думали, что уродство — это огромный, величественный дракон, заговор великих тиранов. А уродство оказалось мелкими вшами на теле человечества. Нет правых. Ни с одной стороны. Церковь продажна, государство безжалостно, еретики слепы, а бароны жадны. Ни одна сторона не чиста.

Единственная цитадель

Гийом поднялся, взволнованно меряя шагами келью. Белый плащ зашуршал по каменным плитам.
— Но как же тогда жить, Бодуэн? — в голосе Гийома снова послышались нотки того юноши из Шампани, который искал твердую почву под ногами. — Если нет чистой стороны, за которую стоит обнажить меч? Если институты мертвы, если авторитеты лгут, если даже наши собственные прежние убеждения о "порядке" оказались пустышкой? Как сохранить честь и милосердие в мире, где все запятнаны?
Бодуэн поднял голову. Его глаза, когда-то видевшие грохот битв под Акрой и дым лангрского костра, теперь лучились удивительным, тихим светом. В этот момент он перестал быть солдатом Ордена. Он стал по-настоящему свободным человеком.
— Именно в этом и заключается наше главное испытание, Гийом, — мягко произнес старый рыцарь. — Пока ты думаешь, что защищаешь "чистую Церковь" или "праведное государство", твоя честь не принадлежит тебе. Ты просто наемник на службе у чужой иллюзии. Но когда ты видишь, что мир вокруг — это сделка между ворами, и у тебя не остается ни одного внешнего авторитета… вот тогда и начинается твое истинное рыцарство.
Старик указал пальцем на грудь Гийома, туда, где под белым плащом билось сердце:
— Когда рушатся все стены, твоей единственной цитаделью остается твоя собственная совесть. Ты сохраняешь милосердие не потому, что Папа обещал тебе рай, и не потому, что король Фридрих написал хороший закон. Ты подаешь хлеб нищему и закрываешь собой слабого просто потому, что "ты сам" отказываешься множить уродство этого мира. Твоя честь — это не верность Ордену. Это верность Спасителю внутри тебя, даже если весь остальной мир Его забыл.
Бодуэн поднялся, опираясь на плечо Гийома, и подошел к окну. Над горами Мадони вставало солнце — огромное, чистое, безразличное к мелким реестрам Маттео да Салерно.
— Что нам делать с архивом, милорд? — спросил Гийом. — Сжечь?
— Нет, — Бодуэн покачал головой. — Оставь его здесь. Пусть лежит. Если мы отдадим его вниз — они сделают из этих мелких грехов новое оружие, чтобы убивать друг друга. Если сожжем — уподобимся Арно. Пусть это зеркало стоит в темноте. Тот, кто по-настоящему захочет увидеть правду, найдет дорогу в эти горы. А мы с тобой… мы выполнили свой долг. Мы сохранили главное. Мы не дали этой грязи проникнуть в наши души.
Старый рыцарь Бодуэн улыбнулся первому лучу солнца. Осадок лангрского греха, пепел Пьера из Труа, который двадцать лет горчил у него на зубах, наконец-то исчез, уступив место вечному, прозрачному горному воздуху. Он закрыл глаза, зная, что оставляет миру не грозное оружие истины, а человека, который научился быть милосердным без всяких приказов.