Классовый трэш

Гегемония пролетариата — руководящая роль пролетариата в союзе классов,социальных слоев и групп, объединенных общими интересами.


Книга, конечно, лучший советчик, особенно, если она называется «Домоводство» и выпущена в 1957 году в «Лениздате». В ней можно было найти ответ даже на вопрос как избавиться от ржавчины, которая разрушает металл, делая его хрупким. Но тут же рядом была инструкция, как закалить сталь без всякой инженерии, а лишь только в пламени классовой борьбы. Были личности, которые утверждали, что это применимо в настоящее время, так как народ, который периодически не возвращается в свое прошлое, не шагает в светлое будущее. И эту липкую жвачку человечество не может выплюнуть еще со времен Платона.

***
Мне довелось быть знакомым с одним из ярких современных сторонников учения о классовой борьбе. У него главным лозунгом было «завсегда среди нас враг скрывается». Вдобавок к этому он постоянно повторял одно и то же:

— Человек — это отношение к собственности и ничто другое! Все же остальное — лишь проявления буржуазной морали.

Упражняться в этих измышлениях у него было две причины. Первая — его звали Владимир Ильич. Вторая — по слухам, он окончил региональную партийную школу, там вероятно и подхватил этот вирус. Владимир Ильич жил вроде как бобылем и трудился делопроизводителем в загсе. Его беспокоило буквально все — от сохранения и увековечивания памяти героев-пионеров до судьбы атомного ледокола «Ленин», который определили на вечный прикол. Он был воином-одиночкой, но совсем не Дон Кихотом Ламанчским. Скорее, как главный персонаж советского шедеврального романа «И один в поле воин», выпущенного в тот же год, что и книга по домоводству.

У нашего героя полем брани была современная действительность, которая, по его мнению, нуждалась в кардинальных классовых чистках. В этом он вдохновлялся выдвинутыми товарищем Сталиным лозунгами об обострении классовой борьбы как ключевом элементе продвижения к истинному социализму. Владимир Ильич посещал все литературные и около того собрания. А также все политические сборища с любой повесткой и, надо сказать, везде имел успех. Раскрывая причины социального неравенства и нужды, он пытался возбуждать у людей классовое самосознание и ненависть к современным буржуям.

***
Возраста он был далеко уже не среднего, а вот ростом ближе к среднему. С волосами жидкими, но всегда аккуратно зачесанными назад, аж до затылка. Его лицо было союзно бровями, а третичный покров на щеках и подбородке был природно слаб и отдавал рыжиной. Все это выдавало в нем натуру страстную и артистичную, готовую сыграть любые пылкие и скандальные роли. Так выглядел герой-революционер того времени. Только фамилия у него была совсем несозвучна облику и незаурядным ораторским способностям. Фамилия была Бре;хло. И хотя он представлялся, всегда отчетливо ставя ударение на первый слог, получалось не очень.

Когда-то Петр I разделил российское общество на 14 классов, но никакого пролетариата там не учитывалось. По заключению Владимира Ильича, это и помешало стабильно развиваться обществу. А как? Если жены низших чинов теперь должны были пропускать вперед жен высших чинов! Зато Маркс уже совсем произвольно разделил общество на классы, заявив, что прогресс развития человечества и состоит в борьбе этих классов между собой. Бре;хло себя считал наследником пролетарских традиций и уверенно завоевывал политические очки, призывая реанимировать систему лагерей, куда надо отправлять всех нынешних эксплуататоров. Вернуть все отнятое у народа и опять поделить — только теперь по справедливости. Но понятие справедливости он, похоже, сам не понимал, не видя разницы между справедливостью, честностью и поровну.

Вот таким мне представлялся этот гуманитарий, когда мы однажды познакомились на крохотном митинге, где я оказался совершенно случайно. Митинг тот был организован по поводу столетнего юбилея со дня рождения верного сына советского народа и коммунистической партии Л.И. Брежнева.

Я тогда еще не числился в ряду эксплуататоров народного труда, и потому Бре;хло разговорился со мной не как с классовым врагом, а как с понимающим. А на том собрании он ловко захватил внимание рассказом о перспективах создания пролетарского суда. И звучало все это зычно, хотя не совсем понятно по сути. Но то было не главное. Главным было впечатление о масштабах предстоящих боев за самое светлое будущее.

***
Долго ли, коротко, но к началу выборной кампании он уже имел свой электорат, которым и был выдвинут в Законодательное собрание, и из делопроизводителя загса стал современным законотворцем. Бре;хло был не партийным и не фракционным депутатом, но был инициативным настолько, что его коллеги-депутаты не могли к этому привыкнуть.

Он стал стремиться в попечители региональной системы исполнения наказаний, которая имела федеральное подчинение, хотя у нее было много местных трудностей. Система исправительных лагерей в этом регионе была весьма значительной по количеству контингента. Выбивая от регионального бюджета дополнительные средства для их содержания, он не собирался их подкармливать или усиленно лечить.
Он имел для себя очень определенные цели, которые были оформлены из его собственного понимания обострения классовой борьбы на современном этапе. Он делал попытки реформировать пенитенциарную систему, которая должна быть готова к новым политическим реалиям, а что такие наступят, он ни на грамм не сомневался. В своих теоретических измышлениях он обосновывал необходимость исполнять только один режим содержания — это карательный. Ничего другого эксплуататоры народа и не заслуживают.

От имени Законодательного собрания и за счет средств бюджета он заказал проект глобальной реконструкции всех региональных зон. Главной задачей этой реконструкции должно быть увеличение в разы койко-мест. Он рассчитывал перенести все свои планы на федеральный уровень. Бре;хло не скрывал своих амбиций стать членом нижней палаты парламента. Всех, кто как-то противился его идеям, он публично объявлял своим классовым врагом, что часто выливалось в разбирательства, в том числе и судебные. Все это работало на имидж Бре;хло.

Он добыл себе командировочное удостоверение с печатями Заксобрания в самый злой исправительный трудовой лагерь. Свои полномочия он представил мандатом от власти, и назвался комиссаром. Зэков натолкали битком в старый барачный актовый зал без окон и плохо освещенный. Те были нарочито угрюмые и встретили его ясно, что не с овациями. Но весь их безразличный вид растаял, когда он начал рассказывать о близости уголовников к пролетариату. И не только по босяцкому происхождению, но и в том, что они, как пролетариат, — жертвы плохого строя. И как только строй изменится, само понятие «уголовное преследование» исчезнет.

При этих словах два первых ряда, где сидело лагерное начальство и близкие им персоны, начали озираться по сторонам, а лагерный контингент возбужденно загудел. Где-то даже пытались закурить. Но учитывая, что фигура народного избранника неприкосновенна, все продолжилось в мирном русле. Потом был маленький концерт, и Бре;хло хорошо запомнил одного исполнителя, которого начальник почему-то назвал иконой стиля. Но только вот эта икона вместо «Подмосковных вечеров» со страстью запела «Мурку», за что ему пообещали изолятор, а контингент хлопал.

Бре;хло эти овации принял на свой счет и расчувствовался, ощутив в зале волну пролетарского самосознания. Последнее, что он выкрикнул
в зал:

— Эксплуататоров к ответу!

***
Прошел еще год. В голове теоретика и практика оформилось новое видение блеска и нищеты современного мира — жестокого и переменчивого. И он сотворил собственные измышления о богатом, но честном пролетариате. И все пролетарское богатство должно быть сосредоточено в его руках — вождя и гаранта. И это, конечно же, не будет партийной кассой, это будет «общак». И он начал отжимать эти богатства любыми методами и любыми чужими руками. Как-то вроде сам по себе у него появился личный транспорт с водителем, охрана и обслуга, а в помощницы себе он взял самую энергичную барышню из услуг досуга, куда регулярно заглядывал вместе со своими единомышленниками.

Бре;хло собирал средства и силы на покорение новых политических олимпов. В этом революционном трэше бывший делопроизводитель загса быстро освоился, не забывая всех противившихся ему объявлять классовыми врагами, которым он предсказывал упокоение на тех самых койко-местах в лагере. О лагерях он не забывал, получая оттуда письма. Никогда не ленился и всегда лично и подробно отписывался. А если не мог выполнить какую-то просьбу, то ссылался на происки классовых врагов. В таком же ключе он общался и со своими выборщиками, которых не становилось меньше. С каким напором он толкал свои речи, с тем же занялся и стяжательством. Он не был никому ни подотчетен, ни обязан. А народ в нем видел лидера — доброго и справедливого правдоруба.

Вот в то самое время он добрался и до меня, предполагая, что от его предложения я не смогу отказаться, но я отказался. То, что он предлагал, было чисто политической аферой. К тому времени я стал судовладельцем, и Бре;хло вздумал мой сухогруз с красивым именем «Сингирь» переименовать в «Карл Маркс». Под это переименование он обещал собрать большую кучу денег. Я ответил нет, и сразу почувствовал, что стал его классовым врагом. В связи с этим выслушал много тезисов о грядущих испытаниях таких как я — равнодушных к воле пролетариата. А в Заксобрании считали дни, когда закончится время его полномочий. Да и у прокурорских к этому времени накопилось много вопросов. Исполнительная власть старалась не замечать его художеств. Никто не хотел прослыть классовым врагом пролетариата. Это, конечно, было не совсем удобоваримо и отдавало каким-то жутким историческим реализмом.

Одна молодая журналистка пыталась было публично озвучить противоречия в теории и практике Бре;хло, но только вот быстро угомонилась. Ее нашли в подворотне с пробитой булыжником головой. На Бре;хло указывало только то, что девушка была убита булыжником, а всем известно, что именно булыжник — оружие пролетариата. Однако такое в свое время могла предъявить царская охранка, но никак не нынешние правоохранители. Но из уст той погибшей девушки успело прозвучать слово «фашист», что взбудоражило общественное мнение, но не его самого. В те дни просочилась информация, что он планирует баллотироваться в губернаторы, а это означало только одно — медлить было нельзя.

***
В полном понимании, у Бре;хло не было депутатской неприкосновенности, которая предоставляет защиту от уголовного или административного преследования за высказывания в качестве законотворца. Но на него распространялась совокупность правовых норм, устанавливающих особый порядок привлечения депутата к уголовной или административной ответственности. И чтобы все эти нормы соблюсти, нужно было время. В это самое время пехотный пролетариат всеми силами пытался сохранить и укрепить статус своего предводителя.

Митинги происходили практически ежедневно, прямо у постамента памятника вождю всего мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина. И сразу было непонятно, от какого Владимира Ильича митингующие требовали убрать грязные буржуазные лапы.
Сам Бре;хло неизменно присутствовал на каждом митинге, украшенный красной гвоздикой в петлице. Его единомышленники откуда-то прикатили фанерный броневик и сделали из него трибуну, с которой Бре;хло выдавал с напором и без пауз тезисы. Народ собирался, как на модный аттракцион. К тому же в сумерках там запускали осветительные ракеты. Бре;хло был уверен в своей неуязвимости и все происходящее воспринимал как пролог к губернаторским выборам. Но, увы, его взяли под лопатки с броневика, и не случилось ни драки, ни перестрелки.

Его бывшие соратники, перебивая друг друга, давали показания следствию. Те, кого они приглашали, сами писали доносы. Особо старалась его помощница из досуга, которая написала длинное и жалобное заявление, как тот злодей принуждал ее к сожительству, да еще и в извращенной форме. А когда на нее надавили, она показала место, где Бре;хло прятал деньги. Денег оказалось много, как и золота, и украшений с квартирных краж. Его причастность к убийству журналистки доказать не удалось. К суду уже не пришли пролетарские сторонники, пришел лишь старик-батюшка в полном облачении. Он размахивал кадилом и что-то тихо читал из маленькой книжки. Возможно, пытался призвать к покаянию.

Судили Бре;хло совсем не как русских революционеров, например, Александра Ульянова, или П.П. Шмидта в 1906 году. И тот, и другой по приговору суда были казнены. Бре;хло в судебной клетке выглядел как кукольный персонаж с потешно сросшимися бровями. Куда-то подевалось его пролетарское ораторское искусство. Он прокурора называл «ваше благородие», а судью — матушкой-заступницей. На оглашении приговора мужчина плакал и швыркал носом как-то совсем не по-революционному.

***
То ли по воле небес, то ли в результате дел человеческих, но Бре;хло по приговору суда привезли отбывать наказание в тот самый злой лагерь, где он когда-то говорил о всепрощении и пролетарской солидарности. Это был холодный осенний день с мелким дождем и стаей воробьев, которая расселась на лагерной колючке, не проявляя ни солидарности, ни сочувствия. Его вели по отсыпанной свежей щебенкой дорожке, где камешки были такими острыми, что ощущались через тонкую подошву совсем еще летних туфель. На вахте в деревянных рамочках по стенам, окрашенным шаровой краской, висели различные правила и инструкции, и пахло по-казенному: то ли плесенью, то ли гнилым тряпьем. С вахты по железной лестнице его повели на второй этаж — в «кумовскую». Там сидел тот самый майор, который с ним когда-то подобострастно ручкался, когда Бре;хло комиссарил. В этот раз обошлось без рукопожатий. Майор держал в зубах дымящуюся папиросу и, как-то по-солдатски затягиваясь, сказал неожиданно звонким голосом:

— Вот и свиделись, пан экс-депутат.

Эта фраза прозвучала явно торжествующе. Он продолжил, уже не звонким, а дребезжащим голосом:

— Я долго тогда мучился вашим докладом, как мучаются животом от сухомятки, пытаясь отделить мух от котлет, но, честно, у меня не очень и получилось. И вот теперь мы вместе. Я верю, что это для вашей же пользы.

И он задребезжал о положительном опыте, который обретается, когда правильно ведешь себя в этом учреждении. Не забыл дать определение, что правильная гражданская позиция — это во всем, всегда, и в срок исполнять приказы и рекомендации руководства. И уже на выходе он спросил, хихикая, настоящая у него фамилия или конспиративный псевдоним, как у большинства русских революционеров. И тут стало понятно, что никто не будет делать ударение на первый слог. Быть ему тут брехлом, а то и кем похуже.

Потом его переодели и повели в отряд, то бишь в жилой барак. В сапогах он не чувствовал острой щебенки. Если бы не «холопка» на два размера больше, которая постоянно сползала на уши, можно было представить, что он вживается в образ.
В отряде никого не было, кроме дневального, который отрядил его на то самое койко-место, которое занимало так много места в его политическом трэше. А когда отряд вернулся с работы, его, вроде как, и не заметили. Потом был ужин из овсяной каши с маргарином и чай с сухарями.

После этого всех погнали в актовый зал, чтобы напомнить, что сегодня — 7 ноября. Праздник, который долго называли Великой Пролетарской Революцией. Сначала «кум» дребезжащим голосом читал доклад, который был каким-то бессмысленным и малокровным, а потом — художественная самодеятельность в кирзачах и телогрейках. После опять с баяном вышла икона стиля и на сей раз исполнила «Подмосковные вечера». Потом была вечерняя поверка, и его выкрикнули как Брехло;, что несколько оживило барачный пролетариат. Ведь жизнь пролетариата, если даже она барачная, — это тоже жизнь, и, как Бре;хло помнилось, это тоже было в той книге по домоводству.