Зараза доносительства

Опубликован в «Антологии русской прозы 2025».


Хочу поведать о событиях и людях, которые мне когда-то казались, может, даже не совсем реальными. Теперь мне все это представляется имеющим свое мизерное право мелькнуть в общем объеме памяти о пережитом. В этом сбивчивом и, возможно, малоубедительном рассказе чаще всего моим аргументом будет «я не знаю и знать не могу». Вот из этого «не знаю» постараюсь что-то скроить о времени далеком и теперь почти былинном. 

***
Наши чудо-домики были налеплены по обе стороны грязевого ручья, маршрут к которому избрала сама природа. Она, владычица, и подумать не могла, что тут будут селиться люди, объявившие себя венцом творения. По проулку во время дождя вода стекала именно туда, куда и должна: вниз, в самое логово оврага. Но если дождей не было, проулок все равно был грязный и скользкий, какой бывает мокрая глина. Но она же, пересохнув, превращалась в камень. По обе стороны этого кривого русла и слеплен был наш жилмассив. На одном из его изгибов был выступ, похожий на зуб, сколоченный из старых досок, давно потерявших вид дерева, — «листвянки». Еще до моего рождения, вероятно, это был сарай или катух, как кликали здесь подобные сооружения. Он был размером приблизительно три на три метра, с дверью и маленьким потрескавшимся оконцем. Но вот если когда-то это был катух, то уже в мою бытность там, по разговорам, жил человек, прозванный Чапаем, вроде как от того, что воевал в героической дивизии Василия Ивановича. Сколько в этом катухе Чапай зим пережил, я опять же не знаю. Но к тому времени, когда я научился сносно читать, его ни разу не видел, только следы на снегу. Но, честно скажу, один раз подслушал, притаившись у шевелящихся от сквозняков тонких дверей. Голос его был слабым и старческим, и, как мне показалось, он пел. И мне даже слова удалось разобрать.

Звучало это так:

— Прощай, отчий край,
Ты нас вспоминай,
Прощай, милый взгляд,
Не все из нас придут назад!

Взрослые об этом человеке разговоров не вели, а на наши любопытные вопросы особо не отвечали — Чапай он и есть Чапай. Он, верно, как безродная собака, в пургу забился в угол, где и остался жить. И когда едкая струйка дыма поднималась из ржавой трубы, это значило, что он жил, ни с кем не общаясь и ничего не прося. А еще я знал, что сердобольные татары — ссыльные — кинули ему от себя проводок, и за мутным стеклом иногда можно было видеть тусклый, вполнакала свет лампочки.
 
Весной перестала труба чадить, и тлеющая лампочка больше не светила за мутным стеклом. Первыми забеспокоились татары, чья собака стала жутко выть под теми самыми дверями. Оповестили участкового. Он приехал на мотоцикле и плотника, давно не бритого, привез. В понятые татар не взяли: они вроде как были ущемленные в правах, взяли моих родителей. Они не напрашивались, но оказались под рукой. Под рукой оказался и ломик, но его применять не пришлось.

Дверь открылась от легкого пинка. Мы, пацанва, висели на заборе и потому ничего видеть не смогли. Плотник умчался гонцом и вскоре задним ходом по грязи проулка прокрался бортовой газик, в кузове которого мелькали два мужика запойного вида. Они вытащили из катуха что-то, завернутое в тряпье и на раз-два закинули в кузов. Потом вышел участковый, волоча за собой рогожный мешок. Засунул его в люльку мотоцикла, а потом принялся по три штуки за раз таскать какие-то бутылки и пристраивать их рядом с мешком. Бутылок было много, наверное, штук 15. На этом вся процедура и закончилась. Дверь заколотили двумя гвоздями и уехали, выпустив зловонный дым. Понятно, что на эти квадратные метры претендовать никто не станет, потому и дело закрыто.

Мой же отец, большой шельмец, утянул-таки одну из бутылок с надписью «Денатурат». Предназначение этого вещества мне было непонятно, но уже на следующий день я разобрался что есть что. Вечером у нас собралась батина компания, они быстро выпили бутылку водки местного разлива и теперь, крутя в руках бутылку денатурата, рассуждали.

Самый зрячий прочел на этикетке, что это продукт МППТ РСФСР — РОСГЛАВСПИРТ, крепость — 82 %, объем — 0,5 л. Прочитанное как-то их ободрило. Второй убедительно рассказал, что если даже Чапай грязными тряпками очищал денатурат и употреблял его, то с их возможностями можно выдать экстра-продукт. А мой отец поставил бутылку на подоконник и напомнил собеседникам, где сейчас Чапай, добавив при этом, что у них еще есть деньги на один пузырь. С этим они и ушли. Но денатурат все же каким-то таинственным образом исчез с подоконника.
 
Когда сердобольные татары смотали свой провод, что тянулся вдоль забора, мы окончательно поняли, что катух никому не нужен, кроме нас. Он мог быть идеальным штабом и нашей личной территорией. А те два гвоздя, которыми была забита дверь, для нас были сущим пустяком, и этим летом мы туда проникли. То, что я тогда увидел своими детскими глазами, сейчас мне представляется совсем по-иному. Это была не камера грешника и, конечно, не келья святого, это было что-то не о жизни и смерти, а совсем побочное, как зазеркалье. Не знаю, что сгрузил в свою люльку участковый, но пауков и крыс точно оставил. Кроме этого, была еще большая кружка и что-то вроде печки — ржавой бочки, а также с десяток пустых бутылок из-под того же денатурата. Над всем царила лежанка, а на ней — куча тряпья. Пауков и крыс, понятно, стыдно было бояться, и мы начали наводить штабной порядок.

И тут Сява что-то нашарил в куче тряпья: это было ружье, очень старое. Но то, что оно уверенно щелкало, придавало нам бодрости. Еще пошарились и нашли дюжину латунных гильз того же калибра. Это был просто подарок! У нас тут же созрел план как все это использовать. От радости мы даже исполнили ритуальный танец команчей. Потоптавшись, я вдруг заметил на стене, возможно в изголовье, нечто в рамке. Я снял это и бесправно присвоил, и все лишь потому, что ни у кого к этому предмету не возникло интереса. Кто-то приволок старый навесной замок. Мы стали его к двери мастерить, также надеясь уломать сердобольных татар на лампочку. Замок получился как-то не очень, зато на двери написали зубной пастой слово «штаб». Потом все пошли в овраг чинить ружье, а меня загнали домой читать то, что на лето задали в школе. Скажу, отступив, что возможно именно эта родительская тирания, а ничем иным я это не считал, позволила мне вырваться из очерченного мне судьбой круга, где принято быть примитивным и мало эмоциональным.

Этим летом кроме утомительных походов на озеро за гальянами у нас появилось новое развлечение — загонная охота, благо дичи прямо под носом на нашей мари было предостаточно. И дичь эта была настоящая и вполне съедобная: Сяве удалось у отца украсть жменю медных капсюлей, а вот до пороха и дроби нам дотянуться не получилось. Но выход нашелся. Спички по одной копейке за коробку нам в магазине не продавали по причине возраста, но мы изыскали всякие способы и накупили их на целый рубль!

А потом сидели, крошили спичечные головки в нутро гильзы и снарядили пять зарядов. Вместо дроби нарубили гвоздей и были готовы. На мари гнездилось большое разнообразие птиц, но были и перелетные, которые налетали пожрать прошлогодней клюквы да закусить яйцами жаворонков и трясогузок. Размера они были огромного, с кривыми сабельными клювами. Они-то и были нашей целью. Сява, как первооткрыватель ружья, ложился в грязь между кочками, а мы гнали добычу на него. Те нас совсем не боялись и лениво взлетали, не подымаясь выше трех метров. Вот их мы и гнали на засаду. Фарт был на нашей стороне: с первого раза все получилось. Мы заранее предусмотрели и то, что надо будет быстро убегать, ибо на выстрел наверняка отреагируют участковый и правильные общественники. В чьем-то огороде, в картофельной ботве, мы в цинковом ведре варили шурпу и кипятили чай в одной кружке, которую утащили из штаба.

А вот со штабом оказалось все неладно. Прожила придуманная нами забава всего три дня: кто-то донес о том, что некая группа организовала непонятное убежище, и, как выразился мой папа, случился политический инцидент. Разбирать его приехал опять же участковый. Ведь если есть штаб, значит есть и организация, но у нас-то все организации, включая детские, давно созданы. Хорошо, что на участковом так и закончились эти разборки.

Вообще, хочу сказать, что участковый был хорошим и добрым человеком. Пройдут годы, из-за этой своей доброты он и примет смерть лютую. Разбирающиеся уехали, стерев надпись и повесив такой амбарный замок, что мы и не мечтали его подломить. Вот так тема штаба умерла, и остались у нас на всех алюминиевая кружка, ржавое ружье, да та открытка, на которую из нашей компании никто не претендовал. Я же ей начну заниматься через много лет, когда буду на старшем курсе исторического факультета.

Открытка эта полностью отвечала своему временному отрезку, который был обозначен в правом углу: «1912 г., Троицкая церковь». Это была фотокарточка: на фоне сторожевой будки и конных повозок стояла колокольня и само здание пятикупольной Троицкой церкви. Полное имя его было Храм Живоначальной Троицы. Он был заложен на противоположном относительно Тамбовской крепости берегу Студенца в 1641 г.
В 30-х годах этого века новые власти собор разрушили. На обороте же этой открытки милым женским почерком было написано: «Лейб-гвардии поручику В. Майбороде от сестры милосердия Л. Кумицкой». Надпись была без голубков и поцелуйчиков, видимо, не имела в себе любовного смысла, но отсюда я и начал искать того, кто был таинственным затворником в нашем проулке.

***
Василий Иванович Агапкин в своих воспоминаниях о пребывании в 1912 году в Тамбове в числе седьмого запасного кавалерийского полка в воинском звании штабс-трубача упоминает о некоем своем тезке — лейб-поручике Майбороде. Упоминает в том смысле, что тот высмеивал музу Агапкина — рыжеволосую красавицу Кумицкую, ее сентиментальные взгляды и рассуждения о равенстве и счастье. Да, она была музой композитора, которая вдохновляла его, вместе со всеобщим подъемом русского народа, в стремлении помочь православным братьям-славянам в их войне против турок. Кумицкая уехала туда сестрой милосердия, а Агапкин написал «Прощание славянки». Это словосочетание будет греть душу, пока будет существовать славянский мир. В каждой культуре, у каждой нации свои определяющие символы. У русских к таким символам относится марш «Прощание славянки». У этого марша непростая судьба: он был красным, белым и советским, но навсегда останется русским.

***
Теперь, много лет спустя, я понял, что слышал, притаившись за той дверью. Это был припев «Прощания славянки». А сейчас я рос рядом с историографией и источниковедением, искал следы жизни того человека, который в свои последние дни ублажался денатуратом, отфильтровывая его через снег и грязные тряпки.

***
Так вот, лейб-гвардии поручик, в пух и прах проигравшийся под честное слово, чтобы избежать самоубийства, нашел себе покровителей в охранке. Он начал доносить на своих сослуживцев. Если сословие, к которому поручик себя относил, имело свой кодекс чести, то его кровь была давно заражена заразой доносительства, ведь он был из рода того самого Майбороды, который в ноябре 1825 года написал донос на своего командира — полковника П. Пестеля. За столь достойный поступок он был переведен в лейб-гвардейский полк и отмечен высочайшей наградой в полторы тысячи рублей. П. Пестеля приговорили к четвертованию, но, учитывая его шесть боевых орденов, высочайше «помиловали», повесив в июле 1826 года в Петропавловской крепости.
 
А потомок этого доносчика — лейб-гвардии поручик — Первую мировую войну отсидел в окопах, приглядывая за моральным состоянием боевых братьев-офицеров. Он старался, и его старания были оценены. Вихри революции вновь его закинули на Тамбовщину, и в 1919 году он, среди прочих эсеров, терся рядом с Александром Антоновым, куда был вроде как откомандирован самим Евно Азефом. И вскоре Майборода приведет с собой группу чекистов, чтобы арестовать самого Антонова. Завяжется перестрелка, и он лично застрелит руководителя крестьянского восстания, потрясшего всю Россию. Майборода, конечно же, был замечен новой властью. Именно поэтому он будет с упоением доносить на М. Тухачевского, Иону Якира, А. Егорова. И за исключительные заслуги бывший лейб-поручик будет назначен комиссаром 99 дивизии, которой командовал А. Власов.

12 мая 1945 года Майборода донесет о месте нахождения своего командира. Власова арестуют, а 1 августа 1946 года к великой радости бывшего когда-то лейб-гвардии поручика, его повесят во дворе Бутырской тюрьмы. А Майбороду в том же году сошлют в бессрочную ссылку, с учетом заслуг и служения Русской освободительной армии. Но и тут, конечно, не без додумывания. Откуда мне знать обо всех мотивах и порывах? Больше мне ничего не попалось о жизни того благородия, а вот смерти его я был живой свидетель. И мы хоть тогда читать только научились, но уже очень хорошо понимали, что есть предательство, и кто такой доносчик. И если бы знали, то наверняка атаковали бы.

***
Этому нас никто не учил ни в семьях, ни в школе. Мы не знали ни о подвиге Христа, ни о предательстве Иуды, но внутри каждого из нас жило какое-то наследственное убеждение, что доносить на себе подобного нельзя, а предавать — собственной смерти подобно. Это убеждение формировало каждого из нас отдельно, и в то же время оформляло лицо народа, его патриотический образ. Нет греха, которого нельзя простить своей матери, как нет причин и обстоятельств, чтобы предать свою Родину.
Заразу доносительства можно сравнить с чесоточным клещом, когда организм паразита входит во взаимодействие с организмом носителя, и тут, конечно, имеет значение состояние твоего организма и степень его восприимчивости.

«И пусть всегда доносчику будет первый кнут».