Клад. Часть 3 Глава 4

Глава 4
---------------

Ангел

**
     Не сладко было на сердце, и очень тяжко на душе. Танюшенька как выбежала из кухни, и сразу
побежала сама не зная куда, нужно было найти Петеньку, к кому обратиться не знала, столь велики
хоромы, встретить бы Элвиса иль Митеньку, хоть бы кого, кому она без боязни смогла бы смотреть в
глаза. Хоть бы Макар Тимофеича столь строгенького, но так желанно поселившегося в её сердечке,
остальные же для неё, всё-же были высоки, хоть и улыбались, пожемали ручку, всё средь них не в своей
тарелочке, чувство опущенных глаз. А кухаркам-то откуда знать? Ещё хотела забежать к Юлии
Викторовне, поцеловать её ручку, прижатся к ней как к матери, так сильно было чувство к ней, доброго
сердечка.. что-то печальное в глазах, что-то чувствующее, не так как у всех, тепло души её к себе под
крылышко зовущее, бедные слёзоньки обретающие дом, где он дом? А там, где тебя ждут, где согреют
и накормят, то чувство тех у кого нет дома, и так-же тех, у кого каждая травинка и каждое деревце дом.
Сохранить его, ото весь глоток воды, под жгучим и палящим солнцем. Во дворике она встретила
Курлаева, тянувшего какую-то шлангу, на радостях кинулась к нему.
     - Дядь Вась, а где Петенька вы не видели? - сложив ладошички как Ангел.
     - Так доченька, с Гостями-то он, окружили его со всех сторон. Сейчас они в комнате отдыха, - указывая
на ряд уходящих высоких окон, что от угла и далее терассы тянулись куда-то соприкасаясь с тенью
фонарей, и последнего ряда бытовых построек, куда-то к матово освещённым аллеям, - Библиотечной.
Какие-то серьёзные беседы ведут, уж не знаю, но Пётр Иванович молодец, держится! Так я слышал,
Катенька дочка Глафиры Андреевны сказала мне. Всё какими-то вопросами его засыпают. Вот те
раскудрись, пригласили в гости?! только чтоб занять себя, всё-то им скучно, Господам-то нашим,
"Эксазальтированные" темы ведут, тьфу ты и не выговорю! Ой прости меня старика Миленькая!
Замотался я чевой-т, со вчера-сь на ногах, а вот уже и опять покрасилась ноченька в пробегающую
чёрную кошку, да через дорожку. Ещё и машина какая-то дорогая с той стороны у парадной подъехала,
с того-то и забегали все. Видел девочку с час назад, Скворушку, ну одни ручки с тобой, и на лице так
красива, Плакала бедная, и сердце моё с ней..
     - А где она, где дядь Вась?! - Танюшенька в слезах ухватилась за руку Курлаева, - Дядичка скажите
миленький где она?
     Курлаев запнулся маленько, больше принимая на сердце с каким выражением лица Танюшенька
взяла его руку, сердце Василия забилось как у старого моряка который после долгого плавания прибыл
в родную бухту. И прикрыв своей рукой её маленькую ручку, улыбнулся так, как будто и не было у него
последних десяти лет, а всё что было ранее и есть то ради чего он жил и продолжает жить.
     - Побежала она куда-то Доченька, будто немножко расстерянна, я хотел удержать, успокаивал её
прижемая к сердцу, а она всё не находила слов, видно что-то мучало её, но сказала что на воздух выйдет,
посидит маленько пока тут на кухне чуток рассосется, как то видно ей душновато в суете многолюдной,
наверное побежала где-то уединённый уголочек найти, а там Бог его знает.
     - Дядечка дядечка спасибо, Миленький.. - Танюшенька чуть не кинулась целовать руки старика,
пролившего капельку неба, той отцовской любви, видимо так сильно увлажнявшей его сердце.
Подлинную любовь она чувствовала и без слов, без всего что так крутиться изо дня в день в этом мире,
что так прячется, что так бьётся, как разбитая чашка, которую порой склеить нельзя, то что порой бывает
у всех на виду, но только чтоб спрятать подлинные свои чувства, быть может намерения? или наоборот,
чувства открыты настолько обнажив своё сердце, что вот на ладони своей, всходят как на эшафот,
всеобщего поругания и обозрения, и им всё равно, осмеют их или обплюют, они подносят его не
осуждающим, а тому кто над всеми, и добрыми и злыми, потому как есть "Ищущий и Судящий" её сердце
было всегда на ладони, и только один Бог знает, сколь поругана она стояла у столба, улыбаясь и плача,
улыбаясь Богу и плача от счастья, что в этой жизни достойна хоть поругания, ибо смиренна боле в
сердце своём, принимая каждый брошенный камень как хлеб.
     Она не знала что это Алёнка, да и откуда она могла знать? ведь это было попросту невозможно. Она
только чувствовала, что очень ей нужна, что нет никого в этом мире кто смог бы сейчас заменить её, и
поэтому она должна быть рядом, рядом с той кто в любви нуждается, нет, не то как мы все представляем
себе это чувство, Небесное, возвышенное, несказанное, всё открывающее и всё прощающее, всё
имеющее и всё теряющее, от запаха рук материнских до слёз родных и детей, от боли тоски и
одиночества, до последних лишенных в надежде надежд, нет не то, меньше, намного намного меньше,
поникшего, и возвращённого к жизни, чтоб можно было умирать, страдать, подниматься на крыльях над
пропастью, и в одночасье кого-то поднять, не дав ему всё это потерять. Потерявший умирая уже ничего
не обретёт, а умирающий в этом чувстве уже всё обрёл, и потому будет жить, пока опять душа не сойдет
на порог, земного и быстротечного.
     Петя отправился сразу же искать Танечку. Он догадывался где её можно найти. Сердце ему
подсказывало путь, конечно-же на хозяйской кухне, где были те, с кем ей не пришлось бы прятаться.
Но они разминулись всего лишь на каких то пять, шесть минут, от того момента когда Танюшенька
поблагодарила Курлаева. Он бегал по подсобкам расспрашивая тех кто хоть на капельку был ему знаком,
Василия он не встретил, и всё же успокаивал себя тем, что быть может она у Ульяны? но всё-же как то не
по себе на сердце было, наверное потому что ему очень сильно хотелось её обнять, прижать к сердцу
и поцеловать её руки, маленькие ручонки, которые и всю землю бы на себе потянули.
     А тем временем, в голом озябшем саду Танюшенька бежала по аллейке, заглянула в одну беседку
потом во вторую, но вот и закончились матовые как мячики на гнёздах из дубовых листиков поднятые
на красивых столбах фонари, а уже было темно. Ещё покрутилась в расстерянности и слезах, в своём
худеньком плащике и голубой на шейке завязанной косыночке, и опять побежала назад в гостиную для
служащих, как-раз в то время когда Петя с боковой аллейки выбежал в парк каким-то внутренним
чутьём осознавая, что вот она где-то рядом.
     А в гостиной и второй кухне уже почему-то никого не было, странно, все куда-то делись, кроме двух
старых бабулек которые чего-то там возились. Только встретив Машу взяла её за ручки, хотела спросить,
но Машенька сияющая в глазках полного восторга, и видимо куда-то сильно спешившая, быстренько
начала без устали тараторить маленьким язычком, что мол, "Танечка представляешь, Пир то хозяева
нам отдали! Представляешь? Представляешь просто отдали.. Макар Тимофеич Макар Тимофеич всех
собрал в большом зале гостиной, и там такое такое.. - кулачочки к щёчкам приложив, - Сказал позвать
Всех! Всех всех! И поверить в это трудно, но это Правда! Правда! Вот я и побежала даже не дослушав, хочу
быстренько переодеться в новенькое розовое платичко, а ленточки ленточки-то у меня какие.. мыслимо
ли? Весь Праздник отдали! А сколь всего наготовленно??! Ещё к Антон Григорьевичу родственник какой-
то уж очень важный приехал. Вообщем неразбериха полная, но то что Банкет отдан всем служащим, да
всем кто в округе, то чистая Правда! Бегу бегу.. а то Катенька мой поясок себе заберёт.."
     Танюшенька всё хотела спросить, но так и не успевала, всё на первом слове обрывалось, да и толком
ничего и не поняла, о том что тараторила Машенька, да и как-то не до банкета ей было, меньше всего она
о нём думала. Дворец же весь засветился ну прям как Новогодняя ёлка. Так Танюшенька и выскочила
на улицу за высокую калитку, и высокие здоровенные заборы, и за ними уже всё было как-то по другому,
так ей знакомое и привычное. Дед Ухей стоял на своём "посту" и лёгкий дождик роднился с землёй, ветер
начинал покачивать верхушки деревьев. Где он, дом? У ящика с железными ленточками, или за забором
где светятся высокие окна? Где он тот родной и единственный дом? В ветхой хатке которой уж нет, или у
ног этого Старика? Кто ответит на этот вопрос? Неужто мокрая дорога роднее клочка, который был? Что
сердце больше принимает: То, где оно страдает, или то где оно радуется? То-то. Все слёзы бесценны.. будь
то радости иль боли.
     - Дедушка дедушка, что же вы тут стоите родненький, и ночь и дождь, и ни руки рядом и ни плеча чтоб
опереться. Холодное небо как голос ночной, накрывает плачем голые деревца. А вы тут один, и никого
нет рядом, дайте Дедушка мне руки, я погрею их..
     Дед вроде очнулся от какого-то сна, заёрзал шапкой, потупленная седая голова будто дрогнула
поднимая глаза, сам как-то смялся в своём заношенном плаще, посиневшие губы задрожали, он будто
умер и воскрес в одночасье, выражение лица его было не передать.. Только дрожащий голос и
выговорил.. "Таничка" Дед медленно стал опускаться на колени, Танюшка в безумной боли глядя на
старика, подскочила и упала пред ним поддерживая его. Дед обнял её как самое дорогое что есть у него
на этом свете.. "Таничка"
     - Что вы Дедушка, что вы.. - удерживая старика, - Присядьте родненький.. - усаживая на ящик.
     Передать что творилось в душе у деда невозможно, это за пределами слов. Так наверное соединяются
слёзы великой боли и великой радости. Дед смотрел в Танины глаза, и всё-же он не мог поверить, что это
всё на яву. Как это немыслемо, и всё-же его поддеживала и держала за руки та Санитарочка, которая на
ухо ему израненому шептала о руках матери. Особенно её голос, был тем, что именно в эту секунду его
воскресило, и наверное опять спасло, как и тогда от смерти. Только сейчас он был изранен душой, сколь
она всего натерпелась, сколь всего в этой жизни на себе перенесла, и вот явился Ангел, и излечил его
душу, только одним голосом, и одним только взглядом.
     - Внученька, - прильнув губами к беретику Танечки, - Всяко видал я в жизни, а вот Ангелов, первый раз!
     Танюшенька повела старика держа его за руку закинув на плечо котомку прямо прямиком в калитку.
Дед шел молча и даже нисколько не смутился того, что пересекает порог барских хором, его вел Ангел,
и он покорно как малое дитя следовал с той, кто осиял его сердце и душу своим светом и голосом,
наполнив его теплом, которого быть можен он и не испытывал, из тех самых пор когда был укрыт в той
яме поколено в грязи той спасшей его Санитарочкой. Лицо его будто помолодело, глаза улыбались как-
то по особенному, в них светилось счастье, и будто не было ни ветра ни дождя, промозглого оцепенения,
чёрных туч что накрывали небо, всё было преображено, в ощущении какой-то благодати, столь
неведомой для этого старика. Они вошли в домик у ворот, где всегда ночевал Егор. Тёплый камин,
горячий чайник, старенькая но хорошая кровать, пряники на столе, и хлебушек и масло. Егор встал будто
ожидая гостя, и молча как будто всё так и должно быть, с улыбкой похожей на ту какая была у старика,
с другой стороны взяв его под руку препроводил в комнату, и делал всё то что Танюшенька, помог снять
плащ ухаживая за дедом как за отцом родным, усадил на свою постель, налил кипяточка, заварил чаю,
и суетился как бы думая чем ещё угодить старику, достал подушку и одеяло, нарезал ветчины и хлебушка
и свежих огурцов, вытянул из холодильника ещё какие-то блюда, и сел на стульчик за стол рядом,
наливая деду чай.
     - Теперь вам не будет холодно Дедушка, - Тянюшенька растирала руки старика. А дед со слезами на
глазах, находился там, где по истине живёт душа, каково ей было принять это счастье? быть в капельке
того рая, что здесь на земле. Сколь мало раю надо, сколь бесконечно он может дать, то лишь знает
дедова душа. Танюшеньке немножко стало легче за дедушку, но сердечко не переставало колотиться за
Скворушку.
     - Побегу я дедушка, вы отдыхайте родненький, увидеть мне нужно человека, может слыхали, звать
Скворушка?
     Дед поднял глаза, А Егор и говорит:
     - Дак, пробегала она тут, калитку то я ведь не запераю, по случаю Празднеств, на улицу выбежала да
побежала, а там Бог его знает, с пол часа как, а то и более.
     - Егорушка, Спасибо Спасибо вам! Пора мне родненькие, уже пора.
     - Внученька, - чуть хрипловатым но мягким голосом, - Спасибо тебе миленькая! Ведь, Ты меня
родненькая, опять спасла!
     Кому было понять деда? Да, только Богу да Ангелам.
     - Я приду к вам Дедушка, приду! - Танюшенька ухватила с жаром сердца руки старика, - Я буду с вами,
теперь Всегда..!
     И она опять напялив свой беретик, ни глотнув ни глотка, выскочила в ночь. А дед вытирал свои
стариковские слёзы, и не было для них того что ждут всегда, но не всегда обретают. Они сами были тем,
чего порой хоть раз в жизни ждут все.
     Танюшенька выбежала во двор, и было такое чувство, что ей не хватает воздуха. Да, она задыхалась,
от одного только вида бедной крестьянки Скворушки, осознания того, каково ей сейчас. Непреодолимое,
мучительное, словно занесённый меч палача, до жгучей боли чувство влекло её куда-то в холод, темень
и мрак. Стянула свою косыночку, голубую, в слезах, взгляд очутился на небе. Мрачные тучи тянули свои
телеги, ступая по чёрной измятой дороге. Её сердце сжалось в комочек. Она чувствовала родную душу.
Она, столь горя перенесшая, уронила свои слёзы на её подряпонные перемотанные ладошки. Озираясь
по сторонам, как в забытии, с косыночкой в руке, она пустилась бежать, будто на небо, чтоб вырвать из
этих туч её родную душу. Маленький дождик прижемаясь к земле будто взяв её за ручку, увлёк за собой
по слепой дороге. Да, туда, к деревцам, к сестричкам, и к братику ставочку. Где потерянно всё, и быть
может всё обретённое. Забытое и не нужное в этом мире никому, но только, не Богу.
     "А Алёнушка.." Вырывалось, как ком сдавивший ей горло, в блеске залитого слезами лица, скользя по
вымытой проглинянной дороге. Она сердцем видела больше чем любой зрячий в белый день. Она душою
находила больше, чем все потерянные драхмы и овцы. Она поднимала оставшиеся крохи, поднимая свой
взгляд с под стола.. Там она, в каждом слове нами не сказанном, что порой на мосту спасает тебя, или
меня.
     "А Алёнушка.. Ты прости, ты прости меня.."
     По ставочку пробежалась дрожь, скатились по листикам горячие слёзы, может было кому не понять,
от чего вдруг средь туч появляются грозы. Поднеси ты из сердца, что вынял как крошку. Всё что было,
что есть у тебя. И отдай тому сирому - малому это немножко, что слёзны оченьки вылупил на тебя. Ручки
тянет не к крошке, а к небу. Мир и неба сего не видал. Что в окошке взирает с платочком, ожидая
кровинку что когда-то ушла далеко.
     Подкосились коленки, от рыданий сотрясалась кажда жилка в груди, столько ж нужно то малого нам
в этой жизни никчемной, чтобы капельку неба свою обрести! И Алёнка упала на землю, едва шелест
корявых ветвей укрыл на груди сорванца. Он остался без папы и мамы, но нашел сестрёнок роднее меня.
Вряд ли найдутся слова, столь ничтожны они для них, чтобы свет увидать в горькой капле воды, в
горькой капле слезы..в сём ставочке сухом..у коленок сестричек немых, что и слова сказать не посмели,
от рыданий мольбы и метелей, разметавшей всю жизнь по углам, по подвалам сырым, золотым
вензелям. По глоточку воды, под полящим скатившимся в озеро солнцем, по хрусталикам звонким на
дубовом столе, и малютки обнявшей мамину ножку, от слощавых лоснящихся бород, грязных лап
посигнувших на пьяную честь, обрамлённые в золото, как нищий в солёную куртку, до бескрайней любви
что у каждой души там в чуланчике есть. И не скажет оставайся стоять, или садись вон там, хоть и бос ты
и нищ и голоден.. Пейте, ешьте, только не бросайте "меня" того кто сердце вам со дна к рассвету
поднимает. Того кто в этой жизни ничего не знает, Но только любовь и веру в Бога бережет.
***

Продолжение следует;