Глава 7. Пророчество Хатхор

Внутри храм был другим.
Снаружи — белый камень, слепящее солнце, открытое небо. Внутри — полумрак, прохлада, запах ладана такой густой и древний, что казалось, он пропитал сами стены насквозь, до последнего камня. Свет проникал через узкие высокие проёмы под потолком — косыми золотыми полосами, в которых медленно плыли пылинки, как маленькие планеты в маленьких вселенных.
Колонны уходили вверх и терялись в полумраке — толстые, как старые деревья, покрытые сплошным слоем росписи. Боги смотрели со всех сторон — огромные, торжественные, исполненные той спокойной уверенности, которая бывает только у тех, кто знает что-то очень важное и не торопится об этом рассказывать.
Хатхор была везде.
На колоннах, на стенах, на потолке — женское лицо с мягкой полуулыбкой, с рогами и солнечным диском, с систром в руке. Богиня любви, красоты, музыки, материнства, радости — и одновременно богиня смерти и перерождения. Милана помнила это из какой-то книги — прочитанной когда-то давно, в другой жизни, которая сейчас казалась сном.
Жрицы встретили их у входа во внутренний зал — молчаливые, в белом, с цветами лотоса в руках. Посмотрели на Милану — и в их взглядах было то же, что во взгляде Небвера у реки: не удивление. Ожидание, которое наконец закончилось.
Милана шла за Небвером и старалась не думать о том, что будет, если это не сон.
Они остановились в боковом зале — меньше главного, с низким потолком, с единственным светильником на треноге, который горел тихим ровным пламенем без дыма. Небвер жестом попросил жриц удалиться, сел на каменную скамью у стены и указал Милане на место напротив.
Она села.
Некоторое время он просто смотрел на неё — внимательно и без неловкости, как смотрят на что-то, что долго изучали по описанию и, наконец, увидели вживую.
— Ты хочешь знать всё, — сказал он, наконец. — Это хорошо. Те, кто приходит и не задаёт вопросов, опасны. Вопросы — это признак разума.
— Начните с начала, — сказала Милана. — Что такое пророчество и кто его написал.
Небвер кивнул. Сложил руки на посохе.
— Восемьдесят лет назад, — начал он, — жил провидец по имени Аменра. Он служил Хатхор всю жизнь — с семи лет до последнего дня. На девяносто втором году жизни, за три дня до смерти, он вошёл в святилище, взял тростник и написал на папирусе то, что увидел. Он не объяснял и не толковал — просто записал, слово за словом, как пишут под диктовку.
— И что он написал?
Небвер поднялся. Подошёл к стене — и Милана увидела, что на ней, в отличие от остальных стен храма, нет росписи. Только текст — длинные строки иероглифов, высеченные в камне с той тщательностью, с какой высекают то, что должно пережить века.
— Я переведу тебе главное, — сказал он, не глядя на стену — очевидно, знал наизусть. — «В год, когда Египет встанет перед лицом великого испытания, когда враги придут с севера и с востока, когда сам воздух задрожит от неопределённости — в этот год Хатхор пошлёт свою жрицу. Она придёт не из песков и не из городов. Она придёт из воды — из той воды, что лежит за краем известного мира, за горизонтом, куда не ступала нога египтянина. Её глаза будут цвета Нила в час разлива. На её груди будет знак богини. Она будет говорить на языке богов, хотя сама не будет знать об этом. И она принесёт с собой то, что Египту нужнее войска и золота — равновесие между мирами, которое было нарушено в начале времён».
Небвер замолчал.
В светильнике тихо потрескивал огонь.
— И это я, — сказала Милана. Не утверждая — пробуя слова на вес.
— Ты пришла из воды, — сказал Небвер просто. — На тебе знак Хатхор. Ты говоришь на нашем языке, хотя никто тебя не учил. Твои глаза — посмотри в воду, если не веришь.
Милана опустила взгляд на небольшой бассейн у стены — каменный, с неподвижной тёмной водой. Наклонилась.
Её отражение смотрело снизу — белое платье, золотой воротник. И глаза. Серо-зелёные, с золотистыми искрами — в полумраке храма, в тёмной воде они были именно такими: цвета Нила в час разлива. Ясными. Глубокими. Немного пугающими.
Она выпрямилась.
— Что значит «равновесие между мирами»? — спросила она.
— Это я расскажу позже, — сказал Небвер. — Сначала ты должна увидеть кое-что ещё.
Он привёл её в самый дальний зал храма.
Узкий коридор, низкий потолок, факелы в кольцах на стенах. Запах ещё гуще — ладан, мирра, что-то сладкое и тяжёлое. Милана шла за Небвером и чувствовала, как с каждым шагом воздух становится плотнее, значительнее, как бывает в местах, где долго молились.
Коридор заканчивался залом — маленьким, почти тесным. Три стены были расписаны — сцены из жизни Хатхор, ладьи на реке, процессии, жертвоприношения. Четвёртая стена была другой.
На ней было изображение женщины.
Высеченное в камне — не нарисованное, а именно высеченное, с той глубиной и тщательностью, с которой египетские мастера изображали только богов и фараонов.
Женщина стояла в полный рост. Высокая, с тёмными волосами, в белом платье с золотой каймой. На груди — скарабей. На запястьях — браслеты. На лице — выражение, которое трудно было описать одним словом: спокойствие и растерянность одновременно, сила и уязвимость, что-то очень древнее и очень живое.
Милана подошла ближе.
И остановилась.
С каменной стены на неё смотрело её собственное лицо.
Не похожее — точное. Линия скул, разрез глаз, форма губ, лёгкий наклон головы — как будто мастер лепил не с воображаемого образа, а с натуры. Даже выбившаяся прядь волос вдоль щеки — та самая, которую она всегда убирала и которая всегда возвращалась.
Под изображением — иероглифы. Милана не читала иероглифов.
— Что здесь написано? — спросила она, и голос получился тише, чем она хотела.
— «Та, что вернулась», — сказал Небвер. — Её имя — «та, что вернулась».
Мальчик на рынке в Хургаде:
-Это ваше имя.
Милана стояла перед своим изображением, высеченным в камне восемьдесят лет назад, и чувствовала, как почва уходит из-под ног — не физически, а внутренне, как уходит последняя опора, на которую опирался здравый смысл.
Это не сон.
Сны не пахнут ладаном так отчётливо. Сны не оставляют на коже тепло золотого воротника. В снах не болят ноги от ходьбы по каменным плитам.
Это не сон.
— Мне нужно сесть, — сказала она.
— Разумно, — согласился Небвер без тени иронии и указал на скамью у стены.
Они сидели в маленьком зале, и Небвер говорил — спокойно, методично, как человек, который готовился к этому разговору восемьдесят лет — сначала заочно, потом лично, последние двадцать пять лет своей жизни.
Он рассказал про разлом.
Давно — так давно, что даже жрецы не помнили точно когда — между мирами возникла трещина. Не физическая, не видимая — трещина в том, что держит время в порядке, что не позволяет прошлому и будущему перемешаться, как перемешиваются воды двух рек в месте слияния. Трещина была небольшой, но она росла. Медленно, как растёт трещина в камне под действием воды и времени.
— Поэтому сны, — сказала Милана вдруг. — Поэтому я слышала голос ещё там. Поэтому старик на рынке...
— Трещина работает в обе стороны, — кивнул Небвер. — Те, кто умеет чувствовать — чувствовали тебя раньше, чем ты пришла. Ты тоже чувствовала — просто не знала, что именно.
— И что я должна сделать?
— Закрыть трещину. Но это не сейчас — это требует времени и подготовки. Сначала — ты должна войти в святилище. Пройти испытание.
— Какое испытание?
Небвер посмотрел на неё.
— Войти туда, откуда чужие не выходят, — сказал он спокойно. — И выйти.
Милана подумала секунду.
— Когда? — спросила она.
— Завтра на рассвете. — Он встал. — Сегодня тебе нужно отдохнуть. Тебя отведут в покои. Дадут еду и воду. И одежду — более подходящую для появления при дворе фараона.
— При дворе фараона, — повторила Милана.
— Фараон должен тебя видеть. Пророчество касается всего Египта — а значит, касается его, прежде всего.
Он уже шёл к выходу, когда Милана спросила:
— Небвер. Там, при дворе — кто ещё знает о пророчестве?
Жрец остановился. Помолчал секунду дольше, чем нужно для простого ответа.
— Все, кто важен, — сказал он. — И некоторые из тех, кто важен, совсем не рады, что оно исполняется.
Он вышел.
Милана осталась одна в маленьком зале.
С каменной стены на неё смотрело её собственное лицо — спокойное, чуть растерянное, с выбившейся прядью волос.
Та, что вернулась…
— Ну и дела, — сказала Милана по-русски.
Хатхор на соседней стене чуть улыбалась своей неизменной полуулыбкой. Ей явно было что сказать. Она явно не торопилась.
Покои оказались неожиданно красивыми.
Небольшая комната с высоким окном, через которое был виден Нил — далёкий, блестящий, спокойный. Ложе с льняными покрывалами. Кувшин с водой и тарелка с фруктами — финики, инжир, что-то круглое и розовое, незнакомое. Светильник на полу бросал мягкие тени на расписные стены.
Жрица — молодая, с огромными тёмными глазами — принесла одежду: тонкое льняное платье, украшения, сандалии с золотыми ремешками. Поклонилась и вышла, не сказав ни слова.
Милана подошла к окну.
Нил внизу жил своей вечной жизнью — лодки, птицы, зелёные берега. Солнце клонилось к западу и красило воду в медь и золото. Где-то пели — высоко, протяжно, красиво.
Она думала о Соне.
Соня сейчас — там, на поверхности Красного моря, кричит её имя, и Карим ныряет обратно, и все в группе смотрят вниз в синюю воду. И Марко рядом, растерянный и напуганный, не понимающий, что происходит.
-Прости, — подумала Милана. — Я не знаю, что происходит. Но я живая. Я в порядке. Я разберусь и вернусь.
Она сжала скарабея на груди.
Он был тёплым.
В коридоре раздались шаги— быстрые и уверенные. Затем голос — низкий, резкий, явно недовольный чем-то:
— Где она?
Голос другого человека — судя по интонации, охранника — что-то ответил примирительно.
— Мне всё равно, — сказал первый голос. — Я должен её видеть.
Милана обернулась от окна.
В дверях стоял мужчина.
Молодой — лет двадцати пяти, не больше. Высокий, широкоплечий, в простом льняном килте и кожаных наручах воина, без украшений, без церемониального облачения — как человек, который только что вернулся из похода и не успел или не захотел переодеться. Тёмная кожа, короткие волосы, скулы резкие, как у человека, привыкшего к ветру и солнцу. Глаза — тёмные, прямые, без тени придворной любезности.
Он смотрел на неё.
Не как жрецы — не с благоговением и не с торжеством исполнившегося пророчества. Иначе. Изучающе. Скептически. Как смотрит человек, которому что-то рассказали, а он не уверен, что этому стоит верить.
— Значит, ты и есть жрица из пророчества, — сказал он.
Это тоже не было вопросом. И интонация была совсем другой, чем у Небвера.
Милана выпрямилась.
— А ты кто? — спросила она.
Он чуть приподнял бровь — как будто не ожидал вопроса в ответ на своё появление.
— Хоремхеб, — сказал он. — Сын фараона.
Пауза.
— И я не верю в пророчества, — добавил он.
Милана смотрела на него — на это прямое, резкое, живое лицо, на эти тёмные глаза без единой попытки понравиться — и чувствовала что-то странное. Не страх и не раздражение.
Облегчение.
Наконец-то человек, который смотрит на неё и видит просто человека.
— Хорошо, — сказала она. — Я тоже не верила. До вчерашнего дня.
Хоремхеб смотрел на неё секунду. Потом — совсем коротко, почти незаметно — что-то изменилось в его лице. Не улыбка. Просто чуть меньше скепсиса. Самую малость.
— Небвер сказал, завтра испытание, — произнёс он.
— Да.
— Я буду там.
— Зачем? Ты же не веришь.
— Именно поэтому, — сказал он.
Повернулся и ушёл — так же быстро, как появился. Шаги в коридоре, и тишина.
Милана стояла у окна.
За спиной Нил золотел в закатном свете. Где-то в храме тихо пели жрицы.
Скарабей на груди был тёплым.
Она прижала его ладонью.
— Та, что вернулась, — сказала она тихо. — Ладно. Посмотрим.