Дачники 3

3.
Несмотря на то что календарь утверждал, что сегодня вечер пятницы - священное время для дачников, время заслуженного отдыха с шашлыком и бутылкой пива после недели трудов, садовое товарищество «Рассвет» производило впечатление вымершего. Олег вёл машину со скоростью пешехода, и его глаза, привыкшие выхватывать малейшие детали в городском потоке, теперь безуспешно искали хоть какой-то признак жизни.
По всем законам жанра, здесь должна была кипеть активность. Должен был стоять густой запах жареного мяса, смешанный с дымом от мангалов. Должны были доноситься обрывки разговоров, смех, звон бутылок, лай собак на цепях. Но вместо этого была лишь гробовая тишина, нарушаемая скрипом колёс и навязчивым, монотонным стрекотанием кузнечиков, звучавшим как треск дозиметра в зоне отчуждения.
Он пытался оправдать это отсутствие. Все сидят по своим участкам, за высокими заборами, занятые прополкой грядок или починкой теплиц. Но его мозг, уже настроенный на частоту лёгкой паранойи, тут же подкидывал контраргумент. Он не видел ни одной машины. Ни стареньких «Жигулей», ни аккуратных городских кроссоверов, на которых приезжало молодое поколение. Обычно машины ставили прямо на проезде, жертвуя удобством ради лишней грядки с огурцами. Это был незыблемый, универсальный закон всех садоводств. Но сейчас проезд был пустынен. Ни одного автомобиля. Ни одной живой души. Это было похоже на сцену из постапокалиптического фильма, где всё население внезапно испарилось, оставив после себя лишь свои тщательно возделанные огороды, готовые принять новых обитателей.
Олег почувствовал, как по его спине пробежал холодок, не связанный с вечерней прохладой. Он непроизвольно прибавил газу, и «Форд», вздрогнув, понёс их глубже в эту звенящую, безжизненную тишину, в направлении Третьей линии.
- У меня странное чувство, - произнесла Ирина.
Олег повернул голову. Он хорошо знал каждую её интонацию, каждую гримасу. И сейчас он увидел не привычную маску раздражения или скуки, а нечто иное. Её лицо было серьёзным, даже напряжённым.
- Я понимаю, что это, скорее всего, из-за того, что я не была в подобных местах уже, наверное, лет двадцать, - продолжила она, глядя прямо перед собой на пустынную дорогу. - И это не более чем моё воображение... Но тебе не кажется, что здесь никого нет, кроме нас?
Олег не ответил сразу. Он снова посмотрел вперёд, на глухие калитки, на темнеющие окна дач, на абсолютно пустую дорогу. Его собственное, тщательно подавляемое ощущение неправильности этого места нашло наконец голос. Голос его жены. И это было хуже, чем если бы это чувствовал только он один. Он медленно выдохнул, сглотнув внезапно появившийся ком в горле.
- Мне кажется. - Произнёс он наконец, и его собственный голос показался ему сиплым и чужим. - Может, они все на каком-нибудь собрании? Или... - Он замолчал, потому что никакого логичного «или» его мозг, отравленный городским скепсисом, предложить не мог. - Да, непривычное ощущение. Но я думаю, ещё не все приехали из города. К вечеру здесь будет не протолкнуться. Само собой, в той мере, в которой это здесь уместно.
Он ещё прибавил газу. Машина рванула вперёд, будто пытаясь убежать от этого общего, невысказанного вслух ощущения.
- Да, ты прав, - задумчиво, без всякой убеждённости ответила Ирина, не отрывая взгляда от окна.
Она изучала проплывающие мимо участки, и её взгляд скользил по линиям крыш, выступающим над заборами. Это было сюрреалистическое зрелище, настоящее архитектурное безумие, пышущее диким, неукротимым разнообразием. Казалось, здесь собрались все возможные и невозможные варианты кровель, созданные не по чертежам, а по смутным воспоминаниям о них. Дорогая еврочерепица соседствовала с волнистым шифером советской эпохи, который, в свою очередь, уступал место листам профнастила, покрашенного в ядовито-зелёный цвет, а кое-где крыши были и вовсе покрыты чем-то, что напоминало старые рекламные баннеры или куски рубероида, прижатые по углам кирпичами. Олег сомневался, что некоторые из этих материалов вообще подходили для того, чтобы быть на крыше. Но, как говорится, голь на выдумки хитра, многие строили из того, что удавалось заполучить на халяву. А тут, как известно, и уксус сладким покажется и рубероид вполне себе черепицей.
Впрочем, заборы вряд ли могли пожаловаться на меньшее разнообразие, хотя большинство из них были сколочены из обычного горбыля, кривых, неочищенных досок, которые напоминали рёбра какого-то древнего животного. Они стояли, покосившиеся и неуверенные, подпёртые для видимости равновесия случайными деревянными балками. Казалось, одно неловкое движение, один сильный порыв ветра, и вся эта хрупкая конструкция рухнет, открывая взгляду тщательно скрываемые за ней тайны.
Олег вёл машину почти наугад. Ощущение, что они плутают в лабиринте из одинаковых унылых дорог и заборов, нарастало с каждой минутой. Улицы-линии упрямо не желали выстраиваться в логичную последовательность. Потихоньку пробуждалась паранойя, что никакой Третьей линии не существует в природе, что они так и будут ехать по этому бесконечному «Рассвету», пока бензин не кончится, и тогда их поглотит это молчаливое, равнодушное пространство, заросшее вишнёвой порослью. Казалось, ещё немного, и они проедут товарищество насквозь, вырвутся на проселочную дорогу и отправятся в закат, обратно в город, с чувством бесконечного облегчения. Но в самый последний момент, за неисчислимым количеством одинаковых воротин и покосившихся заборов, они неожиданно вынырнули на крошечный, невзрачный перекрёсток. На нём, посреди упорядоченного хаоса, на покосившемся деревянном столбе, болтался самодельный указатель. Он был старым, и буквы на нём расплылись от дождей, но прочитать ещё можно было: «III линия ;», «II линия ;». Указатель словно стыдился своего существования и пытался спрятаться в густых зарослях дикой вишни, ветки которой царапали по ржавому металлу, пытаясь стереть надпись.
Логики в этом не было никакой. Если Первая и Вторая линии шли параллельно, то Третья, вопреки здравому смыслу, уходила перпендикулярно, вглубь какой-то чащи. Вероятно, её не планировали изначально, втиснули позже, когда земля закончилась, и прокладывать пришлось куда придётся. Повесить кривой указатель было, конечно, проще, чем менять кадастровые планы.
- Нам направо, - сообщил Олег с видимым, почти театральным облегчением, поворачивая руль. - Осталось совсем немного.
Никто не ответил.
Спустя ещё полчаса мучительных блужданий по кошмарному лабиринту из ухабов и рытвин, после того как подвеска их городского седана отчаянно стонала на участках дороги, засыпанных крупным, словно намеренно подброшенным сюда щебнем, Олег резко затормозил.
Машина замерла перед неожиданно приличным забором из ребристого профнастила, который слепил глаза, беззастенчиво блестя на почти спрятавшемся за горизонтом солнце. Над металлом торчала знакомая по фотографии крыша, покрытая самым обычным рубероидом, почерневшим от времени и порванным в нескольких местах. Из дыр торчала серая вата утеплителя, похожая на внутренности мертвого животного.
Да, Олег едва не выругался вслух. Такое состояние кровли, безусловно, снижало цену и дома, и всего участка. Любой потенциальный покупатель, увидев прорехи, мысленно отнимал от запрошенной суммы стоимость нового перекрытия. И он это прекрасно понимал. Но мысль о том, чтобы самому возиться с этой кровлей, вызывать сюда бригаду вечно пьяных строителей, нюхать запах горелого битума, вызывала в нём острое, почти физическое отвращение. Даже если расходы на ремонт были бы меньше, чем потенциальная потеря в цене при продаже. Он предпочёл бы снизить цену, лишь бы не погружаться в этот ад. Пусть этим займётся новый владелец. Задача Олега проста - поскорее избавиться, получить деньги и забыть.
Как бы там ни было, само прибытие к пункту назначения снизило внутреннее напряжение. Олег с облегчением выключил двигатель, потянулся к бардачку и достал оттуда связку ключей, тяжёлую, увесистую, словно от тюремной камеры. Ему были нужны только два. От навесного замка на калитке и от такого же, ржавого, на двери домика. Олег вышел из машины, с трудом разминая затёкшие после долгой дороги конечности. Спина отозвалась тупой, привычной болью, ноги были ватными.
Он тихо застонал и направился к калитке, сильно хромая. Ключ с самой большой зубчатой бородкой подошёл идеально. Замок щёлкнул с сухим звуком. Но когда он попытался открыть калитку, раздался ужасающий стальной скрежет, а потом дверь уперлась во что-то упругое и неподатливое. Дальше путь преграждал огромный, разлапистый куст, выросший вплотную к забору, словно охраняя вход. Олег не знал его названия, но по его агрессивному, почти наглому виду было ясно, это был матёрый, беспринципный сорняк, чувствующий себя здесь полноправным хозяином, не желающим уступать свою территорию.
- Можно разгружаться, семья! - Крикнул Олег в сторону, и его голос прозвучал неестественно громко в загородной тишине.
Он боком, с усилием протиснулся в щель между калиткой и наглым кустом, чувствуя, как металл царапает его куртку. Из-за его спины донёсся звук открывающихся дверей, сначала одной, потом другой, почти одновременно, а затем одна из них захлопнулась с таким грохотом, что, казалось, эхо прокатилось по всей Третьей линии. Скорее всего, это Алина демонстративно продолжала немой спектакль протеста. Олег мысленно махнул рукой, отгоняя раздражение. Пусть дуется. Он решил сначала осмотреть участок, а уже потом тащить из багажника основной груз: вёдра, тряпки, химию для уборки и небольшой запас еды для пикника. Он не собирался заставлять семью только работать, отдых тоже никто не отменял. В конце концов, он и сам не помнил, когда они в последний раз куда-то выбирались все вместе. Не в торговый центр, а именно на природу.
Олег сделал ещё шаг вглубь участка, и его нога утонула по щиколотку в прошлогодней листве. Воздух пах влажной прелой землёй и тишиной. Он остановился на пороге своего нового, старого владения, и перед ним открылась картина тотального запустения. Это было зрелище, от которого на мгновение перехватило дыхание, не от восторга, а от подавляющего чувства безнадёжности. Трава поднялась ему почти по пояс, буйная, жирная, победно колышущаяся на вечернем ветру. Грядки, когда-то аккуратные, теперь были едва заметны под слоем сорняков, словно земля старательно стирала память о человеческом труде, чтобы подготовить почву для чего-то нового. Едва угадывающиеся тропинки вели в никуда, теряясь в этой зелёной пустоши. Это была территория, которую природа уже почти полностью вернула себе.
И посреди этого хаоса стоял дом. И он, как это ни парадоксально, выглядел почти сюрреалистично нормально. Несмотря на раненую кровлю, двухэтажное строение держалось с неким достоинством. Первый этаж - добротный бревенчатый сруб, почерневший от времени, но всё ещё крепкий. Пластиковые окна, неожиданно новые, смотрелись чуждо. Массивная дверь, выглядевшая настолько надёжно, что, казалось, охраняла не дом, а какие-то давние, позабытые тайны. Второй этаж был явной надстройкой, прилепленной много позже - нелепый акт архитектурного оптимизма. Но и там была своя изюминка, небольшая мансарда с красивыми, явно купленными, а не сколоченными на коленке, резными перилами. Они так выбивались из общего стиля кустарного самостроя, что казались ошибкой в матрице, единственным намёком на чью-то мечту о красоте.
Олег прекрасно понимал, что настоящая ценность этого места не в этом странном доме-гибриде. Ценность была под ногами. Земля. Единственный ресурс на планете, которого больше не становится. Эту фразу, произнесённую когда-то с умным видом одним из его деловых партнёров над бокалом виски, он запомнил, как мантру, даже вставил её в текст объявления о продаже, считая главным козырем. Дом был лишь приятным, хоть и потрёпанным бонусом.
Да, земля была далековато. Но он твёрдо знал, найдутся люди, которые заплатят именно за эту даль, за эту тишину, за возможность убежать от вечного городского гула. Найдутся те, кто, как и его партнёр, слепо верят в святость квадратных метров земли и скупают их, не глядя. В городе-миллионнике всегда найдётся несколько таких чудаков. Он даже позволил себе помечтать, что среди них начнётся торг, что кто-то предложит сумму выше заявленной. Но это была просто сладкая иллюзия человека, который знает цену деньгам и всегда, всегда хочет чуть больше. Он глубоко вздохнул, и запах влажной земли и прошлогодней листвы внезапно показался ему запахом не упадка, а будущих денег.