Два позабытых безобразника

                «Счастливцев. Оно точно-с, я было поправился и толстеть 
                уже стал, да вдруг как-то за обедом приходит в голову мысль:      
                не удавиться ли мне? Я, знаете ли, тряхнул головой, чтоб она 
                вышла, погодя немного опять эта мысль, вечером опять. Нет,
                вижу, дело плохо, да ночью и бежал из окошка. Вот каково
                нашему брату у родных-то (А.Н.Островский, «Лес»).
На фото два молодых человека приятной наружности, да еще талантливые писатели… Однако обе эти творческие личности отличались отчаянной склонностью к жизни беспорядочной, неустроенной, к разным предосудительным напиткам, оттого рано и ушли… Поведение из порой было не просто скандальным, а свинским. А.Островский не мог их не знать.
Впрочем, по порядку, слева  – Александр Левитов, «живописатель московских нравов».
Добрый и чувствительный, располагающей внешности и манер, Левитов мог совершать неописуемые поступки. Не раз подбирала его полиция на улице вусмерть пьяным. Тут повезло: познакомился случайно с Аполлоном Григорьевым и вошел в писательский круг. Его стали печатать во многих журналах.
Один богатый меценат, поклонник его таланта, поселил его в своем доме на все готовом – только пиши! Но Левитов будто и не хотел менять свою бродяжью жизнь. Он покинул гостеприимный дом, да и не просто так, а хорошенько пометив богатую новую обивку мебели в гостиной… Буквально пометив, как это делают собачки!
На втором фото: такой благообразный А.Левитов, фото с радужными разводами и, похоже, лепестками цветов… Кто-то заботливо сохранил.
Нигде не задерживаясь, будто несло его ветром, он писал все реже, оставив нам гораздо меньше, чем мог бы. В последние годы жизни, страдая чахоткой, ютился в трущобах, впроголодь, в лохмотьях. Вот в таких-то лохмотьях вышел в декабре на мороз, надеясь раздобыть денег. 04 января умер в больнице.
Это – прекрасный рассказчик, без интриги и сюжета он увлекает и завораживает дивным народным языком, броскими неожиданными деталями, оживающими предметами.
Фрагмент: «Стройный ряд соломенных стульев, вытянутых в маленьком зальце, аляповатый диван, обитый ситцем, круглый стол перед ним, созданный как будто медведем для медведя, модные картинки времен покорения Очакова, висевшие на стенах в уродливых бумажных рамках, бесстрастный портрет отца, написанный масляными красками, и даже сами гелиотропы и гвоздики на окнах – все это вместе необыкновенно покоробило молодое лицо девушки…
– Так эдак-то? – протяжно подумала про себя барышня.
– Да-с! Эдак-то! – ответили ей с двусмысленной улыбкой соломенные стулья, дешевые обои, гелиотропы и гвоздики, тараканы, ползавшие по стенам, и мыши, шуршавшие за обоями.
– Да! Так-то! – басисто скрипнул ей в свою очередь медвежий диван.
– Мы здесь все так! Мы всю свою жизнь так! – монотонно подтвердил ей бледный портрет отца. В ужасе барышня порхнула в свою двухаршинную спальню и принялась плакать…» («Аркадское семейство», из сборника «Жизнь московских закоулков. Очерки и рассказы»).
Кто-то заметил, что Левитов был русским Альфонсом Доде, стал бы не менее значимым, если бы не преждевременная смерть.
На третьем фото –Николай Успенский, он ничем не уступал А.Левитову ни по части таланта, ни по безобразиям.
Ему не раз помогал Н.Некрасов, печатал его рассказы, поддерживал деньгами.
И.Тургенев безвозмездно передал в своём имении несколько десятин земли, чтобы Успенский спокойно жил и писал, не заботясь о куске хлеба.  Но Н.Успенский вдруг решил … продать участок, сам-то он наврал, что «отказался». В результате Н.Тургенев свою же землю и выкупил…
Двоюродный брат его, Глеб Успенский писал, что в 52 года Николай  помнил тольно гадости, которые еще и сочинял, обо всех своих коллегах-литераторах, которые и помогали ему выжить. «И что важно – в этом оплевании нет злобы, – но какое-то неизменное, в крови таящееся желание оправдать свою растленную мысль и, поистине преступные, растленные желания, – подлостями или… плутовством всего общества, даже Тургенева, Некрасова и т. д.».
Здесь его перестали хвалить, по заслугам объявив ренегатом и человеконенавистником. Пить он продолжал по-прежнему. Умерла его жена, а женат был на молоденькой, по страстной любви – как же иначе.
Ничего лучше он не придумал, как таскать двухлетнюю дочь по кабакам и трактирам, с гармонью и чучелом крокодила, петь и плясать. Нет, он не побирался: хозяева платили ему за развлечение клиентов. Была такая грошовая работа (Ф.Решетников, «Где лучше?»).
Жил грешно и умер не по-людски. В ночь на 21 октября 1889 года Николай Успенский перерезал себе горло перочинным ножом подле трущобы возле Смоленского рынка. Был похоронен на деньги Московского университета.
Л. Н. Толстой считал Николая Успенского много выше Глеба Успенского, «у которого нет ни той правды, ни той художественности».
Считался он основоположником «деревенской прозы.
Фрагмент: «-- Здравствуй, касатик,-- всходя на крыльцо, произнесла какая-то старуха с мутными впалыми глазами, одетая в дырявый зипун и повязанная истертой, мокрой тряпицей.
   -- Здорово, бабка,-- сказал купец.
   Старуха молча вынула из-за пазухи красную деревянную чашку, поставила ее на лавку и, покряхтевши, села.
   Дождик усилился; с повети потекли ручьи; загудела подставленная к крыльцу кадушка. На улице с мокрым платком на шляпе быстро проехал мужик в порожней телеге, от которой летели в разные стороны брызги; под крыльцом брехнула собака и с визгом заежилась от пробиравшегося к ней дождя.
   Купец запахнулся полою тулупа.
   -- Эк, какой полил!..-- сказал он, глядя на дорогу.
   -- Да; так и хлещет,-- заговорила старуха.-- Теперь других мужичков застанет в поле... ишь, зги не видать... Как бы, избави господи, хлебушек не попрел. Старуха вздохнула.
   -- Ты чья? -- спросил ее купец после небольшого молчания.
   -- Да я здешняя, кормилец,-- горемыкинская; а живу за этой слободой, туда... назади, недалеко от этой церкви. Можа, когда проездом видел нашу слободу; барский дом там стоит... высокий, каменный; в нем никто не живет.
   -- Отчего ж так?
   -- Да барыня-то наша в Москве.
   -- А при вас, значит, управитель или староста?
   -- Управитель и староста -- оба.
   Купец и старуха помолчали.
   Из сеней отворилась дверь, и на крыльцо вошла толстая высокая дворничиха, во всем ситцевом.
   -- У! какой...-- глянув на дождь и сморщившись, произнесла она.
   -- Да, хорош; дробен дождик...-- проговорил купец, доставая из пачки сигару.
   -- Здорово, Кузьминишна! -- сказала дворничиха приподнимавшейся старухе.-- Что ты?..
   -- Да все к тебе, родная моя; вот творожку пришла попросить ребятенкам: голодают ни на што не похоже... не откажи, матушка,-- кланяясь, говорила старуха.
   -- Ладно. Я вот подою коров, кстати и молочка дам.
   -- О кормилица ты наша! дай бог тебе здоровье! Век буду молить.
   -- Не видали тут нашего малого? -- перебила дворничиха, обращаясь к купцу.
   -- Он давеча лошадей вел на реку поить.
   -- Пропал, шельмец,-- пробормотала она и, повернувшись, ушла в сени.
   Купец закурил сигару.
   -- Ай у вас коров-то нет? -- спросил он старуху.
   -- Да нетути, сударик,-- третий год никак не обигорим коровенки; телочка одна... восьмой месяц пошел с сердохрестной недели.
   -- Не на что, видно, купить?
   -- Вестимо, не на што: живу в чужой семье, кормилец, с своей невесткой; бедность...
   -- В чужой семье?
   -- В чужой, родимый,-- жалобно произнесла старуха.
   -- Отчего так?
   -- Да двух сыновей отдали в солдаты, касатик мой; старик помер, невестка вышла за другого,-- осталась я одна; меня и перевели в их семью. Колочусь теперь с малыми ребятенками. Просилась было на птичный двор,-- приказчик не позволяет, говорит: без тебя птичницы есть» (Н.Успенский, «Старуха»).
Может, спросят: и зачем их читать сегодня? Ни попаданцев там, ни сыщиков, ни принцесс, ни маньяков, ни интриг, ни душевных извивов-изгибов?.. Затем, что язык Левитова и Успенского, каких-то сто лет назад привычный всем, сегодня почти утрачен. Прочитаем – обогатимся на два-три слова, сбережем, как монетки…
Александр Иванович Левитов 1835—1877 г.г.) — русский писатель-народник.
Николай Васильевич Успенский (1837 — 1889 г.г.) — русский писатель, педагог.