Солдат, мушкетер, гуляка

Отпрыск аристократического рода Мотовиловых, правнук шведского барона, венецианских дворян, дальний родственник Анны Ахматовой , в годы войны сражался  за Харьковщину, Донбасс, Мамаев курган (Сталинград), Одессу и Люблин , талантливый и смелый журналист , автор многих книг , прежде всего   « В окопах Сталинграда» ,  которая была переведена на 36 языков , - Виктор Платонович Некрасов . Сегодня день его рождения. Все мы знаем  о том , какую огромную роль сыграл этот человек  в увековечивании памяти жертв Холокоста в Киеве.
А летом  1967 года в «Новом мире» появился известный очерк «Дом Турбиных».  И началась новая история этого дома. Так что мы ему и за это должны быть благодарны.
Что бы ни произошло с этим домом в последствие , он у НАС  был . Вот эта статья .
https://nekrassov-viktor.com/books/nekrasov-dom-tubinix/

Светлая память светлому человеку!
********
Андрей Синявский
"...Солдат, мушкетер, гуляка, Некрасов. Божья милость, пушкинское дыхание слышались в этом вольном зеваке и веселом богохульнике. Член Союза писателей, недавний член КПСС, исключенный, вычеркнутый из Большой энциклопедии, он носил с собой и в себе этот вдох свободы. Человеческое в нем удивительно соединялось с писательским, и он был человеком пар экселянс!
А это так редко встречается в большом писателе в наши дни..."
(журнал "Знамя", 1990, N 5)
******
Илья Рубинштейн

Из таможенной хроники 1975 года

За спиной, за границею пройденной,
Провожающих девять персон…
На нейтралке меж небом и Родиной
Прощевальный от Родины шмон…
 
Всё культурно, спокойно, таможенно
в «Шереметьево»-75:
– Это что?
– Ордена.
– Не положено.
– Так мои же.
– Глухой что ли, бать?
 
И в мгновенье похмелье – пожарищем,
И в руинах опять Сталинград…
– Я могу… ордена… провожающим?
– Поздно, батя. Теперь – конфискат.
 
И покончив со всеми печатями,
Разулыбился вдруг погранец:
– Тот, который про деда с зайчатами,
   не роднёй тебе будет, отец?!
 
Что ж… Броня погранцовского темечка
Крепче всех фронтовых рубежей…
Гонит, гонит веселое времечко
Из России Россию взашей…
 
– Нет, до взлета, месье, не положено!
– Подождешь! Чай в Париж – не в Надым!...
И над совестью нерастаможенной
Честь взлетела. Тверёзая в дым.
*****
Булат Окуджава

Париж для того, чтоб ходить по нему,
глазеть на него, изумляться,
грозящему бездной концу своему
не верить, и жить не бояться.

И чтоб, подавив народившийся крик,
и вздрогнув, и высушив слезы,
укрыться от правды хотя бы на миг,
и от переделкинской прозы.

Он благоуханием так умащен,
таким он мне весь достается,
как будто я понят уже и прощен,
и праздновать лишь остается.

Париж для того, чтоб, забыв хоть на час
борения крови и классов,
войти мимоходом в кафе «Монпарнас»,
где ждет меня Вика Некрасов…
******
Владимир Корнилов

Виктору Некрасову

Вика, как тебе в Париже?
Вечный “с тросточкой пижон”,
Все равно родней и ближе
Ты мне всех за рубежом.

Вика, Виктор мой Платоныч,
Изведясь, изматерясь,
Я ловлю тебя за полночь.
Да и то не всякий раз.

Голос твой, в заглушку встроясь,
Лезет из тартарары…
Вика, Вика, честь и совесть
Послелагерной поры.

Не сажали, но грозили,
Но хватали за бока,
Эх, история России,
Сумасбродная река.

И тебя, сама не рада,
Протащила не за грош
От окопов Сталинграда
Аж куда не разберешь… (1983)
*******
Наум Коржавин

Виктору Некрасову
К его 75-летию

Взлёт мысли… Боль тщеты… Попойка…
И стыд… И жизнь плечом к плечу…
— Куда летишь ты, птица-тройка?
— К едрёной матери лечу…
И смех. То ль гордый, то ли горький.
Летит — хоть мы не в ней сейчас…
А над Владимирскою горкой
Закаты те же, что при нас.
И тот же свет. И люди даже,
И тень всё та же — как в лесу.
И чьё-то детство видит так же
Трамвайчик кукольный внизу.
А тройка мчится!.. Скоро ухнет —
То ль в топь, то ль в чьи-то города.
А на московских светлых кухнях
Остры беседы, как всегда.
Взлёт мысли… Гнёт судьбы… Могу ли
Забыть?.. А тройка влезла в грязь.
И гибнут мальчики в Кабуле,
На ней к той цели донесясь.
К той матери… А в спорах — вечность.
А тройка прёт, хоть нет пути,
И лишь дурная бесконечность
Пред ней зияет впереди.
А мы с неё свалились, Вика,
В безвинность, правде вопреки.
…Что ж, мы и впрямь той тройки дикой
Теперь давно не седоки.
И можно жить. И верить стойко,
Что всё! — мы люди стран иных…
Но эти мальчики!.. Но тройка!..
Но боль и стыд… Что мы без них?
Летит — не слышит тройка-птица,
Летит, куда её несёт.
Куда за ней лететь стремится
Весь мир… Но не летит — ползёт.
А мы следим и зависть прячем
К усталым сверстникам своим.
Летят — пускай
       к чертям собачьим.
А мы и к чёрту не летим.
И давней нежностью пылая
К столь долгой юности твоей,
Я одного тебе желаю
В твой заграничный юбилей,
Лишь одного, коль ты позволишь:
Не громкой славы новый круг,
Не денег даже…
        А того лишь,
Чтоб оказалось как-то вдруг,
Что с тройкой всё не так уж скверно,
Что в жизни всё наоборот,
Что я с отчаянья неверно
Отобразил её полёт.

Бостон, 1986

А это стихотворение , хотя оно и не о Некрасове, мне тоже хочется добавить в этот список.

Наум Коржавин

Последний язычник
Письмо из VI века в ХХ
 
 Гордость,
       мысль,
           красота –
                все об этом давно отгрустили.
Все креститься привыкли,
                всем истина стала ясна...
Я последний язычник
 Среди христиан Византии.
Я один не привык...
            Свою чашу я выпью до дна.
Я для вас ретроград –
 то ль душитель рабов и народа,
То ли в шкуры одетый
 дикарь с придунайских равнин...
Чушь!
 Рабов не душил я –
    от них защищал я свободу.
И не с ними –
 со мной
    гордость Рима и мудрость Афин.
Но подчищены книги...
   И вряд ли уже вам удастся
Уяснить, как мы гибли,
     притворства и лжи не терпя,
Чем гордились отцы,
   как стыдились, что есть ещё рабство.
Как мой прадед сенатор 
    скрывал христиан у себя...
А они пожалеют меня?
    Подтолкнут ещё малость:
Что жалеть, если смерть –
    не конец, а начало судьбы.
Власть всеобщей любви
    напрочь вывела всякую жалость,
А рабы нынче – все.
    Только власти достигли рабы.
В рабстве – равенство их:
    все – рабы, и никто не в обиде.
Всем подчищенных истин
    доступна равно
       простота
Миром правит Любовь, – 
    и живут для Любви –
       ненавидя.
Коль Христос есть Любовь,
     каждый час распиная
        Христа.
Нет, отнюдь не из тех я,
    кто гнал их к арене и плахе,
Кто ревел на трибунах,
    у низменной страсти в плену.
Все такие давно
              поступили в попы и монахи.
И меня же с амвонов
    поносят за эту вину.
Но в ответ я молчу.
    Всё равно мы над бездной повисли.
Всё равно мне конец,
    всё равно я пощады не жду.
Хоть, последний язычник,
    смущаюсь я гордою мыслью,
Что я ближе монахов
    к их вечной любви и Христу.
Только я – не они, –
    сам себя не предам никогда я,
И пуская я погибну,
    но я не завидую им:
То, что вижу я, – вижу.
    И то, что я знаю, – я знаю.
Я последний язычник.
    Такой, как Афины и Рим.
Вижу ночь пред собой.
   А для всех ещё раннее утро.
Но века – это миг.
   Я провижу дороги судьбы:
Все они превзойдут.
   Всё в них будет: и жалость, и мудрость...
Но тогда,
 как меня,
    их потопчут другие рабы.
За чужие грехи
   и чужое отсутствие меры,
Всё опять низводя до себя,
    дух свободы кляня:
Против старой Любви,
   ради новой немыслимой Веры,
Ради нового рабства...
   Тогда вы поймёте меня.
Как хотелось мне жить,
   хоть от жизни давно отгрустили,
Как я смысла искал,
   как я верил в людей до поры...
Я последний язычник
   среди христиан Византии.
Я отнюдь не последний,
   кто видит,
     как гибнут миры.

И еще хочу добавить статью моего отца о Викторе Платоновиче . ©Виктория Новикова