То-то и оно

Выглянула луна уголком белого кружева платочка из голубого кармашка небес, с тем дабы осмотреться - что в белом свете деется, а там - майский жук падёт слёту на крышу и царапает коготком. Чего ему с неё, неведомо, но скребётся. Да громко так, настойчиво, будто некто по ту сторону медлит жить ради него.

И сам-то в ватине пыли, промежду нужных некогда вещей, оставленных дожидаться тут ветхости наедине с сумерками, что прячутся во всяком чердаке днями, томясь в ожидании своего часа. А на просторе, вне той душной полутьмы - весна! Вертится у зеркала, меняет наряды: синий взамен белому, розовый перед жёлтым, а там и до алого дойдёт черёд. И всё ей к лицу, всякое впору, и к глазам и к стати, да кстати, из деревянной шкатулочки - броши бабочек, заколочки жучков.
Жук, похожий на уголёк с лапками, перебирает бережно локон травы и шепчет земле на ушко нежности, от которых та ввечеру непременно покроется испариной росы. Да жука-то к тому времени уж не сыскать. Станет он рыскать по пригорку, щекотать под подбородком у пня, чья шея вся в складочку, дряблая на вид, но он ещё ничего, ого-го. Не возьмёшь его голыми руками. Крепко врос в землю. По пояс, нет ли, а стоит. И сгрудились подле него внУчки с внучкАми, что ниже одуванчиков, и неловкие, угловатые ростки подростков, кой переросли деда, а тот и рад, - не зря оно всё было, не попусту.

Выглянула луна из голубого кармашка небес, побыла немножко платочком белого кружева, да спряталась. Интересно оно ей: что чем растёт, кто за кем идёт. В каждом дне свои прелести, а про горести - особый сказ. Казниться ими - так с умом. Без ума - растеряешь дарёное понапрасну. А кому от этого прок? Одному только постороннему, безымянному и бессердечному. То-то и оно.