Журналист танго с дьяволом

               
                Пролог

        Эту командировку нельзя было назвать особенной, но именно она стала последней. Последней в том смысле, в каком последним бывает вздох — ещё не конец, но уже предчувствие конца.
        Всё как всегда: аэропорт, названный в честь него и выстроенный когда-то по его эскизам. VIP-зал, где каждая линия изгиба говорила о вкусе хозяина. Вечерний рейс в Москву и двое провожающих — первый заместитель и водитель, самые близкие в личном пантеоне.
        В голове роились слухи, годами собираемые в коридорах администрации Касум-Манцыйска, — о деньгах, о здоровье, о женщинах. И главный, сродни боли от почечного камня: что засиделся и забронзовел — превратился в памятник самому себе.
        Раньше уставал иначе — усталостью завоевателя, сгибающегося под ношей трофеев. Теперь изнеможение тоньше и глубже: изнутри поднималась физическая тревога, смешанная с внутренней дрожью — тихой, но постоянной, как гул трансформатора в подвале сознания.
        И ещё кое-что новое: третий десяток в статусе Губернатора — на пике власти в Касум-Манцыйском автономном округе. Возраст, когда уже не строишь планы, а подводишь итоги. Будущее перестаёт манить — прошлое начинает дышать тебе в спину, горячим, неотвязным дыханием.
        VIP-зал был его любимым детищем. Будучи бывшим строителем, он педантично вникал в каждую деталь: от мрамора полов до изгибов кресел. Делал для себя. Чтобы приезжие иностранцы, ступая на эту землю, сразу чувствовали вкус и размах хозяина. Чтобы столица округа начиналась с этого порога. С его порога.
        Уже давно его ближний круг сузился до двух теней, которые и сейчас сидели у журнального столика, не глядя друг на друга, как два часовых, отслуживших свою вахту.
        Кресло создали исключительно под форму его тела. Опустившись в него, к нему немедленно скользнула официантка — в фирменной короткой юбке, с ногами, названными им когда-то «взлётной полосой», и с бюстом, выставленным как витрина его могущества. Без слов поставила перед ним поднос: хрустальный стакан коньяка, несколько бутербродов с чёрной икрой, тонкие дольки лимона — ритуал, отточенный до автоматизма.
        Коньяк также был его собственным — сорт, который заказывали только для него. Дорогой до неприличия, эксклюзивный до безвкусия.
        Первый глоток — и блаженная волна разлилась по венам, смягчила затвердевшие мышцы. Алкогольная нега накрыла — как согласие на собственную капитуляцию.
        У ног стоял саквояж с последним траншем: тугие брикеты евро. Не взятка — так, подарочек. Настоящая взятка, отданная ещё полгода назад за продление губернаторского срока, весила бы десять таких чемоданов. Эти деньги — для челяди. Тех, кто смазывает нужные узлы, шепчет на ухо и гасит ненужные слухи об усталости и пошатнувшемся здоровье.
        Взгляд, затянутый коньячной плёнкой, уловил движение на плазме. «Россия 24». Бегущая строка…
        Маленькая полоска новостей ударила словно нож под рёбра: «…Президент РФ согласовал на пост Губернатора КМАО кандидатуру Ш.К. Рой…»
        Мир закачался, поплыл в лихорадочном бреду. В висках забил набат — колокол по отбойной скобе. К горлу подкатил горячий ком, дыхание спёрло, грудину сдавило.
        Ш.К. Рой! Ш.К. Рой! Ш.К. Рой! Буквы складывались в имя, а имя — в нож. Кто? Откуда? Почему?       
        Спазмы сводили диафрагму, не давая дышать и сосредоточиться. Имя повторялось и повторялось, разрывая череп.
        Внезапный телесный слом и смертную маску с остекленевшим взглядом вместо лица тут же заметил первый заместитель Мойше Лазаревич Изогнутых. Резко вскочив, рванулся к Губернатору. Сердце ёкнуло: удар? инфаркт? подавился? Рука взметнулась для похлопывания по спине, губы сформировали беззвучное «Тихон Тяжлович» — но застыл в полушаге, как вкопанный.
        Потому что увидел в глазах Патриархова пустоту, похожую на трупные пятна, — ту самую, что возникает в сознании в тот миг, когда человек увидел саму смерть.
        Рука Патриархова взметнулась вверх — неловкий, резкий жест, попытка остановить саму реальность. Голос, хриплый от только что пережитого спазма, звучал чужим:
        — Мойша… Ты видел?
        Палец, дрожащий, как в лихорадке, тыкал в телевизор, указывая бегущую строку.
        — Кто это… Рой? Ты её знаешь? Скажи, что знаешь…
        Изогнутых машинально впился взглядом в экран. Прочёл. И в сознании что-то коротнуло.
        Он был первым заместителем не за красивые глаза — двадцать лет служил в тени этого человека и настолько сросся с его жизнью, что стал её отражением. Друг? Да. Брат? Возможно. Заложник — точно. Вся карьера и сама жизнь были вплетены в биографию Патриархова так плотно, что оторвать означало истечь кровью.
        Именно поэтому он всегда оставался холоднее своего шефа. Эмоции были расчётной валютой, а происхождение диктовало не доверять судьбе, а просчитывать её на десять ходов вперёд. Удача сопутствовала ему, ведь он обладал умением выслеживать её и подчинять своей воле.
        Сейчас молниеносно оценив масштаб катастрофы. Сорок процентов доходов Российского бюджета текли именно отсюда, из КМАО. Если Краснодарский край был житницей, а Камчатка — рыбным цехом, то газ и нефть были кровью и нервной системой всей государственной машины. И эта система дала сбой.
        Дело не в отставке. Речь шла о крахе целого миропорядка, сложившейся экосистемы, где Изогнутых был не обычным винтиком, а ключевой шестернёй, обильно смазанной и бесшумной.
        Он заговорил — не столько чтобы успокоить Патриархова, сколько чтобы собственными словами запустить мозг и вырваться из паралича информационного шока. Звук собственного голоса стал первым действием, чтобы начать думать, затем действовать и выживать.
        — Тихон Тяжлович, дышите. Просто дышите, — говорил он мягко, почти по-медицински. Внутри же всё сжималось в ледяной ком.
        — Шатана Крововна Рой. Человек с аппарата Президента. Официальный лоббист в Государственной Думе от газового монополиста «ГазНефтьХолдинг».
        Он знал её. Вернее, знал о ней. Серый кардинал в юбке. Та, что никогда не светилась в новостях, но чьи докладные записки ложились на стол первым лицам. Кто филигранно умела провести через Думу любой, самый неподъёмный законопроект, если за ним стояли интересы «ГазНефтьХолдинга».
        Её называли «смотрящей от трубы» — человеком, который в Кремле представляет не министерство, а конкретную корпорацию. И теперь именно она едет в Касум-Манцыйский округ не с проверкой, а на замену.
        Это была не обычная кадровая ротация. Это был силовой захват. Холдинг через своего лоббиста забирал власть в регионе напрямую.
        Значит, договорённости с Москвой, на которые Патриархов положил полжизни и миллионы евро, — ничего не стоили. А слили цинично, по-деловому.
        Вгляделся в глаза шефа — в них отразилось понимание собственной ненужности.
        И в этот момент первый заместитель Мойше Лазаревич Изогнутых принял первое решение в новой реальности. Его бог и покровитель только что превратился в политический труп.

               
                Глава 1. Нефтеград — Часть 1. "Город чёрной крови"


        Город вырос из сибирской тьмы кристаллом льда, суровый и прозрачный. Здесь каждый вдох напоминает: ты живёшь на краю. Тайга смыкается с Тундрой, под ногами — море древней нефти, чёрное и тягучее, как невысказанная мысль.
        Триста лет назад на этом месте стоял деревянный острог с воеводским двором и церковью. Его сущность растворилась в названиях улиц — Казачьей, Кладбищенской. Затаилась в старых лиственницах у реки и просачивается сквозь подвалы новых домов, где до сих пор пахнет смолой и сетями.
        Над древней памятью нависает северная индустриальная столица: город-исполин, город-западня.
        В его центре вздымается к низкому небу Башня «ГазНефтьХолдинга» — стальной обелиск новому божеству. Её зеленоватые стёкла не отражают солнце: его месяцами не бывает. Они поглощают серость неба, тусклый свет фонарей, блёклые огни машин — превращают реальность в мерцающую иллюзию. Храм чёрного золота. В любом капище есть свои жрецы, жертвы, скрижали и тайны.
        Рядом теснятся другие небоскрёбы-спутники: «Арктикбур», «ТюменьтрансОйл». Их лобби заполнены людьми в одинаковых тёмных костюмах, с одинаковыми серьёзными лицами. Белые воротнички. Они говорят на языке «кубометров» и «дебита», их мир герметичен, как скважина, а их преступление — не стилет в подворотне, а аккуратная подпись на контракте стоимостью в миллиарды.
        Однако Нефтеград — город разорванного сознания, где шикарные бизнес-центры с паназиатской кухней соседствуют с добротными «хрущёвками» первых нефтяников-первопроходцев. В подъездах которых до сих пор тянет щами и валенками, а на стенах хранят вырезки из «Правды» 1965 года с пожелтевшими фотографиями улыбающихся буровиков.
        На улицах чистота стерильная: убирают даже ночью, стирая нежелательные следы. Тротуары хрустят противогололёдной крошкой, школы и детсады сияют новизной, движение неторопливое и основательное.
        «Нефть не любит суеты», — говаривали те, кто забивал первые колышки в вечномёрзлую Тундру семьдесят лет назад, когда из скважины №1 ударил первый, вонючий и долгожданный фонтан.
        Воздух здесь не бывает чистым. Он меняется, словно диагноз. На окраинах — лёгкий выхлопной флёр. Ближе к центру, к стеклянным храмам — плотная химическая взвесь. Она въедается в волосы и кожу, пропитывая одежду. Едкая, металлическая, с горьким привкусом окислившейся стали и сладковатым оттенком разлагающейся органики. Так Нефтеград дышит своей подземной памятью. Старики на лавочках бурчат: «Пахнет деньгами».
        Журналист Арсений Васильевич Лемнискатав, проходя мимо «ГазНефтьХолдинга», задерживает дыхание от страха признать: он уже отравлен. Амбре денег — с привкусом древней доисторической гнили, поднятой с трёхкилометровой глубины. Шлейф тайных договорённостей, что рождается не в кабинетах, а в липком пару «Банного клуба» — места, о котором не говорят, но которое знают все, кто стоит в Нефтеграде хоть чего-то.
        «Клуб» этот — за глухим кедровым забором, в двух кварталах от мэрии. Неофициальная ложа: масонская по духу, сибирская по сути.       
        Вместо ритуальных передников — веники из краснодарского дуба, бьющие по спине для клятвы. Вместо свитков — условные знаки: три камня на полке — сделка готова, особый всплеск воды на каменку — опасность. У членов свои степени: от «Председателя» и «Казначея» до «Камнегрея», который решает, кого «прогреть», а кого «сжечь».
        Их ритуал — молчаливое сидение в пару, когда тело голо, а слова избыточны. По их понятиям, пар смывает ложь, оставляя голый интерес. Обнажение рождает истинную власть — влажную от пота, абсолютно самодостаточную.
        Арсений знает: тот химический шлейф над центром — крутой замес запаха денег, нефти и банного пара, вырвавшийся за пределы забора. Решения, принятые в полутьме, имеют такой же привкус. А система, что выращивает не чиновников, а бесчувственные механизмы, скроена из готовности стереть любого в белую пустоту снега.

               
                Глава 1. Нефтеград — Часть 2. «Чистый четверг»


        Сегодня чистый четверг, и Арсений, уже несколько лет почётный гость «Банного клуба», опоздал к началу заседания.
        Новость, которую он прочёл в бегущей строке на «России 24», не меняет правила игры — она их взрывает. За скупым информационным объявлением ломались не только судьбы, рушилась финансовая география целых регионов, десятилетиями выстроенная на нефтяных потоках из КМАО, Касум-Манцыйского автономного округа, основного донора Отечества с центром в Нефтеграде.
        Потрясённый, журналист двинулся в «клуб». Не только услышать — требовалось почувствовать пульс системы, ощутить нутром вибрацию той невидимой нити, что связывала кабинетную Москву с этой промёрзшей землёй. Как почётный гость, он был лишён права голоса, но обладал возможностью слушать, наблюдать, впитывать яд чужих решений.
        Когда-то его привёл сюда старый врач-уролог Давид Мендельсон, носивший в бане статус «Старшины», один из двенадцати столпов, на которых держался «клуб». Именно он ввёл Арсения в круг, представив собранию не как журналиста, а как информированный «глас от земли».
        Тогда Лемнискатав почувствовал щекотливое тепло признания: его допустили туда, куда не ступала нога репортёра. Но почти сразу, едва рассеялся пар лести, уловил холодную логику жеста. Обезвредить перо оказалось мудрее, чем сломать. Эффективнее приручить и манипулировать, чем бороться.
        Под трёхметровым забором с коваными воротами стоял «караван ожидания» — десятки чёрных внедорожников с затемнёнными стёклами. В них курили водители и ждали телохранители; их хозяева уже были внутри.
        В просторном фойе его встретила арка металлодетектора и двое охранников. Они знали Арсения годами, но досмотр оставался обязательным даже для своих. Старший, не поднимая глаз, бросил сквозь зубы: «Все уже на месте».
        Журналиста никто не ждал. Он был допущенным наблюдателем, чьё мнение изредка запрашивали не как истину в последней инстанции, а как «голос челяди», барометр народного недовольства. И он всегда делился им — без страха и без оглядки.
        Его расследования читали. Даже делились информацией — но не ради помощи. Чтобы перенаправить удар в нужное им русло. Скармливая ему информацию, выстраивали хитроумные коридоры, укрепляя тем самым своё влияние в регионе.
        От раздевалки веяло теплотой красного дерева: стены, обшитые панелями, шкафчики, вырезанные из массива, каждый — личный ларец, шедевр резного искусства. Арсений разделся, накинул на бёдра грубую льняную простынь, обвязал её на манер юбки и шагнул в зал.
        Помпезность била в глаза. Тут присутствовали трофеи всего света: камчатские медведи, слоны с огромными бивнями, даже длинношеий жираф, чья пятнистая шкура казалась абстракцией в галерее смерти. В центре огромная голова африканского льва — пасть застыла в немом рёве. По бокам теснились десятки волков, косуль, экзотические рогатые и пятнистые жители саванн и джунглей. Хозяин паноптикума, Алесь Мраков, «Хранитель Устоев», любитель повторять: «Порядок выше правды. Традиция законнее закона».
        У стены молчаливых свидетельств жертвоприношений стояли двенадцать резных кресел, обитых потёртой тёмной кожей. В центре трон «Председателя», похожий на седалище рабовладельца. Остальные члены и гости «клуба» размещались на массивных табуретках вокруг дубового стола, вытесанного из цельного ствола. Он был столь огромен, что за ним разместился бы целый взвод.
        Напротив входа в зал вздымались до самого потолка гигантские полки, ломящиеся под тяжестью даров. Каждый, кому довелось переступить порог, был обязан принести свою дань — правило неписаное, но нерушимое. Там застыли в вечном карауле латные доспехи тевтонских рыцарей, рядом покоились изогнутые катаны самураев, чуть дальше мерцали в полумраке амулеты и статуи Древнего Египта. Каждый предмет кричал об эксклюзивности, шептал о баснословной цене и хранил в себе слои чужих историй.
        Две другие стены были отданы искусству: на них висели огромные, в полстены, полотна современных мастеров — гиперреалистичные портреты участников «клуба» и их общая икона в виде «Тайной вечери».
        Рядом, у массивного мраморного камина, где потрескивали поленья, стояли низкие мягкие кресла из итальянской зелёной кожи со столиками из чёрного камня — островки для приватных бесед, где решались судьбы не только людей, но и городов.
        Под высокими, словно соборными, потолками в самом центре зала красовался бильярдный стол — подлинное произведение искусства, стоимостью с небольшой завод. Рядом дверь в бассейн мерцала влажным стеклом, а в противоположной стене зиял проём в исполинскую парную на сорок человек.
        Всё — от древних артефактов до современной живописи, от кожи кресел до тепла камина, хранило отпечаток не только богатства. Угадывался безупречный, выверенный до миллиметра стиль и та безраздельная власть, что не нуждается в демонстрации, ибо давно стала окружающей средой.
        Появление Арсения встретили сдержанными кивками. По обычаю он обошёл круг, пожимая руки. Ладони были в основном мягкие и потные, пожатия быстрые, обмен приветствиями прошёл без улыбок. Дружелюбие для своих, но без тепла.
        В зале уже собралось человек двадцать — не треть состава, но ключевые фигуры присутствовали. Стол ломился от яств: икра, осетрина, запечённая дичь, коньяк, водка, но все лишь попивали пиво из толстостенных кружек — берегли силы для главного.
        Он присел на свободное место у края. Обсуждение шло вполголоса, фразы перебрасывались как краплёные карты, но под ровными интонациями чувствовалась стальная напряжённость. Воздух был наэлектризован до звона в ушах. Привычная картина лгала: шахматную доску только что перевернули, и все фигуры разлетелись. И эти двадцать человек в простынях, от которых пахло паром и страхом, знали это лучше всех в стране.
        Вслушиваясь в обрывки диалогов за столом, Арсений сохранял маску полного равнодушия. Решил не включаться в беседу, выбрав тактику выжидания: пока к нему не обратятся напрямую, раскрывать карты было неразумно.
        Действуя с размеренностью хищника в засаде, молча осушил кружку холодного пенного пива, поставленную официантом почти беззвучно. Затем, с церемонной неторопливостью, закусил двумя бутербродами с чёрной икрой — не от голода, а ради самообладания: чтобы занять руки, опустить взгляд и оставить на языке благородный, насыщенный привкус, чистую ноту посреди тяжёлого многоголосья разговоров.


                Глава 1. Нефтеград — Часть 3. «Казначей прошлого»


        Никого не зовя с собой, он поднялся и направился в парную, оставив за спиной напряжённый гул приглушённых голосов.
        В парилке царила пустота и густой, почти осязаемый жар. Зачерпнул черпаком крепкий хвойный настой — пахло живицей и подлеском, — с силой выплеснул на раскалённые камни. Шипение оглушило тишину, пар взметнулся белой пеленой, обжигая кожу. Потом облил солёную, поседевшую от времени стену — жест очищения, пусть даже символический.
        Взобрался на верхний полок, на грубый матрас, набитый жёсткой соломой, лёг, закрыл глаза и попытался отпустить тело, раствориться в плотном воздухе.
        Но блаженная отрешённость длилась недолго. Её прервал голос, хриплый, тяжёлый, натужно выдавленный из повреждённого горла. Арсений не увидел вошедшего, но узнал сразу: Гейдар Скопец — «Казначей».
        — Помню, лет пять назад читал газеты, выходившие на территории ГЯАО. Как раз выборы шли в Государственную Думу. И одним из кандидатов была, если я не ошибаюсь, Шатана Крововна Рой. И если мне память не изменяет, ты много заметок тогда писал в местных газетах. И, помню, прославлял её. Дифирамбы ей пел?
        Вопрос повис в воздухе, смешавшись с жарой. Лемнискатав медленно приподнялся на локте, солома хрустнула под ним. Если сам Скопец пришёл, и больше ни души — разговор предрешён. Его ждали. Дверь заперта изнутри незримым соглашением: никто не войдёт, пока последнее слово не будет сказано.
        — Да, Гейдар, было дело, — ответил журналист, голос прозвучал спокойно, почти отстранённо. — Скрывать не буду. Я же свою карьеру начинал в Газо-Ямском автономном округе. Жил в столице и работал в местной газете «Новости Газленда».
        Он не добавил ничего лишнего. Просто констатировал факт, давая понять, что помнит всё, но не намерен раскрываться первым.
        — И только заметки писал о Рой?
        Вопрос опять прозвучал скупо. Арсений понимал: такие люди словами не бросаются. Каждая фраза — ход. Молчать было бессмысленно, а скрывать прошлое — бесполезно. В этих краях, сплетённых в единую сеть газопроводов, бюджетных потоков и взаимных обязательств, прошлое не умирает. Оно лишь засыпает на время в архивах, чтобы проснуться в нужный момент. Людей, реально принимающих решение, можно пересчитать по пальцам, и они знают друг о друге всё. Или думают, что знают.
        — И не только, конечно, — ответил Арсений, сохраняя ровный тон. — Я был начальником её предвыборного штаба на трёх ключевых муниципалитетах. Выстраивал работу в поле, от подпольных типографий до встреч в сельских клубах. Изготавливал агитационные материалы, которые должны были выглядеть как народная инициатива. Общался с электоратом, который тогда ещё верил в бумажные обещания. С ней, безусловно, пересекался. Но это были рабочие встречи. Водку вместе не пили.
        Замолчал, давая оценке закрепиться: он был инструментом, а не соратником.
        — Восемь лет на той земле и активная работа дали мне возможность собрать объёмный материал. Я был погружён в политические интриги по уши. Заложники бюджетных схем, теневые посредники на поставках, откатные проценты с каждого кубометра газа — я знал контуры этой системы. Но времена были другие. Дикий северный интернет едва ползал, публиковать компромат было попросту негде. Да и смертельно опасно. Как говорится у нас тогда: Тундра огромна, а болота глубоки. Искать будут очень долго, и не факт, что найдут.
        В парной повисла гнетущая пауза, в которой лишь дрова в печи пощёлкивали. Скопец не шелохнулся, напоминая бесформенную, осевшую массу. Простыня еле облегала его рыхлое, влажное тело. Сидел неподвижно, потом выдавил из себя:
        — Что ты думаешь по поводу согласования Президентом её кандидатуры на пост Губернатора КМАО? — интонация приобрела странную, почти вкрадчивую мягкость. — Какие перемены предвидишь? Или… может, знаешь чего?
        Его свинячьи глазки, крошечные и блестящие, впились в глаза Арсения. Это был уже не вопрос, а зонд, запущенный в самые тёмные глубины памяти и предположений. Скопец спрашивал не как наблюдатель, а как игрок, который уже рассчитал несколько ходов вперёд и теперь проверял, совпадает ли его расчёт с тем, что может знать человек из прошлого Шатаны Рой.
        Арсений осознал всю серьёзность момента. Беседа в парной не была случайной. Скопец выбрал уединение намеренно. Разговор рассчитывался на узкий круг и обещал быть долгим. Не торопясь, не запахиваясь простынёй, спустился с полка и сел рядом со Скопцом — на одном уровне, глядя прямо в глаза. Ни начальника, ни подчинённого. Два игрока. Только обмен: намёк на намёк, обещание на обещание. Ставки должны быть равны.
        — Я Рой знаю не по газетам, — начал Лемнискатав, его интонация звучала, как доклад, лишённый эмоций. — Видел, как карьера строится не на бумаге, а на живом человеческом материале. Начинала она, как все знают, комсомолкой. Руководила самодеятельностью в посёлке первых газодобытчиков. Представь: Тундра, кроме буранов, одна тишина. Ни телевизора, ни нормального радио. Только вертолёты со стройматериалами да раз в неделю с хлебом, газетами и патронами. Единственное развлечение — песни да пляски. И под её началом хор из самодеятельности, из молодых девчонок, таких же комсомолок-мечтательниц. Которые мечтали не только зарплату получить, но и замуж выскочить. И не за простого буровика, а за московского начальничка, что с проверками наведывались.
        Он замолчал, давая картине встать перед глазами и зафиксироваться в сознании Скопца.
        — Рой и организовала тот самый «клуб по интересам». Высокопоставленных гостей не только концертами развлекали. Банкеты с продолжением. Всё, разумеется, по добровольному согласию. Никакого принуждения. Но раз она распределяла роли и была хозяйкой этой богадельни, то и самых важных начальников обслуживала лично. Так и шагнула сразу в партийную номенклатуру без очереди: от комсомольской вожатой в партийные бонзы.
        Арсений поправил простынь, которая сползла.
        — Потом посёлком руководить стала. Там уже развернулась: снабжение, распределение, «вопросы культурного досуга». А так как чересчур «близко» общалась с верхушкой «ГазНефтеХолдинга», быстро стала главой одного северного городишка. Дальше — столица округа, Газленд. Работа в обойме Губернатора. Её талант «сводить людей», решать «бытовые проблемы» там отточился до блеска. Узкий круг холдинга решил сделать её своим человеком в Государственной Думе. Чтобы нужные законы для газового монополиста лоббировала.
        — Видимо, — расследователь чуть наклонился вперёд, — у этой команды разыгрался аппетит. С газа в ГЯАО на нефть в КМАО. А здесь, сам понимаешь, все места под солнцем давно заняты. Кому-то подвинуться придётся. Нефтяных тузов, да ещё с зарубежными активами и с иностранными партнёрами, так просто с насиженных мест не сдвинешь.
        Скопец кашлянул — глухо, надсадно, будто подавился собственной слюной. Лемнискатав выждал секунду, глядя на него, и продолжил.
        — Так что её биография — не грех, а инструкция. Наш Президент как бывший человек «ГазНефтеХолдинга» нашёл элегантный ход: назначить Губернатором человека, сросшегося с газовым монополистом. Она придёт не просто чиновником, а инструментом передела собственности. Рой — не администратор. Она — таран. Чтобы вертикально интегрированные нефтяные компании подвинуть. И чтобы всё было по закону. Их закону. Под крышей Президента и газового холдинга.
        Арсений умолк, откинулся назад, поправил ткань на бёдрах, давая понять: порция информации выдана. Всё. Пора выходить из этой душегубки.
        Но лицо Скопца не дрогнуло. Ни удовлетворения, ни разочарования. Только плоская, тяжеловесная маска. Этой информации ему, очевидно, было мало. Слишком мало. Он ждал не констатации фактов, которые и так лежали на поверхности, а ключа. Того самого «первого документа» — не в буквальном смысле бумаги, а первопричины, скрытой пружины.
        — Интересная версия, — проскрипел Скопец, и в его голосе опять появилась слизкая, интимная нежность. — Таран… Но скажи мне, журналист. У каждого тарана есть рукоять. Та точка, за которую держатся, чтобы бить. Ты рассказал мне про таран. А где рукоять? Кто держит её сегодня? Не тогда, в Газленде. А сегодня. И зачем её вдруг решили пустить в ход именно сейчас?
        Лемнискатав понял, что вот он, основной вопрос, а за ним последует предложение.
        — Я же тебе сказал. Кто, кроме Президента, её назначит? А кто её поддержит? Эти все персонажи и тебе известны, они и есть рукоять. Вопрос нужно поставить по-другому: что будет с Патриарховым и его командой? Ты же прекрасно понимаешь, что не просто так из каждого утюга кричат «борьба с коррупцией», «декларация и публикация доходов чиновников»! И что тебе говорить, ты же сам знаешь, как за двадцать с лишним лет Губернатор сплёл коррупционные сети, ты же в них занимаешь далеко не последнюю роль, тебе ли не знать.
        Упершись руками о колени, Арсений выпрямился.
        — Так что я не сомневаюсь: Рой начнёт не только крушить всё Патриарховское, но и чистить все окружные предприятия, и в первую очередь займётся страховыми организациями и фондами вроде Окружного фонда «Будущим потомкам». Ну и, конечно, будет глав в муниципалитетах менять и депутатский корпус перетрясать. Грядут серьёзные перемены.
        Закончив фразу, он встал, неспешно обернул льняную простынь на бёдрах, дав понять, что разговор сейчас закончен. И если Скопец готов сейчас сделать ему предложение, тот его остановит. Если же нет, то он решит сначала посоветоваться с «Председателем».
        Арсений не ошибался в своём расчёте. Скопец, не говоря ни слова, тяжело кряхтя, поднялся. Его массивное тело поплыло следом за ним к выходу из парной. Сам факт, что пошёл за ним, а не остался сидеть, был красноречивее любых слов — переговоры не закончены. Они перешли в следующую фазу.


              Глава 1. Нефтеград — Часть 3. «Ловушка в бархате лести»


        Выйдя из жаровни, Арсений с размаху плюхнулся в бассейн с прозрачной бирюзовой водой, позволив её холодной хватке сомкнуться вокруг, вырвав из лёгких остаток тяжёлого воздуха, пропитанного чужими секретами. Но ошеломлял не столько контраст температур, как стремительность, с которой его втянули в игру.
        Демиурги «Банного клуба» взяли его в оборот мгновенно, без раскачки. Значит, не сомневались: новость о назначении Рой была для него не просто строчкой в ленте, а личным землетрясением. Они достаточно были осведомлены о его прошлом с ней и понимали: исполняющая обязанности Губернатора Касум-Манцыйского округа — это только формально и.о. по сути, полновластная хозяйка.
        А значит, первым делом начнёт формировать команду — не только из управленцев-замов. Ей понадобятся специалисты по манипуляции общественным мнением, мастера информационной войны, которая начнётся неизбежно.
        Ибо даже если не сам Патриархов, то его люди — в правительстве и на местах в муниципалитетах — будут сопротивляться всеми доступными средствами. Всплеск компромата в информационном поле был предрешён. Рой потребуются профи, умеющие не просто марать бумагу — вскрывать нарывы, хоронить оппонентов и воскрешать нужные факты.
        А круче и опаснее журналиста Лемнискатава на этой территории, сплетённой паутиной газовых и нефтяных труб, не существовало. Не было в округе никого, обладающего таким острым пером, стальными нервами и чёрным архивом прошлого, собранным за долгие годы.
        Пожалуй, не было во всей области. Этот факт местные архитекторы из «Банного клуба» не могли не учесть в своих византийских схематозах и многоходовых комбинациях. Поэтому ожидаемое предложение вышло за пределы вероятности, став неизбежным.
        Мысли пронеслись в голове Арсения за те несколько секунд, что потребовались ледяной воде, чтобы привести тело в шоковый, но чёткий температурный баланс. Тяжесть пара, гнетущие думы — всё смыло бирюзовой синевой. Сознание прояснилось, стало острым и холодным, как эта вода.
        Скопец не стал себя охлаждать. Хлопнув дверью, прошёл мимо бассейна, оставляя за собой влажный след, и скрылся в зале. Там, в мареве от камина и воздухе, пропитанном запахом жареного мяса и дорогого сигарного дыма, в своём троне восседал Сандер Двурушников, известный в узких кругах как «Председатель», основатель и живой дух «Банного клуба».
        Бывший боксёр-тяжеловес, под два метра ростом, сейчас напоминал медведя-гризли. Искорёженные костяшки огромных кулаков, уродливо длинные руки. Тело, в котором всё ещё угадывалась былая, страшная мощь, теперь основательно заплыло жиром, но движения сохранили звериную, обманчиво резкую грацию.
        Его лицо было картой жестоких побед: нависающие, сросшиеся надбровные дуги, мощный бугристый лоб, кривой от старых переломов нос, «цветная капуста» размозжённых и прилипших к черепу ушей. Глаза, глубоко посаженные в орбитах, смотрели оттуда, как из пещеры. Широкая, квадратная челюсть и шея толщиной в здоровое бревно завершали портрет.
        В данный момент «Председатель» не вершил судьбы. С сосредоточенным видом питекантропа уничтожал какую-то дичь, похожую на глухаря. Громко хрустели кости, которые он выламывал из тушки голыми руками, запивая тёмным пивом. Струйки жира стекали по подбородку, который он вытирал своей простынью.
        Скопец, ни слова не говоря, подсел к нему. Подвинул пустой бокал размером с графин, налил в него водки до половины. Подхватил с общего блюда крупный кусок копчёной осетрины. Влил водку в себя одним движением и не поперхнувшись, закусил рыбой. Затем наклонился к уху «Председателя», обнял одной рукой за плечо и что-то вполголоса шептал, активно жестикулируя свободной рукой.
        Вылезая из бассейна, Арсений замер на мгновение, цепляясь взглядом за сцену. Сквозь ажурную перегородку он видел, как Мраков и Мендельсон, сидевшие за столом, застыли в неестественной неподвижности. Вилки замерли на полпути ко ртам, бокалы не поднимались. Они не жевали, не пили — лишь наклонились в сторону трона, вслушиваясь в неразборчивый разговор, доносившийся от Скопца и «Председателя».
        За бильярдным столом вяло шла партия. Игроки тоже искоса кидали взгляды в сторону центра стола. Остальные разбрелись по приватным зонам, кто-то поспешил в только что освободившуюся парную.
        Журналист двинулся к бильярдному столу, сделав вид, что наблюдает за процессом. Один из игроков действительно ловко закатывал шары, но в движениях замечалась автоматическая работа, лишённая азарта.
        К Арсению тут же, словно из стены, материализовался официант с подносом. На блестящей поверхности стояла кружка пенного и закуски. Он не стал отказываться — взял кружку, смакуя пену, сделал глоток.
        И в этот момент голос накрыл собой весь гул в зале, как медный колокол.
        — Сеня! Подойди, сядь с нами.
        «Председатель» махал рукой, измазанной в жире. Приглашение звучало как приказ. Арсений прошёл сквозь тишину, которая сгущалась с каждым шагом, и опустился на указанное место рядом. С другой стороны, перевалившись, пристроился Скопец, завершив таким образом треугольник. Теперь Арсений сидел в самом эпицентре.
        — Сеня, — начал «Председатель», вытирая руки о скатерть. Речь его звучала благодушно почти по отеческий. — Ты уже не первый год посещаешь наши клубно-банные заседания. Тебе всё в нашем взаимном общении нравится? Тебя ничего не напрягало? Никто?
        Обвёл зал пронзительным взглядом, будто предлагая пожаловаться.
        — Мы тут, как ты знаешь, политикой и бизнесом не занимаемся. Ни-ни. Чисто банные процедуры. Устав чтим железно: ни баб, ни лишних разговоров. Пришли — попотели. Вениками побаловались. Выпили конечно. Кто упал — поднимем. Всё честно. По-мужски.
        Выдержал паузу, давая своей лжи повисеть в воздухе, отстояться —формуле лицемерия.
        — Вот в прошлый четверг ты делал презентацию. Проект, если я не ошибаюсь… «Сановник.ру». Экспертный канал. Мы изучили твою концепцию. Коллектив принял решение оказать поддержку твоему благому делу. Скажи честно: что тебе нужно? И как мы можем тебе в этом помочь?
        Предложение «Председателя» прозвучало так неожиданно и абсурдно, что у Арсения физически перехватило дыхание — точно толкнули в солнечное сплетение.
        Тот самый проект, который он вынашивал как оружие, вдохновившись волной громких инициатив Президента России, объявившего тотальную войну коррупции и подписавшего Национальную антикоррупционную стратегию.
        Лемнискатав, по сути своей государственник, почуял в этом не шум, а сдвиг тектонических плит наверху. Он решил оседлать волну и встроится в тренд, не из конъюнктуры, а из странной, почти наивной веры в то, что система способна на самоочищение.
        Замысел «Сановник.ру» был прост и смертоносен: создать информационный ресурс, цифрового следователя-разоблачителя. СМИ, которое не будет перепечатывать блёклые декларации чиновников, а сводить их воедино с другой реальностью: с замками на Рублёвке, яхтами в Ницце, учёбой отпрысков в Итоне.
        Описывать не абстрактную коррупцию, а конкретные превращения бюджетных миллионов через фирмы-прокладки в виллы в Майами; как семьи высокопоставленных чиновников живут жизнью, о которой те стыдливо умалчивают в своих отчётах о доходах.
        Неделю назад, презентуя эту идею в банном логове перед хозяевами коррупции в округе, журналист столкнулся не с интересом, а с откровенным, плотоядным скепсисом.
        Члены «клуба» смотрели на него, как на юродивого, проповедующего трезвость в пивном баре. В их ухмылках, переглядываниях и покачиваниях головами читалось одно: «Мальчик, ты не в том месте ищешь правду».
        А старый врач-уролог Мендельсон и вовсе выдал, смакуя каждое слово своим жидким еврейским смешком: «Арсений, дорогой! На открытие твоего СМИ обязательно позови. Я тебе самый лучший подарок сделаю — бронежилет подарю. Из личного опыта говорю: первая же публикация, и он тебе понадобится».
        Именно эта реакция и токсичный хохот был нужен Арсению. Проводя презентацию в коррупционном святилище, намеренно. Чтобы получить обратную связь в чистом, концентрированном виде, от самих будущих объектов его расследований.
        Хотелось прощупать их страх, оценить презрение, пропитаться этой желчью и выработать к ней иммунитет. Уже тогда понимал: если «Сановник.ру» действительно встанет на ноги, ему придётся покинуть «Банный клуб». Чтобы не стать тем самым лицемером, против которого затачивал своё перо. И избежать ситуации, когда придётся сидеть за одним столом с теми, кого возможно однажды назовёт поимённо.
        И вот теперь они — те самые люди из будущих материалов, потенциальные «герои» громких разоблачений — протягивали руку помощи. Это была ловушка, тщательно обёрнутая в бархат лести. Или что-то иное, более изощрённое и опасное, чему не мог подобрать названия.          Поражённый, Арсений медленно поставил кружку на стол. Звук стекла о дерево прозвучал неожиданно громко. Поднял взгляд и уставился в глаза Двурушникову.
        — «Председатель», — произнёс он тихо, отчеканивая каждый слог так, чтобы его услышали в каждом углу застывшего зала.
        — Я знаю одно: ты ничего не делаешь просто так. Никогда. Что тебя побудило помочь?
        Умолк на пару секунд, дав фразе прозвучать как откровенной насмешке.
        — И что, — голос Арсения стал тише, но от этого ещё плотнее и острее, — я обязан буду сделать для тебя взамен?
        Последнее слово повисло в напряжённой атмосфере, пропитанной вонью людского пота, перегаром, запахом жареного мяса, спиртного и табака. Оно завибрировало, разрезав все непроизнесённые договорённости. Вопрос был задан. Игра началась. Теперь ход был за «Председателем».


                Глава 2. Шаман — Часть 1. «Стать Тундрой»


        Тундра знала его ещё до того, как он познал её. Она уловила его внутренние вибрации, шаги — задолго до того, как унты увязли в первом весеннем насте. Чуяла запах потного тела, замешанного на городском смоге, и что-то неуловимо древнее — то, что называлось Душой.
        Эта субстанция не была ни молода, ни пуста — она была наполнена отголосками древних сил. Не парадокс: сдвинутая логика судьбы вела Арсения не по прямой к цели, а по бесконечной лемнискате, зашифрованной в собственной фамилии.
        Путь вёл по замкнутому маршруту вечного возвращения — не к старой точке, а к её отражению на ином уровне, в иной плоскости бытия.
        Навязчивая идея найти Шамана стала для Лемнискатава наваждением, Духовной жаждой, выжигающей изнутри.
        Он искал не колоритного старца в ритуальных регалиях, не экзотический экспонат для репортажа, не обласканного ряженого, прикормленного чиновниками для потехи иностранцев, который камлает на бубне по расписанию.
        А жаждал столкнуться с сутью места, древним неумолкающим голосом земли, тем самым оком, видящим сквозь слои реальности.
        Эта погоня довела его до края географии и сознания: он исколесил округ вдоль и поперёк, летал на разваливающемся вертолёте санавиации, дребезжащем Ми;2, чей винт рубил вековую тишину, как затупленный тесак.
        Добирался до стойбищ, затерянных в белой пустоте, где карты GPS умолкали. Жил в дымных чумах, деля скудную пищу; спал под шкурами в пятидесятиградусные морозы, прижимаясь к мохнатым бокам ездовых собак, впитывая их животное тепло как последнюю связь с жизнью.
        И всё это время только и делал, что слушал: ловил обрывки легенд, шепотом передаваемых у огня, истории о «людях с бубнами», чьи следы затерялись, и были намеренно стёрты, в ледяной полынье кровавого 37;го.
        Журналист искал не человека. Он искал их эхо. И чем глубже уходил в снежную бездну, тем явственнее чувствовал, что это эхо ищет его самого.
        Но все поиски оказались тщетны. Шаманизм в Газо;Ямском округе не исчез — совершил великое отступление вглубь. Не в забвение, а в саму плоть земли, превратившись в подземную реку, в тайный нерв, что пульсировал под многометровой толщей вечной мерзлоты.
        Его хранили как живой шифр — код для посвящённых, криптографию бытия, сплетённую из шёпота ветра в кедрах, узоров инея на шкурах, снов, приснившихся в дыму очага, и особого молчания, что наступает перед бураном. Ключ к миру, который помнил время до человека, буровых вышек и стальных кишков трубопроводов, разорвавших тело Тундры.
        Шифр нельзя было выучить или расшифровать логически. Можно было только постичь — кровью, бесконечным холодом, голодом и той странной, щемящей тоской, что приходит, когда смотришь на безбрежную белую равнину и понимаешь, что ты здесь лишь гость.
        Живой код не доверяли посторонним. Его оберегали упрямым молчанием — нерушимым, прочнее самой смерти. Он передавался не в словах, а в взглядах и жестах. Как старик поправляет поленья в костре или женщина вышивает узор на малице — каждый стежок был буквой, а весь узор — заклинанием.
        Арсений, с фотоаппаратом и блокнотом, пытался читать эту книгу, не зная алфавита: видел страницы, но смысл ускользал, до тех пор, как вечная мерзлота начала потихоньку приоткрывать свою грамматику — через долгие дни ожидания, совместную работу и безмолвное присутствие. Журналисту же, при всей искренней дружбе с оленеводами и оказанному уважению, отказывали: для коренных он оставался чужаком, городским, человеком с чёрной коробкой «Canon», ловящей лики в прямоугольник кадра.
        Его кормили строганиной и угощали оленьими потрохами, но не допускали к сокровенному — пока в его жизни не появился Толик, и это был не обычный абориген, а человек с глазами цвета промороженной земли, в которых таилась немая, нечеловеческая глубина.
        Их дружба зрела медленно, как лёд на озере — слой за слоем, без спешки. Арсений привозил соль и сахар, патроны для Толика и ткань для жены Лены, бензин для генератора и сладости детям, лекарства старикам.
        Они часами сидели у железной печки в чуме, не говоря ни слова, слушая, как за стенами из шкур воет ветер, а снег комьями отрывается от наста и бьёт по покрытию.
        Когда у Толика и Елены родился сын, и они, не сговариваясь, назвали его Арсением, в самой сердцевине мироздания что;то щёлкнуло: невидимая доселе нить поиска натянулась, зазвенела, как тетива, и лопнула. Лемнискатав специально прилетел на стойбище, чтобы поздравить друга, но Толик встретил не улыбкой, а долгим, тягучим, взглядом с поволокой и спросил:
        — Ты всё ещё ищешь?
        Сердце пропустило удар, Арсений замер, не в силах вымолвить ни слова.
        — Духи ждут тебя завтра. Ритуал посвящения в Самоеды покажет к ним путь. Чтобы понять хранителя великой Тундры, нужно самому стать Тундрой, — сказал он эти фразы полушёпотом в ухо, обняв журналиста.
        Ритуал был назначен на раннее утро, с первым движением оленьего стада, когда граница между мирами истончается.


                Глава 2. Шаман — Часть 2. «Тот, кому доверяют тишину»


        Досье Арсения Васильевича Лемнискатава не поместилось бы в сейф — разорвало бы изнутри. Не анкета, а трещина в реальности, начинавшаяся не с даты рождения — с момента разлома.
        Родился в провинциальном городе под Свердловском, в коммунальной квартире, где воздух состоял из пара кипящего белья, запаха креозота железнодорожных шпал, дизельного топлива с локомотивного депо и гнетущей надежды, что вечно витает над рабочими окраинами.
        Пролетарская многодетность здесь оборачивалась законом дарвинистских подворотен: выживал не самый сильный, а тот, кто раньше других научился находить слабину в другом.
        Сеню, первенца, в четырёхлетнем возрасте словно обузу сдали на перевоспитание. Не от жестокости, а от бытового отчаяния.
        Дед Павел, проректор железнодорожного института, был ходячим противоречием. В нём сосуществовали строгий, почти математический склад ума, требующий порядка и ясности, и тёмная, всепоглощающая стихия, питаемая коньячно-самогонными парами.
        Его трезвое состояние приносило в дом лишь утомительную рутину уборки, бесконечные домашние хлопоты и скучные, оторванные от жизни нравоучения. Зато пьяное обрушивалось свистящим в темноте ремнём, оставляющим на детской коже сизые полосы, долго не сходящие руны, в которых застыли беспомощность и боль.
        Бабушка Мария стала его вечным живым щитом и противоположностью этому миру. Её вселенная библиотекаря ограничивалась тишиной читального зала, пылью на старых фолиантах и запахом канцелярского клея.
        Вечером, когда в доме наконец воцарялось хрупкое перемирие, она садилась на край кровати и читала ему. Не сказки, а «Робинзона Крузо», «Двадцать лет спустя» и «Графа Монте;Кристо».
        Шёпотом, словно доверяя государственную тайну, открывала язык взрослого мира — мира, где бьются не кулаками, а смыслами, а месть возводится в ранг холодного, безупречного искусства.
        Из этого огненного тигля кристаллизовалась двойственная сущность.
        От деда перенял инстинктивное понимание любых систем, железную волю и патологическое отвращение к проявлениям собственной слабости. От бабушки — ненасытную, почти мучительную потребность видеть то, что скрыто за фасадом, читать тайные смыслы между строк.
        Улица же стала для него испытательным полигоном. Где эволюционировал в хулигана;исследователя: воровство стало экспериментом по изучению границ дозволенного, возможностью ощутить опьяняющий коктейль из безнаказанности и чистого адреналина.
        Он методично разбирал до последнего винтика телевизор «Рекорд», выковыривал магниты из холодильника «ЗИЛ» — в поисках невидимого стержня, который удерживает от распада этот хрупкий, ненадёжный быт. 
        Смерть деда и возвращение в тесную, пропахшую аптечной тоской квартиру, где родители целиком ушли в борьбу с хворью младших двойняшек, — всё это отбросило в объятия иного университета. Уличного, где действовали свои законы.
        Карточные игры, «Большая бура», «Свара» — и умение блефовать стоило дороже любого туза. Суровая жизнь по воровским понятиям, где честь была не пустым звуком, а железным правилом, а жестокость — её оборотной стороной и главным инструментом.
        Местные «воры в законе» — Вова «Северёнок» и Анатолий «Шляпа», фигуры почти мифические — олицетворяли для него стойкость и порядочность в том извращённом, но единственно доступном мире — стали подобием отцов.
        В егозливом, вечно ищущем приключений парнишке они разглядели не просто задатки карманника — увидели потенциал: острый, как бритва, цепкий ум, холодную безрассудную дерзость и странную начитанность — совершенно неуместную на этом дне, но говорящую о незакрытой двери в иную реальность.
        Так Сеня стал «Сэмэном» — своим, кровным и равным, в кругу, где раз данное слово было прочнее любой стальной двери и надёжнее любого законного контракта.
        Первый серьёзный провал, квартирная кража, спланированная уже по;взрослому, мог стать финалом. Но тут в нём проснулся дух деда;системщика. Потребовалась легенда и новая идентичность.
        Армия. И не куда;нибудь, а туда, где ломают, чтобы выковать заново. Морская пехота, спецназ. Два года каторжных тренировок, ледяной воды Балтийского моря, абсолютного подчинения и такой же ответственности за товарища, содрали с него шелуху уличной романтики. Скребком.
        Вернулся не Сэмэн, а Арсений — человек, сжатый в тугую, опасную пружину, познавший хаос и железную дисциплину, научившийся бить наверняка.
        Дальше наступила пора солдатской прямоты — но теперь она была окрашена жестокой честностью с самим собой.
        Женитьба — не по расчёту или справке, а по той любви, которая случается раз в жизни, настоящей и тотальной. Такая любовь, что становится внутренней осью, на которую можно опереться, когда всё вокруг рушится.
        А потом — рождение дочери. Долгожданной. Выстраданной. Продолжения любви, её живого, дышащего воплощения. Хрупкий, тёплый, беззащитный комочек плоти стал для него магнитом, который он в детстве целеустремленно выковыривал из холодильника.
        Стал точкой абсолютного, неоспоримого притяжения, смысловым центром всей его вселенной. Единственной причиной, ради которой стоило не ломать чужие жизни, а с неистовым упорством — возводить свою, прочную, надёжную, способную укрыть.
        Потом Лемнискатав пропал на несколько лет, и этот период не был отражён ни в одной из его биографий — ни в открытых, ни в закрытых источниках. А когда вновь появился, то поступил на журналистику в один из провинциальных вузов.
        Сначала профессию избрал как тактический ход — эта стезя предоставляла легальное право на оружие. Слово.
        А слово, как шептала в детстве бабушка Мария, бывает острее стали. Просачивается туда, куда не проникнет клинок, и бьёт так, что не парировать ударом. Это был выбор прагматика и стратега, изучившего природу грубой силы и человеческой уязвимости.
        Путь журналиста был выбран на ощупь, подспудным, но неотвратимым чутьём. И спустя годы пришло понимание — ставка оказалась верной. Не в одночасье или порыве откровения. Постепенно, пробиваясь сквозь завалы бездарных статей и переступая через сделки с собственной порядочностью, осознал: это и стало сутью.
        Не пафосное служение истине, а рутинная, на износ война. Та самая, для которой, со своим опытом, цинизмом и несгибаемой волей, и был рождён.
        Диплом привёз его прямиком в Газленд, столицу Газо;Ямского автономного округа. В место, где само понятие «правда» было давно приватизировано «ГазНефтьХолдингом». Местная журналистика служила фикцией, придворной сводкой новостей при дворе газового монополиста. Зарплаты — унизительные гроши.
        А у него была семья, долги и мечта о своём личном доме. Пришлось заглушить внутреннего правдоруба и включить дедовскую, железнодорожную хватку.
        Бизнес на цветном металле. Вонючий гараж на промзоне, рёв самодельных индукционных печей, едкий чад расплавленного алюминия. Он вёл грязную алхимию, превращая горы бесформенного лома — старые радиаторы, списанные детали вертолётов, медные жилы кабеля — в идеальные, блестящие изделия: латунные вентили, алюминиевые кожухи для насосов.
        Квартира, дача, внедорожник — всё появилось быстро, почти молча. Но внутри, за рёвом печей, жила неразорвавшаяся мина — то самое журналистское нутро, замешанное на бабушкиных уроках о чести и справедливости.
        Подкопив, купил «зеркалку» — Canon.
        Тянуло не на сияющие цеха газоперерабатывающих заводов, а на окраину выстроенного людьми мира — в бескрайнюю, безмолвную Тундру, к Ямским кочевникам.
        Летал по стойбищам с бригадами санитарной авиации, снимал не как сторонний наблюдатель, а как молчаливый соучастник. Утреннюю рыбалку, окутанную клубами тумана над речной гладью. Детей, возящихся с щенками самоедами у подножия чума. Стариков с обмороженными лицами и испещрёнными морщинами;хрониками, где каждая складка помнит суровую зиму.
        Фотоплёнка «Кодак» в тридцать шесть кадров была безжалостна: два, от силы три кадра имели право называться фотографией. Остальное — брак: смаз, пересвет, пустой, ничего не говорящий взгляд.
        Но Арсений эти «бракованные» квадратики реальности не выбрасывал. Копил их, как археолог — черепки. Раз в год, на грандиозном «Дне оленевода» в Газленде, когда Тундра вливалась в столицу потоком малиц, оленьих упряжек и звонкого говора, он приходил не как фотограф, а как даритель.
        Раздавал «неудачные» снимки тем, кого раньше снимал. Для ненцев это была не техническая погрешность, а магия. Застывший миг их бытия, пойманный и перенесённый на бумагу, — сакральный объект. Фотографии заворачивали в мягкую замшу, хранили в резных деревянных сундуках рядом с фамильными оберегами.
        За несколько лет в каждом стойбище и чуме, от холодного моря до отрогов Урала появились его снимки.
        Он стал своим. Тем, кому доверяли тишину.


                Глава 2. Шаман — Часть 3. «Учитель»


        Фотографии, которые делал Арсений на протяжении нескольких лет в своих поисках, стали охотой за мгновением. За тем единственным кадром, в котором проступит сама суть Ямских аборигенов — не этнографический типаж, а живая плоть Тундры и ягеля, отлитая в человеческий облик.
        Искал смыслы, спрятанные в морщинах, в напряжённых жилах на руках, бросающих тынзян, в смехе детей, чьи щёки обветрены до цвета меди.
        Хотел, чтобы в чёрно-белом зерне фотобумаги читалось всё: тяжесть бытия, высеченная в согбенных спинах, и внезапное, ясное счастье у огня; горечь потерь и неуклюжая нежность к оленёнку; простая, не выговариваемая словами Душа оленевода, равная по величине бескрайней снежной пустоте за его спиной.
        И в этих блужданиях между кадром и реальностью Арсению повстречался человек, будто вышедший из другого времени, — старый монгол.
        Он был высок и строен, держался прямо, с достоинством, которому возраст уже не указ. Густые, когда-то чёрные как смоль волосы теперь настолько щедро просеяны сединой, что невозможно было определить их нынешний цвет.
        Короткая, армейская стрижка лишь подчёркивала чёткость черт. Тело сохранило жилистую, подтянутую крепость — ни намёка на сутулость или расплывшуюся тяжесть лет. Неизменным облачением служили грубый свитер ручной вязки и плотный шерстяной шарф. Оба — работа рук давно ушедшей жены.
        Шарф наматывал на шею особым, тщательным способом, в несколько витков, и в этом движении была скрытая значимость. Не просто защита от холода, а скорее знак, печать внутреннего уклада: творческой аскезы, сознательного одиночества, верности памяти.
        Говорил со всеми на «вы», старомодно и безукоризненно вежливо. Но за безупречной, почти церемонной формой скрывалось иное: тень смертельной усталости, глухая боль затяжной болезни и горечь, что остаётся у человека, слишком долго смотревшего правде в глаза.
        Звали Григорий Гореев, и в Газленд его привел не только прагматичный расчёт заработка в «ГазНефтьХолдинге», но скорее одиночество и возраст. Монополии срочно потребовался собственный голос, и она задумала создать телеканал «Север». Для этого нужен был режиссёр с большим опытом, способный выстроить, запустить и настроить всё с нуля.
        Выбор пал на Григория — мастера с именем и рекомендациями из Москвы. Он принял вызов: нашёл студию, собрал костяк команды из отчаянных романтиков и циников Севера, выбил новейшее по тем временам оборудование.
        Когда телекомпания, наконец, запустилась, в Григории ожил не медиа-менеджер, а журналист — стальной, неутомимый, с живой совестью. Под его началом канал заговорил. Не языком парадных отчётов, а злободневными репортажами, которые обнажали неудобную для всех правду.
        Чиновники Газо-Ямского округа приходили в бешенство, забрасывая руководство холдинга гневными письмами. Терпели, пока телепроект был лишь амбициозной затеей. Но стоило коллективу окрепнуть и начать работать, руководствуясь не приказами, а профессиональной совестью, как терпение лопнуло. Холдинг предъявил счёт.
        Увольнение Григория было неизбежным и унизительно быстрым.
        Он всегда просил называть себя просто Гришей, не любил отчество — оно казалось ему казённым, ненужным. Теперь и имя стало не нужно никому.
        После увольнения, болезни, дремавшие в измождённом теле, вырвались на волю. Перестал выходить из дома. Жил в крошечной квартире, заставленной книгами и плёнками, в которой стоял въевшийся запах лекарств и пыли. Существовал на небольшую пенсию, в гордом, непроглядном одиночестве.
        Их знакомство на каком-то давнем, скучном мероприятии было случайным, но дружба, что завязалась, — нет. Гриша стал для Арсения открытием: последний из могикан той самой интеллигенции, что даже в бедности и болезни остаётся стильным — не модой, а сутью.
        Был начитан, безукоризненно воспитан и нёс в себе непоколебимый, почти наивный внутренний хребет «правильности». А когда болезнь окончательно сковала, Арсений оказался единственным, кто переступил порог его одиночества. Приходил навестить, покупал продукты и лекарства, готовил простую еду, разбирал груды писем.
        Встречи стали для Арсения отдушиной, а Гриша учил видеть.
        — Местное телевидение — это мертвец, — хрипел старик, водя пальцем по скользкой оправе очков. — Его давно убили: сначала рейтингами, потом рекламными паузами, а под конец циркулярами вместо мыслей.
        Текст — шёпот в шуме толпы. Его можно проигнорировать, сделать вид, что не расслышал. Но образ… Образ — удар под дых. Он не аргументирует. Он вторгается. Проламывается прямо в подкорку, туда, где живёт животная уверенность. Человек никогда не доверял букве до конца. Буква — это договорённость, условность.
        А глазу… Глазу верит, даже когда знает, что его обманывают. Потому что верить глазу — значит не думать. Это чувствовать. А люди устали думать.
        Григорий учил Арсения композиции кадра: как свет ложится на лицо, чтобы рассказать историю, как пустота вокруг объекта работает на смысл, как поймать момент между действием и мыслью. Разбирал его снимки, беспощадный и восторженный одновременно. Журналист впитывал каждое слово, старался подражать не технике, а взгляду.
        Григорий стал Учителем с большой буквы.
        В тот роковой день, когда Арсений улетал в стойбище к Толику, Григорий чувствовал себя хуже обычного. Арсений заскочил к нему перед вылетом. Старик был слаб, прозрачен, говорил тихо, но глаза горели странным, прощальным блеском.
        Смотрел на Арсения так, будто старался запечатлеть в памяти. А возможно, ему лишь чудилось. Бодро похлопав друга по плечу, сказал:
        — Держись, Гриш. Всё будет нормально. Вернусь — обязательно навещу, и рыбки свежей привезу.
        Вертолёт санитарной авиации не ждал. Тундра звала.


                Глава 2. Шаман — Часть 4. «Ритуал. Душа за душу»


        Вертолёт высадил Арсения на стойбище в тот час, когда полярный день сдавался, отступая в сизые сумерки. До того они с бригадой санавиации успели облететь четыре становища на рутинный медосмотр, скупые слова врачей, знакомые лица в проёмах чумов.
        Обратный рейс назначили через двое суток, ровно столько времени ему отвели.
        Вечер в чуме прошёл в спокойной, почти семейной суете. У Лены и Толика росло шестеро детей. Четверо жили за сотни километров, в школе-интернате: их забирали каждую осень и возвращали только к короткому лету.
        Здесь, в вечной мерзлоте, оставались лишь дочь Яляне, трёх лет от роду, но поразительно самостоятельная, и полугодовалый сын, носивший то же имя — Арсений.
        Рядом с жилищем находились ещё три: в двух ютились родные братья Лены с жёнами и детьми, а третий поставил друг семьи, Хеймале, прикочевавший сюда двумя днями ранее, зная, что готовится нечто важное.
        После ужина в тесном пространстве, пропахшем дымом, оленьим салом и собачьей шерстью, собралось почти всё стойбище. Толик, отпив чаю, сказал негромко и весомо: завтра проведёт Ритуал посвящения, с Арсением. Сообщение не только услышали — ощутили всей плотностью молчания, наступившего в чуме.
        Журналиста знали все, его фотографии берегли в сундуках. Но сам обряд — дело иного порядка. Сакральное действо, инициация, через которую проходят только свои мальчики, чтобы стать мужчинами. Допуск чужака, да ещё русского, был беспрецедентен. Никто не помнил, случалось ли подобное когда-либо.
        Оленевод — продолжение своего стада. Их бытие срослось в единый организм. Олень не только скот, а ткань существования. Из шкур шьют стены чума и одежду, из жил вьют верёвки и нитки, олень — транспорт, его мясо становится плотью людей, а кровь — силой, печень — лекарством от цинги. Это не симбиоз — полное слияние.
        Олени не бредут — они движутся. Вечным, неторопливым маятником по лику Тундры, от одного островка ягеля к другому. Люди не пастухи, а ведомые, и не гонят стадо — слушают его, читают в фырканье и посвисте маршрут, заложенный в гены. Снимают чум, грузят на нарты, впрягают ездовых животных и отправляются в путь вслед. Так было всегда. Так будет.
        У рода Толика и родичей стадо не самое большое, но каждая голова на счету. Различают их не по клеймам, а по взгляду, форме рогов, манере держать голову. Знают, у кого хромота заживает, кто носит в утробе новую жизнь, чьи рога пора обрубить, а чей срок подвести к последнему, кровавому и почётному рубежу.
        В стойбище нет безымянного скота. Есть тысяча двести пять Душ, каждая со своей судьбой, неразрывно сплетённой с судьбой кочевника.
        Утро в Тундре ранней весной нельзя назвать рассветом, лишь краткая передышка между долгими ночами. День длится всего несколько часов, и всё остальное время — полярная ночь.
        Тундровики просыпаются не по солнцу, а по движению стада. Олени, поднявшись, начинают фыркать и подсвистывать, а гулкий стук рогов разносится по спящему стойбищу.
        Журналист, зарывшись в шкуры, спал тревожно, просыпался и сквозь сон слышал, как хозяйка чума Елена умывалась из рукомойника, как затрещали в печи дрова, загремела посуда.
        Потом проснулся Толик, зашуршала малица и кисы, и откинул полог.
        Утро не наступило, оно проступило сквозь шкуры чума ледяным инеем.
        Толик не будил его — лишь вернул из забытья, положив руку на плечо. Тот дремал, не снимая одежды, только разувшись и завернувшись в волчью шкуру; оставалось лишь натянуть на себя пуховик, вязкий и холодный.
        Выполз наружу, отошёл за нарты, умылся водой, которая жгла кожу. Внутри Елена уже разливала чай, густой и тёмный, ставила в пиале конфеты и печенья на низенький стол, покрытый цветной клеёнкой.
        Толик не отводил от него взгляда, будто пробуя на прочность.
        — Ещё можно остановиться, — предложение Толика звучало весомо. — Всё может остаться как есть. Ты вернёшься к своему миру, и это утро станет просто воспоминанием. Но если ты сейчас выйдешь — назад дороги нет. Не будет вообще. Тот, кто войдёт в круг, не сможет выйти из него. Человек изменится, как и его мысли, сны, кровь. Станет частью Рода. Навсегда. До самого последнего вздоха. Ты готов к этому?
        Лемнискатав не задумывался. Ответ родился где-то глубже сознания, в том самом месте, где когда-то щёлкнуло что-то важное, когда Толик назвал своего сына Арсением.
        — Да, — собственный голос прозвучал чужим, низким и твёрдым.
        И прежде чем страх или сомнение успели оформиться, двинулся к выходу. Тяжёлая, пропахшая гарью и жизнью шкура была отброшена одним резким движением. Холод ударил в лицо, ворвался в лёгкие. Шаг в другую реальность.
        Светало без солнца. Ночь, измотанная долгой вахтой, чуть отступила, и сквозь пелену серого марева проявились очертания чего-то несоизмеримого.
        Впереди, в размытой дали, стояло стадо. Не скопление животных, а материк плоти и рогов. Бесконечное, как само пространство. Живое, половодье оленей. И в тот миг, когда они с Толиком вышли, масса дрогнула и пришла в движение. Пространство наполнилось глухим гулом, сплавом топота тысяч копыт и сухого, костяного перезвона, сдвинулись с места точно древние ледники.
        Толик махнул рукой и двинулся вглубь. Арсений на мгновение замешкался, инстинкт взял верх — достал фотоаппарат, понимая, что его допустили к таинству, которого никто никогда не фиксировал. Таких кадров не существовало в мире. И не жило на земле фотографа, прошедшего через подобный мистический обряд.
        От одного этого осознания реальность вокруг поплыла. Арсений вошёл в состояние транса. Теперь он сам стал теми мгновениями, которые ловил объектив.
        Олени расступались перед Толиком медленно, нехотя, с тихим фырканьем — не от страха, а от смутного нежелания нарушать установленный порядок. Его не боялись и знали, а запах был для них таким же естественным фоном, как запах ягеля и снега. Он шёл, не глядя по сторонам, и путь перед ним сам собой размыкался.
        Впереди, в самой гуще живого моря, вдруг проступили иные очертания — рога, которые были не просто больше. Они были иными. Древними. Совершенными в своей могучей симметрии.
        Сначала Арсений увидел только их — призрачные вершины, плывущие над мохнатыми спинами. Потом, проступила голова оленя. Настоящий лик с горделивым изгибом шеи, с тёмными, глубокими глазами цвета воды, в которых застыла вся невозмутимость Тундры.
        Царица.
        Она замерла, как изваяние, в то время как сородичи медленно отступали, образуя вокруг неё пустую, заворожённую поляну. Одна — не покинутая, а избранная. Принявшая. Голова высоко поднята, пронзающий вечность взгляд, устремлён прямо на Толика.
        Он подошёл, не спеша. Рука легла на рога — не с силой, а с властью. Затем последовало одно отточенное, резкое движение, и олениха опустилась на передние колени, покорная и величавая одновременно. И тогда море взорвалось. Стадо взметнулось, как одна испуганная плоть, захлёбываясь топотом и треском рогов.
        Через несколько минут шум умчался вдаль, и в наступившей ледяной тишине остались лишь они: человек, зверь и свидетель. А через снежную целину к ним шагал Хеймале, неся в руках длинный, гибкий тынзян — не верёвку, а петлю судьбы.
        Подойдя, Хеймале без суеты накинул петлю на шею оленя. Взял один конец тынзяна себе, другой передал Толику. Натянули, и тугой жильный шнур впился в шерсть. Не сговариваясь, разошлись в стороны, создавая мёртвую, безжалостную диагональ натяжения.
        Олениха плавно поднялась с колен, собирая последние остатки своего величия, и встала в полный рост.
        Она стояла неподвижно, не делая попыток освободиться. В гордой осанке читалось покорное признание закона, древнее времени и неизмеримо могущественнее её самой.
        Через несколько секунд зелёные, бездонные глаза, в которых мгновение назад отражалось свинцовое небо, помутнели. Изнутри их затянула молочная пелена. Внутренний свет сознания и жизни угас, растаял, исчез. Остались только стеклянные, пустые сферы.
        Именно это мгновение, не физическую смерть, а уход жизненной силы, тот самый неуловимый переход из бытия в небытие, который длится меньше вздоха, в своём отрешённом, бесплотном трансе фиксировал Арсений. Палец на спуске слился с пульсом угасающего сердца. Объектив выхватил и запечатлел миг, в котором читался сокровенный смысл.
        Бездыханное тело мягко опустили на подстилку из снега, укладывая спать. Мужчины, завершив свою часть, отступили в почтительное молчание. К оленю подошли две женщины, Елена и Майнэ.
        Майнэ извлекла из складок одежды нож: лезвие с костяной ручкой, отполированное до тусклого блеска. Без лишних движений вспорола горло. Густая, почти чёрная кровь ударила струёй, обжигая снег алым паром. Затем, уверенным движением, повела лезвие от горла вниз, разрезая шкуру по белой линии живота.
        Елена сменила Майнэ у тела. Её руки, привычные к этой работе, раздвинули рёбра с тихим хрустом. Отодвинула тяжёлую шкуру в стороны, обнажив пещеру с внутренностями, заполненную дымящимся паром жизни.
        Медленно, с почти материнской бережностью, начала извлекать внутренности, укладывая их в широкий железный таз: сизые, ещё пульсирующие кишки; губчатое лёгкое; тёмно-багровое сердце; и наконец печень.
        Огромная, горячая, дымящаяся в ледяном воздухе.
        Елена подняла, повертела на свету, изучая цвет и структуру, читая в ней послание. Вознесла к бледному небу, прошептала несколько гортанных слов, заклинание или благодарность, и передала Хеймале.
        Тот, приняв нож от Майнэ, рассек тёплую плоть пополам и протянул одну часть Толику. Затем начал методично резать остальное на куски, раздавая каждому присутствующему.
        Ели беззвучно, с сосредоточенностью причастия. Каждый кусочек плоти жертвы становился частью принятой воли.
        Арсений, машинально убрав фотоаппарат за спину, принял протянутый обжигающе влажный ломоть. Находясь в отрешённом трансе, не почувствовал ни вкуса, ни запаха. Лишь консистенция, плотная, упругая.
        Жевал и глотал автоматически, будто хлеб, а не часть только что стоявшего на ногах существа. Сознание осталось там, в видоискателе, всё ещё ловящем ускользающий свет в глазах оленихи.
        В этот момент Елена зачерпнула ковшом густой, почти чёрной крови из грудной полости и протянула Арсению. Её взгляд, твёрдый и безошибочный, был красноречивее любых слов:
        — Пей.
        Кровь была тёплой — живой, пульсирующей жаром. На вкус — сталь и соль, с едва уловимым, странно-нежным оттенком, напоминающим самое первое, парное молоко. Она парила на морозном воздухе, последним дыханием оленя.
        Арсений приник к ковшу. Гортань сжалась спазмом, но глотал, давясь, чувствуя, как вместе с жидкостью в него вливается пламенный отголосок ушедшей Души.
        И в тот момент реальность под ним треснула.
        Внутри всё перевернулось, закрутилось вихрем. Резко затошнило. Голова закружилась с такой силой, что снег, небо, люди — всё поплыло, превращаясь в серую пелену. Земля ушла из-под ног. Пошатнулся, едва удержав равновесие на подкашивающихся ногах.
        И тогда запел Толик.
        Звук рождался не в горле, а где-то глубже — хриплый, гортанный, древний, как Тундра. Слова непонятны, но смысл проникал прямо в сознание, минуя уши и разум, оседая в самой подкорке, где живут инстинкты и страх.
        Больше не в силах стоять, опустился на колени в снег рядом с распластанным телом, беспомощно положив фотоаппарат себе на ноги. Мир снова закачался, и он закрыл глаза, пытаясь ухватиться хоть за что-то внутри себя.
        Толик сидел напротив. Между ними лежало тело с развёрнутыми, как врата, рёбрами, изнутри подёрнутая паром и наполовину заполненная фиолетовым озером крови.
        Не прерывая своего монотонного, завораживающего напева, Толик засучил рукав малицы и погрузил обнажённую руку в распоротую утробу. Пальцы, неспешно и уверенно, что-то искали в крови.
        Нашли.
        И начали медленно, с невероятной ритуальной бережностью, извлекать это наружу. Журналист, движимый слепым, животным рефлексом, снова поднял фотокамеру. В облаке кровавого пара, на свет появилось оно.
        Маленькое, влажное, почти полностью сформировавшееся тельце нерождённого оленёнка. На полупрозрачной коже проглядывал пушок, видны крошечные, идеальные копытца. Глаза, покрытые плёнкой, были широко открыты и смотрели в никуда — и всё же казались живыми.
        И в ту секунду он не услышал, а ощутил всем своим существом фразу. Которая родилась не в звуке, а в самой тёмной части черепа, где хранятся забытые страхи и истины.
        «Олень умер. Человек родился. Душа за Душу.»
        И перед внутренним взором, поверх кровавого видения, всплыл образ Гриши.
        Учитель стоял тут же, в своём неизменном свитере и шарфе, но губы его шевелились голосом Толика. А мудрые глаза — видевшие слишком много, — устремились на него тем самым выражением, для которого не существовало преград.
        Пронзительный, всепонимающий взгляд стал последним, что запечатлело сознание Арсения, прежде чем оно, как Душа оленихи, выскользнуло и растворилось в темноте.
        Очнулся в чуме. Во рту стоял вкус меди и снега, в ушах — тишина, густая, как вата.
        Он не успел.
        Летал по Тундре, ловил последнюю искру в глазах умирающей ритуальной оленихи, впитывал древние песни, пока в четырёхстах километрах от него, в маленькой квартире, пахнущей пылью и лекарствами, затухал последний взгляд Учителя.
        Гриша умер в одиночестве, которое сам себе выбрал и обнёс стенами из книг и принципов, — за несколько часов до того, как Арсений, весь ещё дымный от очага, с ледяной солью Тундры на губах и с кадрами, которые наконец удались, постучал в дверь.
        Чтобы обсудить их, как всегда. Чтобы услышать простуженный голос: «Вот это — да. Это — кадр».
        Но урока не было. Был последний, самый важный — урок прощания, который ему не дали. И этот груз тяжёлый как булыжник в груди, — унесёт с собой навсегда.
        Вину за выбор между Шаманом и другом. За доверие мимолётному «показалось». За то, что не остался. Раскаянье станет незаживающей раной под рёбрами, тем бракованным, смазанным кадром в архиве Души, который никогда не переснять, не исправить и не вырезать.
        Лемнискатав будет носить в себе, как носил когда-то Гриша свою болезнь, — молча, почтительно, без надежды на прощение. Потому что прощать теперь было некому.


             Глава 3. Редакция газеты «Трибуна Нефтеграда» — Часть 1.
                «Старый редактор и молодой пёс»


        В тени стеклянных исполинов Нефтеграда, на вылизанной улице с бутиками и отреставрированными двухэтажными домами прошлого века притулилось старое кирпичное здание. Неприметное, как выцветшая фотография в современном глянцевом альбоме.
        Под низким, массивным навесом крыльца висела вывеска из потемневшей латуни: «Городская газета «Трибуна Нефтеграда». Стены помнили другое время: в эпоху первой нефти здесь гудел райком партии, а в семидесятых, когда нефть хлынула рекой, обосновалась ещё и редакция.
        Теперь весь дом, от подвала до чердака, занимали редакция и типография — организм с шумными машинами и бумагой, последний оплот живого слова в цифровом городе.
        Арсений поднимался по скрипучей лестнице на второй этаж. Его встречал знакомый, сложный коктейль: дешёвый табак, пыльная бумага, едкая типографская краска, воск для потрёпанного паркета. И горький, не невыветривающийся кофе.
        В длинном коридоре на стенах, покрытых некогда зелёной, а ныне серой краской, висели стенды с пожелтевшими передовицами семидесятых. Застеклённые улыбки первых буровиков, замершие перед брезентовыми палатками, смотрели на проходящих, как призраки с того берега истории.
        В конце коридора, слева, возвышалась дубовая двойная дверь кабинетного образца. На латунной табличке значилось: «Главный редактор Анатолий Прохорович Зуборев».
        Арсений вошёл без стука, не спеша, зная, что здесь ему всегда рады.
        За массивным столом времён Брежнева, под мягким зелёным светом настольной «наркомовской» лампы, сидел мужчина. Не сказать, что старый — древний. Ему было далеко за шестьдесят, лицо изрезано морщинами так густо и причудливо, как геологическая карта сложного месторождения. Седые, аккуратно подстриженные усы.
        Глаза — большие, неожиданно голубые, живые и умные. В них всё ещё теплился острый, ненасытный интерес к миру.
        Руки с аристократически длинными пальцами лежали на столе. На нём — безупречно чистая белая рубашка и потрёпанный шерстяной пиджак, на лацкане которого поблёскивал серебряный значок в виде пера. Пышная седая шевелюра дополняла портрет.
        Стены кабинета были плотно увешаны десятками фотографий в рамках: Зуборев с политиками разных эпох, с артистами, учёными; дипломы, благодарности с гербами.
        В углу висела большая, потемневшая от времени икона Николая Чудотворца, а прямо над редакторским креслом — портрет Высоцкого с гитарой.
        — Арсений! — Голос у него был грубый, хрипловатый, простуженный многолетним курением и, возможно, правдой, которую не всегда удобно говорить громко. — Чайник как раз закипел. Садись.
        Арсений сбросил свою потрёпанную длинную кожаную куртку с капюшоном на вешалку и опустился в одно из кресел с протёртой спинкой, придвинутое к столу.
        Анатолий Прохорович с лёгким скрипом суставов встал, щёлкнул выключателем старого электрического чайника и достал из шкафчика два гранёных стакана в ажурных металлических подстаканниках, пачку чая «со слоном» и хрустальную сахарницу с кусковым сахаром.
        — Ждал тебя, думал, с утра придёшь, — он прищурился, и морщины сложились в новые, более замысловатые узоры. — А ты вон к обеду завалился. Гулял вчера, что ли?
        Он достал из пачки «Беломор» папиросу, ловко щёлкнул дедовской зажигалкой, прикурил и пододвинул к себе массивную стеклянную пепельницу.
        — Можно и так сказать, — отозвался Арсений, принимая стакан. — Засиделся в «Банном клубе». «Председатель» отпускать не хотел, в вечной дружбе клялся, величали самым почётным гостем своей обители. Место рядом с собой выделил.
        — Да… Зачесались все негодяи в округе. Перемены грядут серьёзные, Сеня. Многие под этот каток попадут. Кормовая база сужается, москвичи лезут внаглую. Вот и своего Губернатора поставили. Сейчас она освоится — и понеслась.
        Зуборев протяжно выдохнул струйку сизого дыма.
        — Через полгода выборы в окружную Думу, и в большей половине муниципалитетов будут менять мэров и депутатов. Времени у неё нет. Если сейчас Рой не форсирует события, не нагнёт элиту и политбомонд, а выборы пройдут не по её сценарию. Если Патриархову удастся в ключевых городах оставить верных ему людей — вся затея с новой метлой заглохнет, даже не начавшись. А саботаж в КМАО и сепаратизм — это, знаешь ли, старинная забава свободных северян.
        Он помолчал, всматриваясь в тлеющий кончик папиросы.
        — Мне вон уже из приёмной Губернатора звонили. Завтра всех редакторов со всего округа, со всех СМИ, приглашают на совещание. Я представляю, какие пряники будут предлагать… Ты же знаешь, губерния финансирует все СМИ в округе. Если не напрямую, как нашу газету, то грантами, субсидиями. Покупая лояльность. Впрочем, у Патриархова не забалуешь. Да ты и сам всё знаешь.
        Зуборев сделал глубокую затяжку, и проницательные глаза уставились на него, пытаясь прочитать между строк молчания.
        — Ну, рассказывай, — интонация приобрела ту самую, рабочую, редакторскую суховатость, от которой не уклонишься. — На что тебя «Председатель» фаловал? Чего хотят от нашего пера?
        Арсений отпил крепкого чаю. Жидкость была обжигающе горячей и терпко-горькой. Положил в рот кусок сахара, дав растаять на языке, заглушая горечь, и только потом произнёс:
        — Прохорович, ты же прекрасно знаешь, над чем я последние полгода бьюсь, — голос звучал ровно, но в каждом слове чувствовалась усталая горечь выжженной земли. — Цифровая платформа, «Сановник.ру». Неделю назад я принёс её в «Председательский» вертеп — нарочно. Не за одобрением. Мне нужна была обратная связь в чистом, концентрированном и неразбавленном виде. Диагноз. Не оценка. И я его получил.
        Он замолчал, будто снова видел перед собой эти лица.
        — Все они, включая самого «Председателя», смотрели на меня, как на юродивого. Смеялись. Не плевали прямо в лицо — уже спасибо. Я для них мальчишка с перочинным ножичком, который вломился в кузницу, где куют реальность, и грозится раскроить их стальную наковальню. Диагноз, Прохорович, был прост и точен: безнадёжен.
        Опустил подстаканник на стол, и стекло звякнуло о металл.
        — А вчера, в свете последних новостей, «Председатель» резко сменил пластинку. Не поверишь, Прохорович. Попытался меня не просто завербовать — купить оптом и в розницу. Превратить в личного информационного киллера. Или как минимум — в инструмент. Как я понял, для грядущей войны с Шатаной Рой.
        В дверь кто-то заглянул — секретарша с папкой в руках, но Зуборев, не оборачиваясь, резко махнул рукой: мол, не сейчас, уйди. Дверь тут же закрылась.
        Лемнискатав продолжил свою речь.
        — Их фронты неизбежно столкнутся, и я уверен: «Председатель» со своей шайкой и московской крышей не отдаст ни копейки, ни пяди власти просто так, без того чтобы не обагрить всё кровью. Он десятилетиями пилил округ в одной упряжке с Патриарховым. Самостоятельно сдать позиции и отползти в канаву не способен. Да и не захочет. Даже если Патриархов дрогнет и отступит, этому понадобится прямой приказ сверху, из самых московских недр. Только тогда. Но мне кажется...
        Арсений усмехнулся беззвучно, без всякой радости.
        — Мне кажется, он будет стоять насмерть. До самого финала. Потому что без этого ему нечем дышать. Это его кислород, Прохорович. Сама власть. А без неё — просто жирная тушка, обвешанная дорогими золотыми подарками и нафталиновыми трофеями. И он будет меряться письками до последнего, пока ему её не отрежут по самые гланды.
        Зуборев медленно затушил докуренную папиросу в пепельнице, раздавив огарок с особой, методичной тщательностью. Не глядя на Арсения, достал новую, чиркнул зажигалкой и, сделав первую затяжку, отвернулся к окну. За стеклом медленно падал густой, мокрый снег, заволакивая Нефтеград белым саваном.
        — Ну, что ты ответил? — спросил старый редактор как бы невзначай, глядя на метель, но весь сгорбленный силуэт был напряжён.
        — Он предложил не торопиться, — начал Арсений, вымеряя каждый слог. — Сказал: «Подумай основательно. Рассмотри моё предложение… в динамике развития событий». А чтобы мысли слаще шли, предложил взять денег. Довольно круглую сумму на запуск «Сановник.ру». В качестве жеста доброй воли, говорит, без всяких обязательств. А уж если соглашусь на условия — тогда гонорар с семью нулями.
        Сделал паузу, давая Зубореву прикинуть масштаб «жеста».
        — Деньги я взял. И пообещал подумать. Но моё дальнейшее решение, Прохорович, будет зависеть от чётких поставленных задач. От границ, которые только сам себе очерчу. Первое — я не буду потрошить грязное бельё Рой и её команды. Ясно, что она пришла не с пустыми руками, а с карт-бланшем от первого лица в государстве. Я государственник, и против его воли — не попру.
        Он отхлебнул чаю, продолжая выстраивать свою «доктрину» чёткими, неоспоримыми блоками, чтобы старый редактор услышал не слова, а сам каркас замысла.
        — Во-вторых. Коррупционеров в чиновничьих шкурах расплодилось — не счесть. Вычистить всех скопом нереально. Очередь будет — и длинная. Но если за кого-то возьмусь всерьёз, меня не затормозят. Никто. Пока этот кто-то либо сам не уйдёт по собственному желанию, либо его пнут пинком под зад.
        Зуборев медленно повернулся от окна. Взгляд — цепкий, редакторский — изучал Арсения без всякого выражения.
        — В-третьих, — продолжил журналист, — я не трогаю бизнес. Если только он не кормится с руки окружной или городской власти через «выигранные» конкурсы. И не замешан в государственных деньгах. Ещё одна моя цель — оборотни в погонах. Прокурорские, следователи, менты. Они — раковая опухоль на теле округа. Вот их буду кромсать безжалостно по живому. И тут без компромиссов.
        Он замолчал, переводя дух, давая последней фразе укорениться.
        — А в чьих интересах я всё это буду делать… В интересах ли «Председателя»? Или Рой? Вот здесь, Прохорович, и будет заключаться моя большая игра. Как говорится, волки сыты, и овцы целы, только я не овца. Возможно… — я в этом уверен — появятся другие игроки. Заказчики. И их мнение также придётся… учитывать.
        Журналист перевел дыхание.
        — Убеждён, что и федеральная служба безопасности проявит свой интерес. Более того, знаю, что именно они станут основным вектором. Как раз от их пожеланий я буду отталкиваться в первую очередь. Буду продвигать «Сановник.ру» и делать себе на этих материалах имя. Настоящее имя. А дальше… дальше история рассудит.
        — Не переиграй самого себя, Арсений. И не заиграйся, — сказал Зуборев, и в словах, обычно таких сухих и деловых, прозвучала неожиданная, печальная нота.
        Он вздохнул, и дым заклубился вокруг седой головы, как дымка над могильным курганом.

        — Чёртовая игра. Думают, что играют в шахматы, а на самом деле в русскую рулетку, где один ствол на всех. И выигрывает не самый умный. А тот, кому просто больше везёт.
        Отложив папиросу в пепельницу, он опёрся локтями о стол, сцепив длинные пальцы.
        — Я тоже чувствую, что наверху, в тех самых московских кабинетах, идут не обычные подземные толчки. Глубинный разлом, невозможно увидеть, однако звон хрусталя в сервантах ясно указывает на его присутствие. Мы все стоим на треснувшей плите.
        Зуборев встал со своего кресла, подошел к Арсению и положил руку на плечо.
        — Безусловно, Патриархов забронзовел. Оброс не только налётом, но и коррупционным флёром, как старый линкор тихоокеанской ржавчиной и ракушками. Это в Москве замечают прекрасно. И не просто видят — ненавидят. За бронзу с патиной, да самостоятельность, и неподконтрольность. За то, что давно перестал быть инструментом в чьих-то руках и стал… частью ландшафта. Как вечная мерзлота. Его нельзя взять, а можно только обойти. Или взорвать.
        Убрав руку, он направился к окну и отдёрнул штору. Арсений понял: Зубореву тяжело говорить. Это угадывалось в каждом его движении — в надтреснутом голосе, в нервных жестах, в том, как он держался.
        — Но ты посмотри на регион, Арсений. Не сверху, из Москвы, а отсюда, из прокуренной конуры. Под ним — стабильность. Не благополучие, нет — уравнение со многими неизвестными, которое бывший Губернатор десятилетиями решал на интуиции и на крови. Сохраняя хрупкий, гнилостный, но работающий баланс.
        Зуборев сделал паузу, и в глазах отразилось что-то вроде усталого уважения.
        — Ты представь: здесь каждая корпорация — отдельное государство. Со своей армией юристов, разведкой, своими деньгами в кремлёвских карманах. У каждой интересы, краплёные карты под столом. И главная заслуга Патриархова даже не в том, что он честен. Господи, да кто тут честен? Его гений в том, что он равноудалён. От каждого в отдельности.
        Редактор потянулся к пепельнице, пальцы нащупали ещё тёплый, помятый окурок. Поднёс к глазам, потом взял в губы. Слабый щелчок зажигалки, короткая, тщетная затяжка — лишь горький вкус гари на языке. Окурок не ожил.
        — Но при этом в Москве — голос всей этой вакханалии. Он просит. Нет, он требует! И выбивает! Квоты, лицензии, землю, налоговые отсрочки… За всех сразу. Не деля на своих и чужих. Как старый трактирщик в портовом кабаке: знает, что если начнёт кого-то выделять, вечер закончится стрельбой и все стулья полетят в щепки. И его заведение, наше с тобой болото, этот округ, сгорит дотла. Он не даёт ему взорваться. И за это ему платят. Все. До последнего контрабандиста.
        Анатолий Прохорович замер на секунду, разглядывая потухший кончик, затем аккуратно, положил обратно в пепельницу, в общую кучу пепла. Жест был выразительнее любых слов: пытаться воскресить отгоревшее — пустая трата времени и сил.
        — А Рой… Она же человек «ГазНефтьХолдинга». Чистокровный выкормыш. У них в округе пара нефтяных месторождений на окраине, чтоб вид был. А теперь? Сядет и начнёт жилы рвать. Самые сочные, нефтяные, те, что годами качали другие. И передать их своему газовому монополисту. Ты думаешь, остальные молча проглотят? Они сожрут друг друга, а заодно и округ расколют пополам. Только-только «СевНефтегаз» проглотил «Юкорс» и до сих пор давится, не может переварить. Уже заглядывается на «Тюмень-Бритиш». И скоро ассимилирует, будь уверен.
        Хозяин кабинета поднялся и подошёл к столику, где стоял электрический чайник, нажал кнопку. Откинув крышку заварного, заглянул внутрь и принюхался. Пахнуло мятой и чем-то уютным, домашним.
        — И всем этим зверинцем, тиграми, медведями и гиенами, Патриархов как-то умудрялся балансировать! Ты не забывай, он в девяностых начинал. Там, Арсений, за «здравствуй» убивали. Не просто выжил, подмял под себя этот хаос и сделал из него… Пусть уродливую, но систему.
        Голос Зуборева дрогнул от нахлынувшего раздражения.
        — А теперь его сливают. И как? Не с почестями на пенсию и медалями на грудь. Нет. Списывают, как старую клячу, не на конный завод, на скотобойню. Архивариусом в какую-то московскую контору переводят. Губернатора — в архивариусы!
        Щелчок чайника послужил сигналом. Разлив кипяток по стаканам, добавил заварку. Протянул один Арсению, а со вторым опустился в своё место.
        — О своей отставке он, между прочим, из бегущей строки в новостях узнал. По «России 24». Понимаешь? В зале ожидания аэропорта, по дороге в Москву, увидел в телевизоре. И ты хочешь ввязаться в эту игру? После такого? Это же не политика. Что-то другое… стремное, Сеня. До мурашек стремно.
        — Анатолий Прохорович, ты во многом прав. Оскорбительно. И по-свински. Но твой «баланс» — гнилой. Он держится не на законе и, главное, не на справедливости. Стоит на трёх столбах.
        Арсений отчеканил, загибая пальцы.
        — Первый: на полу воровских понятиях Патриарховской обоймы. Кто кому должен, кто кого крышует, кто кого боится.
        — Второй: на строгой тарифной сетке иерархии лояльности. Это не про уважение. Про конверты. Они и есть их извращённый Уголовный кодекс. Ты входишь в кабинет, полтинник кладёшь на край стола, не глядя. Твой зам заходит ко мне, его сотка уже лежит в ящике. Все знают расценки лучше бухгалтерского отчёта. Нарушишь тариф, тебя сотрут, как опечатку. Это не иерархия. Ясак. Каждый платит своему хану, а тот несёт общую дань наверх.
        — И третий, главный столб: страх. За каждым скелет в шкафу. Труп в Тундре. Счёт в офшоре. Семья на Лазурном берегу. И Патриархов… он не царь. Главный ясатчик. Везет оброк в Москву и привозит индульгенцию ещё на год.
        Зуборев откинулся в кресле — которое жалобно, протяжно заскрипело, и звук отвлёк Арсения от собственной речи. Замолчал на полуслове, глядя, как старый редактор устраивается поудобнее. И продолжил.
         — Они все в одной дырявой лодке, Прохорович. И не гребут к берегу. А с остервенением вычерпывают воду, потому что знают: стоит остановиться, их всех смоет к чёртовой матери одним потоком. Этот твой баланс — не достижение. Пакт о взаимном гарантированном уничтожении. Его охраняет не Патриархов, а животный страх перед днём, когда из Москвы перестанут давать мандат на кормление.
        — Вот она, система. Уродливая и порочная. До костей.
        Лемнискатав повысил голос.
        — Ты говоришь, он сделал из хаоса систему! — и в голосе впервые прозвучала не только убеждённость, а почти ярость. — Сделал! Но посмотри, что это за система? Она не выросла. Опухла. Как метастазы, въелась во всё: в землю, в трубы, в документы, в Души. Она не развивается, разлагается, пожирая себя.
        Он резко и эмоционально выдохнул, отодвинув стакан.
        — И этот запах гнили дошёл до Москвы. Они не посылают сюда Рой для «улучшения управления». Ставят хирурга с топором. Не для тонкой операции, а для ампутации. После неё регион будет хромать, кричать от боли и истекать гноем. Но старую гангрену, ту самую, что мы с тобой называем «стабильностью», обязательно вырежут и прижгут. Я в этом уверен.
        Зуборев хотел вставить слово, но почему-то воздержался, лишь сильно сжимал в пальцах новую, не зажжённую папиросу, словно боясь её потерять.
        — Я не хочу ввязываться в их игру, Прохорович. Хочу играть в свою. «Председателю» нужен прикормленный карманный журналист. Рой, наверное, присматривает меня своим громоотводом и информационным скальпелем. А я… я хочу быть детонатором. Не безмолвной марионеткой в чьих-то руках, а той самой щепкой, что попадает в шестерни их отлаженных механизмов. Не для того, чтобы всё сломать, а чтобы максимально громко затрещало и показало всем своё ржавое нутро. Общество обязано узреть, как всё на самом деле устроено и порочно.
        Журналист посмотрел Зубореву в глаза.
        — Мой «Сановник.ру» — это вскрытие. И я буду резать, пока не дойду до причины болезни. А причина, Прохорович, в том, что система уже мертва. Просто ещё не знает об этом. А Патриархов — это первые трупные пятна. Я не буду оплакивать его, а буду систематически публиковать протоколы вскрытия. А выводы… сделает тот, у кого ещё не атрофировалась совесть. В этом моя миссия. А история рассудит, прав я или нет.
        Арсений откинулся на спинку кресла. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным.
        Анатолий Прохорович, мявший в пальцах папиросу, всё-таки прикурил. С шумом выдохнул первую долгую струю дыма.
        В интонации, когда он заговорил, не было ни злости, ни спора. Лишь тяжесть гири, положенной на весы истории. Он видел всё, его уже ничем не пробить, а сейчас решил поставить точку. Последнее слово обязано остаться за ним. Лемнискатав понял и приготовился слушать.
        — Давай будем честны хотя бы перед собой, — начал Зуборев, прокуренный голос обрёл странную, отстранённую плавность. — Я много видел. Застал послевоенную разруху. При мне коммунисты свою идеологию вбивали, как гвозди. Я на комсомольские стройки повелся. Сам приехал сюда по путёвке, с такими же, как у тебя сейчас, горящими глазами. Писал о первой нефти, когда мы жили в палатках и балках.
        Замолчал и начал что-то искать на своем столе, перебирая бумаги, пытаясь в них найти ответ, которого там не было. И продолжил.
        — А теперь посмотри вокруг. Широкие дороги, города в огнях, как новогодние ёлки. Дети в детсадах и школах — чистые, светлые, хоть на выставку в Европу. Средняя зарплата как в московской конторе. А медицина… Я молчу про медицину. Патриархов вливал в неё миллиарды, как в бездонную бочку, и лечиться сюда теперь едут со всей страны.
        Сделав глоток чаю, он затянулся и медленно выпустил дым в сторону окна.
        — Из деревни Касум-Манцыйска сделал… картинку. Такую, что иностранцы приезжают и рот разевают. Он же строитель по призванию, созидатель по крови, лозунг у него был один: «Все деньги в стройку на этой земле. Если не построим здесь — украдут москвичи». И строил неистово. Не как чиновник, а как хозяин, который знает, что дом перейдёт его детям.
        — Археопарк в столице… да это чудо мирового уровня. А твоя Шатана Рой что будет строить? Кормушки для своих? Назначенка! В этом слове вся её судьба. И моя железная уверенность, что она с коррупцией бороться не будет. Декларировать — да. Зачищать неугодных и в кресла своих сажать — скорее всего.
        Отпив очередную порцию чая, он продолжил.
        — Получится та же система, только с другим Губернатором и, поверь мне, намного хуже. Рой из либерального клана, они её и двинули. Вахтовик с московской пропиской в сердце. Значит, всё, что здесь родилось, будет выжимать и тянуть туда, наверх, себе и своим хозяевам. А людям… людям станет только хуже. Глупо ждать от бобра добра. Вот моё мнение.
        Анатолий Прохорович задумался, и взгляд, внезапно смягчившись, упал на Арсения.
        — Но ты, парень… молодой. Вижу, как у тебя глаза горят. Юношеский максимализм — это не порок. Топливо. Твой аналитический ум, твоя логика и острое слово, за это я тебя уважаю и по-отцовски люблю, и у тебя обязательно получится. Не то, о чём ты думаешь. Но что-то, да, получится. На то и молодость, чтобы биться головой о стены. Пока голова цела.
        Он допил остатки чая, закинул последний кусочек сахара в рот, наклонился вперёд и, поймав взгляд журналиста, произнёс тихо и мерно.
        — Ты сейчас куда после меня пойдёшь?
        — К себе, Прохорович. Надо всё переварить. Обдумать. И да, за мной должок, я помню. Постараюсь сегодня закончить, к вечеру обязуюсь сдать. В общем, у себя. Если что — забегай, буду рад. Вечером можем партию в шахматы перекинуть.
        Арсений встал, подхватил с вешалки свою куртку и, не прощаясь, вышел.


               Глава 3. Редакция газеты «Трибуна Нефтеграда» — Часть 2.
                «Шаман. Первый след добычи»


        Его кабинет — небольшой, но уютный — располагался этажом выше, на бывшем чердаке, который Зуборев когда-то велел переоборудовать. Туда Арсений и поднялся теперь, мысленно возвращаясь на несколько лет назад.
        В свой первый приезд в Нефтеград, с рюкзаком за плечами и папкой материалов под мышкой, он пришёл в редакцию газеты «Трибуна Нефтеграда» не за работой, с целью обрести союзника. Принёс своё первое расследование — о чудовищных махинациях в местном ЖКХ, где цифры и факты были выстроены, как обвинительный акт.
        Зуборев, тогда ещё не «Прохорович», а строгий главный редактор Анатолий Прохорович, изучил текст. И почему-то принял не только материал, но и самого Арсения — с упрямым взглядом и отказом от штатной должности («Я должен быть свободным в выборе тем»), и дотошную въедливость, с которой тот спорил с корректорами до хрипоты, отстаивая каждую запятую.
        Статьи Арсения стали событием. Читатели ждали продолжения, и в редакции появилась странная, негласная зависимость от дерзкого пришельца. Через месяц Зуборев выделил ему кабинет на чердаке — не требуя оплаты, но ожидая текстов, и что важнее — даря невидимую, но ощутимую свободу.
        Достав связку ключей, Арсений отыскал нужный, с затёртыми гранями. Щёлкнул замком, толкнул плечом и переступил порог. Включил свет. Захлопнув за собой дверь и повернув затвор, отсек себя от того мира, который остался за ней, с уверенностью, что никто внезапно не ворвётся в личное пространство.
        Размеры помещения были невелики — но достаточны для того, чтобы человек мог дышать полной грудью и мыслить без ощущения тесноты. Отсутствие пыли и лёгкий запах кофе дополняли пространство, подчинённое негласному правилу: скромно, стильно, безупречно чисто.
        У стены мерцала тёмным зеркалом современная плазма. Диван, обитый приятным на ощупь вельветом, ждал на случай, если работа затянется далеко за полночь.
        На стене висела подробная окружная карта Касум-Манцыйска, испещрённая карандашными пометками и вопросами – визуальный скелет его расследований. На отдельной тумбе стояла кофемашина, единственная роскошь, которую позволил себе.
        На широком столе царила минималистичная строгость. Никакого хаоса из бумаг, только пара необходимых папок, поставленных под прямым углом, и стильная лампа с тёплым светом. Рядом две фотографии в скромных рамках: дочь, улыбающаяся на фоне Эйфелевой башни, и общая с супругой на море.
        Достал из портфеля тонкий матовый MacBook. Арсений редко оставлял его в офисе, предпочитая носить свою цифровую вселенную с собой. Оставить компьютер здесь значило: «Я обязательно вернусь».
        Лемнискатав опустился в кресло. Пружины тихо вздохнули, принимая знакомую тяжесть. Раскрыв ноутбук, увидел на экране тот самый файл, последний абзац статьи, его долг перед старым редактором, обещанный к вечеру. Курсор мигал терпеливо и требовательно.
        Пролистал к заголовку и начал читать заново. Слово за словом, абзац за абзацем. Сначала редактура, вылавливание шероховатостей, замена вялых глаголов, затем медленное погружение.
        Монотонный стук клавиш под пальцами превратился в метроном, отмеряющий шаги вглубь. А следом — мысли вчерашнего вечера в «Банном клубе», предложение «Председателя», тяжёлый разговор с Прохоровичем, метель за окном — всё это начало растворяться, сознание перетекало в иное бытие.
        Арсений уже не набирал текст, а проходил сквозь него, как дверной проём в другую реальность, выстроенную из фактов, сплетённых интересов, скрытых договорённостей и точного анализа.
        Каждое слово становилось кирпичиком, предложение — фундаментом. Журналист стал создателем этого пространства, и щелчки клавиш отбивали ритм безмолвной, сосредоточенной власти.
        Окружающий мир перестал существовать, растворяясь в иной реальности — холодной, логичной и подконтрольной лишь ему, называемой работой. Арсений перестал замечать, как стучит клавиатура. В комнате стало холодно. Не так, когда сквозит из окна, — а так, когда кто-то стоит за спиной.
        Дверь отворилась едва слышно, издав странный скрип — звук, не родившийся в петлях, а скорее возникал прямо в пространстве, на границе миров.
        Заполнив проём, стоял мужчина. Выше среднего роста, плотный, но не грузный — скорее, монолитный. Круглая голова покрыта густыми волосами с проседью, коротко подстриженными так, что череп напоминал обрядовую маску.
        Широкие скулы, мясистые губы, небольшой приплюснутый нос и узкий разрез глаз, глубоко посаженных под массивными надбровьями, — всё придавало лицу выражение невозмутимости, свойственной монголам. Черты казались не просто анатомией, древней резьбой на тёмном, отполированном веками нефрите — гладком и совершенно непроницаемом.
        Одет в грубый свитер толстой ручной вязки из нечёсаной шерсти яка, поверх которого наброшен огромный шерстяной шарф, несколько раз обмотанный вокруг шеи. Дорогие, идеально сидящие джинсы и стильные английские полуботинки на толстой подошве лишь подчёркивали странность такого сочетания: суровость, внезапно обретшая лоск дорогого шика.
        От него веяло чем-то чуждым и степным. Тишиной Тундры в полночь, запахом дыма от жертвенного костра, тяжестью камней на древнем капище и медным Духом крови. Но все запахи сплетались в некий завораживающий парфюм, способный менять сознание тех, кто осмеливался его вдыхать.
        Вошёл бесшумно, не спрашивая разрешения. Дверь тихо захлопнулась за спиной сама собой.
        Мужчина остановился в двух шагах от стола, и узкие глаза, блестящие, как обсидиан, уставились с интересом на Арсения. Словно тот читал узор на коже и костях, как открытую книгу судьбы.
        Резкий запах озона и само появление не испугало Лемнискатава. Сердце не сорвалось в бешеный ритм, дыхание не сбилось. Лишь точечный выброс адреналина, который сделал сознание чуть острее. Он знал этого человека. Вернее, знал эту сущность.
        Перед ним стоял Шаман.
        Приходил он очень редко и почти всегда — лишь как внутренний голос, возникающий на границе сна и яви, в моменты предельной усталости или нерешимости. Та часть сознания, что уходила корнями в землю ГЯАО и говорила на языке арктического ветра, стойбища чумов, дыма печи и крови плода жертвенной оленихи-первородки.
        Физическое же воплощение — человек с лицом из нефрита — появлялось лишь тогда, когда назревало что-то, способное изменить саму ось, на которой держался мир журналиста, и предстоял не просто поворот, а судьбоносный безвозвратный сдвиг.
        Арсений медленно поднял голову от экрана. Взгляды их встретились. В чёрной глубине шаманских глаз не было ни вопроса, ни угрозы. Лишь знание. Полное, всеобъемлющее.
        — Случилось событие, которое изменит твою судьбу, — прозвучал низкий, тихий голос. Он шёл не из горла, а возникал из самой тишины помещения — и, казалось, вибрировали воздух, стены и мебель. — «Председатель» наполнил тебя своими страхами и планами. Старый редактор — сомнениями и памятью о своей молодости.
        Шаман сделал шаг вперёд. Пол под тяжёлыми полуботинками не скрипнул. Он не шёл, а перемещал пространство вокруг себя.
        — Один предлагает тебе стать его пером. Другой пытается открыть тебе глаза на Патриархова, — губы Шамана не шевелились, но голос нарастал, обрастая обертонами. Он мог говорить как человек, но сегодня выбрал иной способ — голос самой сути.
        Остановился прямо перед столом, уперев в столешницу мощные ладони. Резко пахнуло не только жертвенной кровью, но и озоном — как после близкого разряда молнии.
        — Твой «Сановник.ру» — не название. Заклинание, которое будет жить своей жизнью. Уйдёт в народ, как уходит легенда. Ты запускаешь не расследование. Ты будишь Духа-правды. А Духи, однажды пробудившись, требуют жертв, и не знают слова «достаточно». И не рассчитывай на людскую благодарность — тем более у них память короткая.
        Арсений молчал и слушал. Это был уже не только внутренний голос — приговор, вынесенный самой древней, бессознательной частью Души. И приговор был неотвратим: игра переставала быть игрой. Стала ритуалом, требующим безупречности. И — что ужаснее всего — жертв.
        — Кого ты принесешь ему в жертву первым? — спросил Шаман, и обсидиановый взгляд наконец сместился с Арсения на фотографию дочери на столе, а затем — на старую семейную фотографию. Взгляд был не угрозой, лишь напоминанием о цене.
        — Не их. Себя. Каждую свою слабость. Каждую привязанность, что может стать рычагом. Ты должен стать пустым сосудом для одной лишь правды. Только тогда она услышит твой зов.
        В кабинете повисла звенящая тишина. Мир за дверью — со статьями для Зуборева, деньгами «Председателя» и мрачными прогнозами старого редактора — выглядел теперь жалкой декорацией.
        Шаман выпрямился, фигура словно вобрала в себя весь свет лампы, став ещё массивнее и темнее.
        — Решение принято. Ты сделал его, когда взял их деньги и произнёс свою речь. Теперь твой путь — тропа охотника. Иди по следу.
        Шаман медленно повернул голову к карте Касум-Манцыйска на стене, где карандашные пометки складывались в сложный узор.
        — Он ведёт не к Патриархову и не к «Председателю». Ведёт тебя к Рой.
        И прежде чем Арсений успел что-то спросить, осмыслить, Шаман повернулся и пошёл к двери. Не открывал её, растворился в воздухе, унося с собой запах озона, а дверь осталась запертой на засов изнутри.
        В кабинете стало тихо. Мигающий курсор на экране напоминал о долге перед Зуборевым. Но журналист не видел его, мыслями двигаясь по тропе охотника, приближаясь к имени, которое ещё не написано, но уже жгло изнутри.
        Закрыл ноутбук. И только тогда понял, что всё это время не дышал. Глубоко вдохнул — и в лёгкие с воздухом вошёл первый след добычи.


         Глава 4. Шатана Крововна Рой — Часть 1. «Экзамен на зрелость»


        Последняя встреча с физическим воплощением Шамана в рабочем кабинете Арсения была лишена привычных намёков и загадок. Слова на этот раз не скользили по кромке сознания. Никакого двойного дна, только прямолинейность. Шаман позволял себе такой тон редко, лишь когда не было времени на тонкости, а журналист находился в том пограничном состоянии, где полутона уже не слышны, и способен воспринять лишь указание к действию.
        К тому же, как вчера процедил Зуборев, всех главных редакторов округа «приглашают» на закрытую встречу с исполняющей обязанности Губернатора Шатаной Рой. И, по словам Анатолия Прохоровича, тоном, не терпящим возражений, такими «приглашениями» встречают вызов к начальнику за проступок.
        Встреча должна пройти в камерной, почти интимной обстановке, без диктофонов и камер. Рой представит ту часть своих заместителей, которая будет непосредственно курировать информационный блок, давать официальные комментарии, а также согласовывать видео и фотосъёмки. Скорее всего, обозначит свою позицию и установит правила игры.
        Ключевой темой станет подготовка к её инаугурации, намеченной на начало весны. Разумеется, речь пойдёт и о выборах: в окружную Думу, о выборах глав и в муниципальные собрания. Но это лишь декорации.
        Главное — заставить пишущих и говорящих людей чётко, жёстко и недвусмысленно усвоить новые правила. Показать, куда теперь идти, кому служить и как лаять. Раздать роли, а заодно и намёк на то, что ждёт тех, кто откажется играть.
        Арсений в списках приглашённых не значился: он не главный редактор, а свободный журналист, в новой реальности приравненный к статусу бродячей собаки.
        Его проект, экспертно-информационный канал «Сановник.ру», всё ещё лишь концепция на бумаге; дата запуска оставалась под вопросом. Но работы — настоящей и срочной — столько, что откладывать в долгий ящик значило предать сам смысл своего существования. И сегодняшний день был именно для такой работы.
        Ровно в 15:00 должен начаться второй спланированный митинг «Обманутых дольщиков», который подготовили и вывели на улицы товарищи Арсения, правозащитник Владимир Кручин и адвокат Осман Басов. Они собрали людей одновременно в двух городах: перед мэрией Нефтеграда и под окнами губернаторской резиденции в Касум-Манцыйске. Две точки давления.
        Лемнискатав знал всю механику протеста до винтика, лично разрабатывая и собирая пазлы по крупицам.
        Корень проблемы уходил в офис «Сиппроектстроя». Формально — муниципальная строительная контора. По факту же, личная кормушка заместителя мэра Влада Барташева, прикрытая вывеской с гербом города.
        План прост и циничен. Задолго до официального увольнения Барташев начал методичный вывод активов. Сотни миллионов рублей уплыли в сеть офшоров, оставив после себя не дыру в бюджете — финансовый кратер.
        На дне кратера оказались двести с лишним семей, те самые обманутые дольщики, вложившие в «муниципальное» жильё последние сбережения и ипотечные кредиты. Компанию, опустошённую до последней копейки, не спасти — пришлось банкротить.
        А так как на бумаге учредителем значился город, чудовищный долг, без малого полмиллиарда, автоматически лег на плечи муниципального бюджета, всех жителей Нефтеграда.
        Но мэр Нефтеграда Валерий Попин, верный шакал «Председателя», даже не пошевелился, чтобы найти деньги. Зачем? Его заместитель Барташев щедро отстегнул покровителю из украденных миллионов. Сделка была честной: вор платит, крыша покрывает.
        А простых людей, вечных «лохов» в философии «Председателя» и Попина, решили кинуть по полной программе. На них и повесили весь долг — как на покорный скот — неподъёмную ношу, которую чиновники брать не собирались. Их авансы и надежды сгорели, превратившись в цифры в отчётности о банкротстве.
        Кручин и Басов не дали этой подлости пройти тихо. Первый митинг прошёл у стен мэрии Нефтеграда: больше сотни человек с плакатами «ВЕРНИТЕ ДЕНЬГИ!», «БАРТАШЕВ — ВОР!», «ПОПИН, ОТДАЙ КВАРТИРЫ!!» и «СИППРОЕКТСТРОЙ — В ТЮРЬМУ!».
        Арсений освещал тот митинг, но тогда у руля округа стоял Патриархов, чьи интересы тесно переплетались с волей  «Председателя». Цензура работала чётко: публикации Лемнискатава блокировали, фото удаляли, официальные СМИ делали вид, что ничего не происходит. Лишь «Трибуна Нефтеграда» осмеливалась печатать его материалы, но голос газеты тонул в гробовой тишине подконтрольного медиаполя.
        Тогда Арсений предложил Кручину и Басову стратегию ва-банк: два митинга одновременно. В столице КМАО такого ещё не было. Задуманное обязано стать не протестом даже — весомой проблемой окружного масштаба и лечь на стол и.о. Губернатора Рой. Первое серьёзное испытание. От того, справится ли, зависело всё: репутация, политический вес, будущее. Экзамен на зрелость.
      

         Глава 4. Шатана Крововна Рой — Часть 2. «Когда толпа выбирает тебя»


        Арсений приехал в Касум-Манцыйск делать репортаж, не зная только одного: этот митинг станет не информационным поводом, а прямой наводкой. Личным вызовом. И что из окон губернаторской резиденции за ним наблюдают, оценивая не журналиста — новую переменную в уравнении власти.
        Дорога из Нефтеграда заняла меньше расчётного. Арсений припарковался в двух кварталах от резиденции и пешком дошёл до площади. Стрелки круглых часов на здании администрации замерли у отметки «без четверти три». До начала митинга оставалось менее получаса.
        Люди не спеша стекались к ограде, но в их рядах не было главного — Владимира Кручина. Его высокой и плотной фигуры не видно ни в толпе, ни на импровизированном пятачке. Телефон Кручина, обычно отвечавший с первого гудка, безнадёжно молчал.
        Толпа не бурлила — тихо сгущалась, испуганным стадом. Люди не вышли на протест по призванию, а пришли к новому Губернатору от безысходности, загнанные в угол системой, которая отняла у них последнее.
        Свёрнутые плакаты держали неловко, словно чужие предметы, — движения выходили неуверенными. Картон, бережно склеенный семейными руками на кухне, хранил на себе детскую мольбу, выписанную дрожащими буквами. Рулоны лежали нетронутыми, древки ждали, но никто не решался оживить их.
        Мужчины стояли, ёрзая телефонами в ладонях, бросали короткие, встревоженные взгляды на Арсения и перешёптывались, сбившись в мелкие, нерешительные группки.
        Сборище выплюнуло самого отчаянного. От общей массы отделился мужчина, на вид лет сорока, и прямым, коротким шагом пошёл к Арсению. На его лице читалась непримиримая схватка двух чувств: в глубине глаз теплился робкий огонёк веры, но уголки рта были безжалостно стянуты печатью обречённости. Дыхание пахло табаком и страхом.
        — Меня зовут Метяй, — голос низкий, надтреснутый. — Читал. Все твои статьи читал. Ты пишешь… как режешь правду-матку. Спасибо за это. Остальных… остальных-то и нет, всех заткнули, всех.
        Судорожно сглотнул, делая паузу, чтобы собрать в кулак сбивающиеся мысли.
        — У меня трое детей. После того первого выхода… митинга у мэрии Нефтеграда меня уволили. Прямо так: звонок из администрации моему директору, и я больше не нужен. «Успокойся, сказали. Не буди лихо». А у меня трое детей, понимаешь? И жена… после операции, на таблетках. Квартиру продал, чтобы первый взнос сделать. Кредит ипотечный взял, последнее заложил. Всё в яму, в «Сиппроектстрой». А теперь мы в сарае живём, в промзоне. В сарае, блин!
        Ткнул пальцем дрожащей рукой в сторону губернаторской резиденции.
        — Выбора у меня нет. Вообще. Ты скажи, где Кручин? Клялся же, что будет здесь, ручался. Телефон не берёт. Нет его. Что нам делать? Куда идти?
        Их общение стало точкой сборки для растерянной массы. К Арсению и Метяю медленно потянулись другие, образуя тесное кольцо из тел. Журналист чувствовал на себе тяжесть чужих взглядов — не праздное любопытство, а надежду.
        Лемнискатав начал говорить, вкладывая в каждое слово стальную уверенность и направляя прямо в ждущие глаза.
        — Я здесь как журналист. Сфотографировать и написать. Ни больше, ни меньше. Кручину звонил — мёртвая тишина. Значит, решать вам. Прямо сейчас. Либо вы сворачиваете этот цирк и расходитесь по домам. Либо — разворачиваете плакаты, берёте в руки мегафон и предъявляете свой счёт власти. Вслух.
        Люди зашевелились, зашептались — кто-то осторожно расправлял баннеры, не переставая слушать, кто-то вжимал телефон в ладони, не решаясь позвонить. Все ждали.
        — Сейчас ваша главная и единственная цель — не спрашивать «куда идти», а заставить их услышать вас здесь, — и указал на зашторенные окна резиденции. — Тот, кто в здании, может что-то изменить. Только слово Губернатора имеет значение. У вас есть единственный шанс — чтобы прямо в эту минуту прочитали то, что написали ваши дети и жёны. Все остальные способы вы уже попробовали, и они не работают.
        Слова повисли в морозном воздухе, и на миг воцарилась та самая гробовая тишина. Длилась она полсекунды, но в ней уместились десятки быстрых, испуганных взглядов, обменянных между мужчинами, сжатие женских губ и чуть слышный, подавленный вздох. Тяжёлая, зреющая решимость.
        И тогда Метяй, не дав решимости рассыпаться, схватив её, как мяч, рванулся вперёд. Встал между Арсением и толпой — и крик, грубый и рваный, вспорол гулкое марево нерешительности:
        — Вы слышали?! Все слышали?! Он говорит — решать нам! Значит, действуем! Разворачиваем плакаты и начинаем! Будем здесь стоять, пока к нам Губернатор не выйдет!
        В толпе что-то переломилось. Оцепенение спало, коркой льда под сапогом. Зашелестела бумага, заскрипели древки. В воздух взметнулись куски картона с неумелыми, оттого ещё более пронзительными надписями: «ШАТАНА РОЙ, НАКАЖИ ВОРОВ!», «ГУБЕРНАТОР, СПАСИ НАШИХ ДЕТЕЙ!», «БАРТАШЕВА И ПОПИНА — В ТЮРЬМУ!».
        Среди них мелькнул и один с кривой, торопливой надписью, где вместо «наши» выведено детской рукой: «НАШИЙ КРОВНЫЕ ДЕНЬГИ!»
        Метяй выхватил у кого-то мегафон. Первый крик сорвался сиплым, надрывным кашлем. Откашлявшись, сжал корпус так, что пальцы побелели, и снова приставил ко рту. На этот раз голос вырвался чистым, металлическим, не оставляющим места сомнениям:
        — ГУБЕРНАТОР! ВЫХОДИ! УСЛЫШЬ НАС!
        Ещё на подходе к площади Арсений засек в толпе серых, ничем не примечательных мужчин среднего роста в тёмно-серых пуховиках. Те не сливались с толпой — растворялись в ней, будучи её точной статистической копией. Перебрасываясь парой слов с собравшимися, но в основном наблюдали, занимая позиции с идеальными ракурсами для фото- и видеосъёмки. Штатские. Фиксация — отметил про себя.
        Когда митинг начался и эмоции вырвались наружу — сначала робкими выкриками, потом набирающей силу волной гнева, — Арсений погрузился в свою работу. Ловил кадром не плакаты, а лица: гримасу отчаяния, жест безысходности, слёзы ярости на обветренных щеках. Подходил, задавал короткие, точные вопросы, уточнял детали, стараясь не руководить, а лишь направлять поток боли в объектив.
        Именно тогда к нему приблизился один из тех самых серых людей. Движение плавное, без суеты.
        — Вы здесь главный? — голос тихий, безэмоциональным, как шум далёкой улицы.
        — Нет. Я фиксирую происходящее и делаю всё возможное, чтобы происходящее привело людей к их квартирам. Это моя единственная цель.
        — Кто оплачивает вашу командировку? Кто финансирует мероприятие? Чьи политические интересы вы представляете?
        Вопросы падали, как капли, въедливые и чёткие.
        — Я свободный журналист. Работаю на себя. Ни в каких партиях не состою. Вы задаёте вопросы, но отвечать на них я не обязан. Вы из органов?
        — Можно сказать и так. Служба безопасности Губернатора. Шатана Крововна хотела бы с вами встретиться. Прямо сейчас.
        Арсений почувствовал, как почва под ногами меняет плотность.
        — Может, вам стоит пригласить кого-то из дольщиков? Или дождаться Владимира Кручина — он компетентен. Я не уполномочен вести переговоры.
        — Кручин не приедет.
        Серый человек отрезал коротко и многозначительно.
        — Вам всё равно придётся говорить с Губернатором от лица этой... компании. Сейчас к вам выйдет представитель администрации.
        В тот миг Арсений заметил тонкий прозрачный проводок, уходящий из уха под воротник пуховика. И, словно по сигналу, тяжёлая дверь резиденции открылась.
        Навстречу толпе вышел человек. Невысокий, крепко сбитый, без головного убора. В стильном чёрном пальто нараспашку, под ним тёмно-синий костюм. Шею обвивал массивный исландский шарф.
        Внешность выдавала восточноазиатские корни — вероятно, кореец: узкие проницательные глаза за широкой чёрной оправой очков, короткие седеющие волосы, крупные, выразительные губы, над левой стороной верхней губы белел небольшой, но отчётливый шрам — метка былой решительности или напоминание о старой сделке.
        Он шёл прямо на Арсения.
        Митингующие, почувствовав власть, инстинктивно двинулись навстречу, и чиновник — несомненно высокий чин — оказался лицом к лицу с Арсением в сомкнувшемся круге.
        — Меня зовут Александр Михайлович Слим. Я заместитель исполняющей обязанности Губернатора и уполномочен говорить от её имени.
        Низкий, бархатный голос, полный неоспоримой убедительности, разрезал шум толпы. Он смотрел в глаза Арсению, не отводя взгляда.
        — Кто будет вести диалог от лица собравшихся?
        — Я не уполномочен, — повторил Лемнискатав. — Должен подъехать Кручин. Он в теме.
        Слим медленно перевёл взгляд на людей за спиной Арсения.
        — Вы готовы идти со мной к Губернатору? Готовы отвечать на вопросы от имени всех?
        В толпе замерли. Кто-то пробормотал: «Я не могу...». Кто-то крикнул: «Пусть Метяй идёт!»
        Метяй, вытирая ладонью рот, вытолкнул вперёд Арсения:
        — От нас пойдёт он!
        Протестующие поддержали:
        — Он всё знает! Статьи писал, в курсе дел «Сиппроектстроя»! Ему и идти!
        Чиновник позволил себе тонкую, почти незаметную улыбку.
        — Что ж. Тогда пока мы с Арсением Васильевичем пройдём на встречу. А для всех вас, — он сделал широкий жест в сторону сквера, — администрация организовала полевую кухню. Чай, бутерброды. Прошу.
        Развернулся и пошёл обратно к зданию, не оборачиваясь, в полной уверенности, что за ним последуют. Арсений, встретившись взглядом с Метяем, который кивнул с немым «давай», сделал шаг, а затем ещё один, отрываясь от толпы и начиная свой путь в казематы власти.


             Глава 4. Шатана Крововна Рой — Часть 3. «Красивая стерва»


        Они шли молча и неспешно. Путь преградили высокие массивные створки из тёмного дуба. В центре каждой красовалась большая резная скоба из патиновой латуни, блестевшая старинной портовой фурнитурой.
        Слим, подойдя первым, с силой потянул одну из них на себя, жестом приглашая Арсения войти. Вестибюль с высокими потолками, отделанный серым мрамором, охраняли двое в форме. Охранники даже не посмотрели в сторону вошедших. Металлоискатель промолчал, лифт принял их беззвучно. Чиновник нажал кнопку с цифрой «4».
        Наверху их встретил длинный коридор, чьи звуки поглощала бордовая ковровая дорожка. По обе стороны — строгие двери с табличками. Воздух пах свежестью от кондиционеров и влажной уборкой.
        Приёмная казалась выпотрошенной. Арсений знал это помещение: однажды стоял здесь среди журналистов, получивших гранты от Патриархова. Тогда пространство лоснилось показным благолепием: дорогие полотна местных художников в тяжеленных золочёных рамах, а в углу — огромная старинная икона, мрачным пятном впитывающая свет.
        Теперь от того миропорядка не осталось и следа. Несколько икон свалены в углу стопкой на картонных коробках с документами и мусором. На том месте, где слева от двери когда-то крепилась бронзовая табличка с именем и должностью, остался лишь бледный, выцветший прямоугольник — шрам от ампутированной вывески.
        Стол секретаря стоял голым и стерильным.
        — Присядьте, — предложил Слим, опускаясь на кожаный диван. Арсений машинально последовал примеру, взял в руки глянцевый журнал, но не успел полистать, как дверь в кабинет открылась, и вышла женщина.
        Лет тридцати пяти, невысокая, одетая в немодный серый шерстяной кардиган и тёмную юбку ниже колена. Русые волосы скучно убраны в каре, на лице — очки с затемнёнными стёклами в простой чёрной оправе, скрывавшие цвет глаз. Губы тонкие, почти бесцветные, крепко сжаты. Ногти без лака. Выглядела не неряшливо — намеренно серо, стараясь раствориться в стенах.
        Не взглянув на Лемнискатава, обратившись прямо к Слиму:
        — Александр Михайлович, вас ждут. Кофе или чай приготовить?
        Тот повернулся к Арсению:
        — Вы что-нибудь будете?
        — Да, — он встал, отложив журнал. — Двойной эспрессо. Без сахара.
        И, не дожидаясь дальнейших церемоний, первым шагнул в открытую дверь.
        Кабинет поразил пустотой. Резные книжные полки, когда-то ломившиеся от икон и помпезных сувениров, зияли пыльными, пустыми нишами. Со стен сорваны не только образа — исчезли все картины. Одиноко висел лишь официальный портрет Президента.
        Только тяжёлые портьеры, неподвижные и плотные, как занавес после окончания спектакля, всё ещё свисали у окон.
        Почти в центре опустошённости стоял громадный стол, инкрустированный резьбой, из чёрного дерева — не предмет мебели, а одинокий монумент. На лакированной столешнице лежала небольшая пачка аккуратно сложенных бумаг, открытый ноутбук с потухшим экраном и одна-единственная кружка из белого фарфора с тонкой золотой каймой, хрупкая и абсолютно чужая.
        Воздух резок и двусмыслен: едкая свежесть краски перемешалась со сладковатым запахом старой пыли, поднятой с пола. Помещение не просто освободили — зачистили и теперь держали в неопределённости — между уже снесённым прошлым и будущим, даже не нарисованным на чертежах.
        Из-за стола поднялась худая женщина около шестидесяти. Выше среднего роста, но дело не в нём, а в осанке — прямая, сухая линия позвоночника, без намёка на мягкость. Бледное матовое лицо, которого никогда не касалось солнце. На щеках отсутствовала даже тень естественного румянца.
        Каштановые волосы с безупречным пробором собраны в низкий, строгий хвост, начинавшийся у самого затылка. Волевые, угловатые черты лица — острый, почти колючий подбородок, прямой, изящный нос, узкие губы, покрытые лишь прозрачным блеском, подчёркивавшим аскетизм.
        Но главное — глаза. Большие, миндалевидные, невероятно тёмные — они не смотрели, сканировали. Взгляд настолько проникающий, что под ним кожа холодела. Очки из массивного рога цвета слоновой кости не скрывали его, а служили инструментом — линзой, стирающей дистанцию между наблюдателем и объектом.      
        Одета в строгий брючный костюм глубокого синего цвета, больше похожий на мужской, и белую шёлковую блузу с высоким воротником. Из рукавов выглядывали манжеты с золотыми запонками, в них поблескивал графитовый камень. На шее — тонкая, едва заметная витая золотая цепочка. Серёг не было.
        Исполняющая обязанности Губернатора подошла быстрым, лёгким шагом, отстукивая мелодию шпильками, и от неё пахнуло резким, но невероятно сложным ароматом — смесью дорогого парфюма, свежей древесины и чего-то металлического, одурманивающего. Арсений на секунду потерял ориентацию, услышав внутри хриплый кашель, пытавшийся перейти в голос Шамана, проскрежетавший всего два слова: «Красивая стерва».
        Сознание прояснилось мгновенно, словно окунули в ледяную воду. Перед ним стояла Рой, протянув изящную кисть с тонкими пальцами. Прозрачная кожа предательски просвечивала, обнажая вены, выдавая возраст. Ни одно кольцо не нарушало строгости аскетичного образа.
        Рукопожатие оказалось неожиданно сильным, мужским — пальцы сжали ладонь стальным захватом, коротко и властно.
        — Здравствуйте, Арсений Васильевич. Присаживайтесь.
        Низким, ровным голосом, без приветливых интонаций, указала на массивный конференц-стол, примыкавший к её рабочему.
        — Здравствуйте.
        Арсений отодвинул тяжёлое кожаное кресло на колёсиках и погрузился в него. Мягкая обивка мгновенно обняла тело, подстроившись под изгибы, — «удобная ловушка» — отметил он. Рой села напротив. Слим, придвинув к себе стул со стороны, занял позицию с торца, завершая треугольник.
        Помощница вошла с подносом, бесшумно расставила две фарфоровые кружки с дымящимся кофе и поставила вазочку с конфетами.
        — Шатана Крововна, вам что-нибудь ещё?
        — Нет, спасибо, Лена. Убедись, чтобы нам не мешали десять минут.
        Дверь закрылась. Тишина в опустевшем кабинете стала вещественной. Десять минут. Лимит объявлен. Отсчёт пошёл.
        — Мы с вами знакомы, Арсений Васильевич. Десять лет назад вы работали в моём штабе на выборах в Государственную Думу. И показывали хорошие результаты. Я ценю эффективных людей.
        Она произнесла как доклад. Ни благодарности, ни ностальгии — только констатация.
        — Да, Шатана Крововна. Ваш избирательный округ показал тогда лучшую явку и процент, — Арсений чуть наклонил голову, но взгляд не опустил. — Времена были попроще. Правила понятнее. Оплата была адекватной. А я остался доволен сотрудничеством.
        Последняя фраза журналиста прозвучала с лёгким, едва уловимым подтекстом: тогда всё было честно. А сейчас? Время прошло. Всё изменилось.
        Рой пропустила намёк мимо ушей. Или сделала вид.
        — Меняется всё, Арсений Васильевич, — голос приобрёл деловую резкость.
        — Меняются цифры и приоритеты. Ставки. Но кое-что остаётся константой. Ценность результата. Способность добиваться результата являлась вашей сильной стороной тогда. Надеюсь, она осталась ею и сейчас. Ставки сегодня выше, Арсений Васильевич. На порядки.
        Отпив из чашки маленький, выверенный глоток и поставив её с точным движением на блюдце. Прозвучал чистый фарфоровый звон, ставя точку в одном предложении и начиная другое.
        — Тогда мы играли на думские мандаты и губернаторские квоты. Сейчас на кону — контроль над нефтяной кладовой, наполняющей бюджет страны на две трети. Цена вопроса — миллиарды, политический вес, судьбы миллионов людей. Целых городов.
        Ненадолго замолчав, давая понять, что говорит сейчас о главном.
        — И правила игры теперь иные. Они жёстче. Гораздо жёстче. И определеннее. Мы с вами не будем их прописывать в протоколах. Наши договорённости останутся только в этом кабинете. Нарушение ведёт не к дисквалификации, а стиранию. К полному забвению и к общественному порицанию, сжигающему репутацию дотла. Непонятливых ждёт тюрьма. А самых упрямых — тихое исчезновение в бескрайних болотах.
        Рой подалась вперёд, указывая ладонью на журналиста.
        — И чтобы вы до конца понимали: последствия касаются не только самого игрока. Отразятся на семье, детях, на том единственном, что остаётся за скобками даже самой жёсткой игры. Не угроза с моей стороны. Это... техническое описание реальности, в которой нам предстоит работать. Вы, кажется, тоже имеете что терять. Не так ли?
        Арсений слушал, и пришла странная мысль: слова и угрозы Рой произносила не столько для него, а прежде всего для себя и Слима, молчаливого свидетеля.
        Именно себе она ещё раз напоминала о клятве, данной кому-то гораздо более могущественному. Не тому, кто подписал указ о назначении в это кресло, а тому, кто рекомендовал её этому человеку. Тот, кто стоял за спиной, в тени — чьё имя Арсений не знал.
        Но журналист уверен: это была не та государственная машина, которую пропагандируют по телевизору и в официальных докладах. Иная сила — абсолютно безликая и тотальная.
        Возможно, та самая тёмная сторона системы, где грань между властью, законом и криминалом стиралась. Или, что страшнее, сам криминал, доросший до уровня государственной политики.
        Здесь, на вершине, они становились одним целым. Рой была далеко не хозяйкой, а идеальным, отполированным инструментом в чужих руках, марионеткой с прикреплёнными к ней нитями. Движения этих рук определяли её действия — не больше, не меньше. Угрозы Губернатора: инструкция по эксплуатации.
        Завибрировал телефон. Рой, не отводя пристального взгляда от Арсения, скользнула рукой к аппарату. Палец с безупречным маникюром коснулся кнопки точным движением — не для ответа, а чтобы отвергнуть вызов. Несмотря на то, что в минуту ей могли звонить с самого верху.
        Один лёгкий жест, отработанный до автоматизма. Лемнискатав оценил: в нём она подчеркнула, насколько важен для неё диалог и какой посыл сейчас делала. А заодно дала понять, как оценивает тех, чья преданность когда-то куплена, оплачена и, как казалось, сдана в архив.
        — Шатана Крововна, вы говорите о гипотетическом завтра. А на улице сейчас замерзают люди. Для них будущее — вернуть украденные чиновниками деньги. По стечению обстоятельств я ввязался в историю, и, коль начал, давайте говорить о них. О двухстах семьях, потому что их организатора, Кручина, кто-то заставил исчезнуть. О «Сиппроектстрое», о Барташеве и Попине, который покрывает вора.
        Лемнискатав перевел взгляд с Губернатора на бумаги на столе.
        — Я вижу, мои статьи со всеобъемлющими доказательствами — у вас на столе. Ваше предложение о «масштабном сотрудничестве» я услышал. Но мой первый и единственный вопрос сейчас: что будет с людьми? Конкретно. И когда?
        Откинулся в кресле, прерывая монолог о правилах игры. Поза говорила: «Я не буду обсуждать ничего дальше, пока не получу ответа».
        Рой замерла на мгновение. Пальцы, лежащие на столе, чуть сжались. Прямой уход от сценария стал вызовом. Не наглым, а принципиальным. Именно таким, какого она, возможно, ожидала от него, но который всё равно требовал мгновенной перестройки.
        — Конкретно, — повторила, и в голосе появилась нотка ледяной, деловой ясности, — в течение 24 часов будет создана внеплановая комиссия при моём аппарате по расследованию деятельности «Сиппроектстроя». Я лично дам поручение финансовому блоку проработать механизм компенсаций из резервного фонда округа для достройки дома. Я изучила ваши материалы, и сегодняшний митинг придал им веса.
        Губернатор взглянула на Слима.
        — Завтра утром в газете «Новости Касум-Манцыйска» выйдет статья о «Сиппроектстрое» и митинге с обещанием разобраться в проблеме обманутых дольщиков, данным и.о. Губернатора на вопрос журналистов. Это пойдёт в открытой части. В закрытой — я позвоню Попину и предложу встретиться, доложить о проблеме и, главное, о том, куда ушли деньги дольщиков.
        Рой допила чай, отодвинула неторопливо блюдце с чашкой — с той аккуратностью, какая бывает у людей, привыкших, что их ждут. Так она выдержала паузу.
        — Политически вопрос будет решён в момент публикации. Люди получат гарантии. И надежду. Юридически займёт месяцы — процесс банкротства и введения внешнего управления с последующей распродажей активов в пользу дольщиков.
        Арсений оценил. Скорость — показательная. Конкретика — дозированная. Рой дала ровно столько, сколько нужно, чтобы он поверил. Но не больше. Журналист чувствовал себя пешкой. Ему показали только ход на три клетки вперёд.
        — Но, чтобы механизм запустился, Арсений Васильевич, мне нужен тот самый «политический капитал». Чистая, неопровержимая причина для жёстких действий. Попин — не только ставленник Патриархова, но и верный пёс «Председателя», как я понимаю, вашего старого знакомого по «Банному клубу».
        Арсений услышал главное: «политический капитал». Не справедливость, не закон — капитал. Для неё это ресурс. Попин и «Председатель» — не цель, а средство. Убрать их — значит расчистить поле для своих. Ему прямо предлагали прополоть старую поросль с корнем.
        — Чтобы давить на эту организованную группу, нужен не просто компромат вроде полоскания пьяных тел в бассейне с женщинами низкой социальной ответственности. Нужен скандал, который не даст крыше в Москве закрыть глаза. Вы можете его создать? Именно за этим я и пригласила вас. Не для вербовки, как вы, наверно, подумали. А исключительно для дела.
        Арсений вдруг понял: она не циник. Циник страдает от отсутствия идеалов. У неё их не было никогда. Вместо них — цели. Люди для неё — либо полезны, либо бесполезны. Ни жестокости, ни милосердия. Только функция.
        — Вы принесли мне проблему людей. Я даю вам инструмент для её решения. Но этот инструмент, — взгляд снова стал непроницаемым, — требует руки. Вашей руки. Вы готовы перейти от слов к действию? Или предпочитаете и дальше быть лишь «голосом», который фиксирует отчаяние, но не может его остановить?
        Теперь она перевела его вопрос в плоскость выбора. Не абстрактного — между безопасностью и риском, а конкретного: между бесплодным сочувствием и реальной, грязной работой по спасению тех, за кого он вступился.
        На столе снова завибрировал телефон. На сей раз Рой, не отрывая взгляда от Арсения, взяла трубку.
        — Да. Я вас слушаю, — голос стал абсолютно официальным. Пауза. — Хорошо. Подготовьте проект указа к моему подписанию сегодня. Название — «О мерах по защите прав дольщиков «Сиппроектстроя».
        Положила трубку.
        — Комиссия будет создана сегодня. Мой ответ на ваш вопрос. Теперь — ваш ответ на мой. Вы берётесь за материал о «Председателе»? О Попине? И Патриархове?
        Арсений видел ловушку. Готовый указ, звонок по команде — всё могло быть спектаклем, в котором он теперь вынужден играть главную роль. Отказаться — значит оставить Метяя и других у разбитого корыта, с пустыми обещаниями. Согласиться — стать тем самым «инструментом».
        Журналист медленно кивнул.
        — Александр Михайлович обеспечит всё необходимое сегодня же, держите все свои действия в согласовании с ним, — тут же парировала Рой. — Ваш почтовый ящик?
        Арсений назвал адрес. Заместитель, не проронив ни слова, сделал пометку в планшете.
        — Значит, договорились, — Рой поднялась, давая понять, что деловая часть встречи исчерпана. — А теперь, прошу прощения, у меня совещание. Александр Михайлович, проводите.
        Арсений вышел, чувствуя на себе тяжёлый, оценивающий взгляд Слима. Он получил ответ для людей. И в тот же момент подписал контракт, условия которого ещё только предстояло осознать.
        На улице, у подъезда, ждал Метяй с потухшими глазами.
        — Ну что? — спросил Метяй, и в голосе была уже не надежда, а лишь усталая покорность.
        — Комиссия будет создана сегодня. Официально. Будут искать деньги, — сказал Арсений, и слова показались пустыми, как фарфоровый звон в кабинете.
        — Им верить? — просто спросил Метяй.
        — Пока да, — ответил Арсений, глядя куда-то поверх его головы на мрачное здание и в окно приёмной Губернатора, где увидел Рой и помощницу Елену — они стояли и наблюдали сверху: за ним и за теми, кто сложил плакаты и теперь кучковался в потерянных, уставших группах.
        — А завтра... завтра вы всё прочитаете в газете.

               
         Глава 5. Александр Михайлович Слим — Часть 1. «Между двух хищников»


        Дорога из столицы в Нефтеград была образцовой — как и все ключевые артерии КМАО. Но сегодня стихия внесла свои жестокие коррективы. Метель слепила, снег забивал колёсные арки, а время растянулось в тягучую нить.
        Даже мощный внедорожник Арсения, машина, созданная покорять бездорожье, теперь беспомощно полз, пробивая сплошную белую тьму.
        Долгие часы в снежном плену, под завывание вьюги и скрип щёток стеклоочистителей, стали неожиданной возможностью наконец остановить внутреннюю суету и, не спеша, перебрать, точно чётки, одно за другим все события сумасшедшей недели. Вспомнить — чтобы разложить, дать каждому беспристрастную оценку, разобрать по фактам, как архивное дело: документы в папки, папки — на свои полки.
        В метель, под гул двигателя и негромкие звуки медитативной музыки, должен родиться алгоритм дальнейших действий: точная последовательность звонков, встреч и телодвижений.
        Основной проект, вокруг которого теперь завязывались все события, — информационная площадка «Сановник.ру». Она должна сломать все устоявшиеся нормы в подконтрольных окружных СМИ. Предварительная работа по концепции, архитектуре и поиску технических специалистов завершена.
        Презентации в ключевых фокус-группах дали результаты и вошли в стратегию. Оставалось назначить дату запуска. Но теперь, в свете договорённости с Губернатором Рой и её предложения, веявшего ледяной подставой, всё изменилось.
        Главное — прозвучавшие в её кабинете угрозы в адрес семьи являлись не пустой риторикой. Их могли реализовать. Что превращало проект из риска в русскую рулетку.
        Арсений сказал «да». Кивнул. Но в том «да» не было согласия. Был бросок фишки на зелёное сукно рулетки вслепую, когда ставка уже сделана, а выбор цвета ещё не осознан.
        Однако слово дано. Значит, обещание придётся выполнять. Но вылезали непредвиденные траты, не входившие в первоначальную смету. Плюс набор команды из приглашённых «борзописцев» (местных нет), а поедут ребята на Север только за серьёзным гонораром. Что выливается в отдельную статью расходов. Всё, что было продумано и просчитано, теперь требовало пересмотра.
        Сегодня он переступил порог её кабинета. Или его самого переступили? Митинг обманутых дольщиков, задуманный по иному сценарию; таинственное исчезновение Кручина; безликие «серые люди» в толпе. И сама встреча — холодная, отточенная, хирургическая.
        Рой была функцией — воплощённым принципом абсолютной, обезличенной эффективности, где угрозы не эмоция, а техническое описание реальности. Её предложение было ровно тем же: не партнёрство, а эксплуатация.
        И.о. Губернатора протянула инструмент для спасения одних — комиссию по «Сиппроектстрою». Взамен потребовала стать её оружием против других: «Председателя», Попина, самого Патриархова. Цена инструмента оказалась равна цене совести.
        Такой же знаковой оказалась встреча с «Председателем» в «Банном клубе», пропитанном потом и перегаром, где прозвучало условие, воняющее рабством.
        Деньги взяты без обязательств. Но Арсений не обманывал себя: таким жестом он давал молчаливое согласие «Председателю» — других вариантов не существовало. Однако то был не гонорар за работу, а аванс за будущую лояльность и, главное, надежду на его молчание и бездействие.
        Джип резко дёрнуло, и колесо на секунду провалилось в глубокую снежную колею. Арсений на автомате вырулил, удерживая тяжёлую машину на траектории. Сознание вернулось в салон, к тёплому свечению приборной панели и назойливому миганию навигатора.
        Внезапно смолкла музыка. Адреналин ударил вместе с низким, знакомым гулом внутри черепа.
        — Держи баланс, — прозвучал голос Шамана, не требуя ответа. — Сейчас он важнее всего. Это касается и руля.
        — Ты оказался между двумя хищниками, которые ощерили клыки и брызжут слюной, но боятся сделать первый шаг — чтобы не промахнуться и не подставить горло. Оба — порождение системы, беспощадны и голодны, но в них есть и страх, и инстинкт выживания.
        — Пользуйся моментом. Диктуй свои условия, пока ты им нужен. Патриархова можешь забыть — его фигура скинута с доски. «Председатель» — это чёрный ферзь. Рой — белая королева. Чёрного короля ты пока не видишь, но я уверен в твоём чутье — ты его вычислишь.
        У белой королевы есть свой ферзь — Слим, но его поле слабо и под ударом. Ему нужна твоя помощь, а ты через эту связь усилишь свои позиции. Только в таком тандеме у вас есть шанс обыграть «Председателя».
        Голос Шамана замолк так же неожиданно, как и возник. И в салоне снова полилась музыка — приглушённо, отголоском другого мира.


           Глава 5. Александр Михайлович Слим — Часть 2. «Холодный союз»


        Баланс. Зависимость. Два слова пульсировали в сознании Арсения. Набросок плана начал обретать чёткие контуры, но для реализации ему требовались опоры. Фундамент, на котором можно возвести конструкцию, способную выдержать давление сообщества антагонистов.
        Нужны были люди самодостаточной силы. Игроки, способные мыслить самостоятельно, действовать автономно и, главное, разделяющие его глубинное убеждение. Они должны видеть цель так же ясно, как и он сам.
        Но идейной близости и общности взглядов недостаточно. Их независимость и надёжность должны стать институциональными, подкреплёнными не только деньгами, а властью — статусом, ставящим вне уголовного преследования, либо доступом к рычагам спецслужб, где знание равно силе. Вес должен определяться не цифрами на счету, а положением в табеле о рангах силового и надзорного блока.
        Людей, с которыми можно обсуждать дело без экивоков и протоколов, Арсений знал всего двоих: активы в ментальном портфеле, номера в шифрованной памяти телефона — единственные точки опоры в предстоящем землетрясении. И от их согласия зависела сама возможность манёвра.
        Первым в списке стоял Владимир Николаевич Семьянин. Депутат окружной Думы из Нефтеобьска — хозяин. Его основной бизнес, речные и транспортные перевозки по всей Оби, служил не только сверхдоходным предприятием, но и кровеносной системой всего Среднего Приобья.
        Владел крупнейшим в регионе флотом танкеров, парком автоцистерн, сетью заправочных станций и терминалов для хранения нефтепродуктов. Если нефть была кровью округа, то Семьянин контролировал и обслуживал её главные артерии.
        Он не зависел от местной власти, скорее она зависела от него. Пять муниципалитетов держались на его налогах, рабочих местах и благотворительных вливаниях в инфраструктуру. Прозвище «Хозяин реки» являлось констатацией факта, а не проявлением бравады.
        Истинная сила Семьянина носила династический характер. Старший сын женат на дочери одного из ведущих московских прокуроров, а дочь — замужем за московским замминистром. Не «крыша» в вульгарном понимании, а семейная конструкция, где бизнес, власть и силовые структуры переплетаются в нерушимый симбиоз.
        Семьянин не покупал лояльность, он выращивал её, создавая собственную династию.
        Его поддержка не сделка — стратегический союз. Лемнискатав усвоил главное правило: к «Хозяину реки» обращаются только с предложением, где выгода для него прописана жирнее и яснее, чем для кого-либо. Семьянин мыслил категориями поколений, а не квартальных отчётов.
        Вторым стоял Александр Анатольевич Немец. Депутат той же окружной Думы, предприниматель из Нижнехватовска. Фамилия, сохранившаяся от немецких предков, влившихся в старообрядческие общины, стала родовым прозвищем за педантичность и неукоснительный порядок — качества, возведённые в абсолют.
        Немец встроен в окружную архитектуру идеальной, отшлифованной деталью. Его империя зиждилась на подрядах «ГазНефтьХолдинга»: строительство вахтовых посёлков, обслуживание инфраструктуры, снабжение. Но владения простирались дальше: сеть торговых центров, собственные хлебные и пищевые комбинаты, развлекательные комплексы — вертикально интегрированный конгломерат, чья устойчивость росла вместе с монополией.
        Сила, однако, коренилась не только в деньгах. Немец был принципиальным государственником, что подтверждалось меценатской деятельностью в проектах Министерства обороны и активной поддержкой «Десантного братства России». Эти связи стали страховкой и частью имиджа, и именно здесь крылись его застарелые, принципиальные противоречия с Патриарховым, который давно перестал быть «государственником» в глазах таких, как Немец.
        В этом и заключалась ценность Немца для Арсения. Тот знал холдинг изнутри, как хирург знает тело. Все схемы снабжения с карманами для откатов и уязвимостями в контрактах были ему ведомы. Его связи вели не в кабинеты силовиков, а в финансовые департаменты и конструкторские бюро монополии — туда, где рождаются бюджеты и спецификации. Немец, лучше других, понимал, что приход Рой — не кадровая рокировка, а угроза полной замены подрядчиков под предлогом «оптимизации».
        Мотивацией взаимодействия с Арсением станет ледяной расчёт и инстинкт самосохранения крупного игрока, почувствовавшего, что фундамент под ним начинает трескаться, — идеология в этом решении отсутствовала. Немец был готов к союзу ради сохранения настоящего, а не будущего.
        У журналиста оставался ещё один ключевой ресурс — время. Оно работало на него, но и диктовало свои условия. Два с половиной месяца оставалось до инаугурации Рой, а ещё полгода — до больших выборов всех уровней, включая Государственную Думу, окружные и муниципальные собрания, а также в половине городов выборы мэров.
        Каждая дата запускала процесс передела активов, слома старых договорённостей и создания новых центров силы.
        И.о. Губернатора начала методичную зачистку, вытесняя команду Патриархова. Её единственный и ключевой заместитель Слим, пришедший вместе с ней, на старте курировал все направления — от экономики до внешней и внутренней политики.
        В его сферу ответственности также входили выборы, где он обязан сформировать лояльный депутатский корпус и преданных мэров. Слим выступил тем самым шлюзом, открывшим Арсению путь к роли посредника, и одновременно мостом, соединяющим интересы будущих союзников журналиста с новой властью. Люди, на чью поддержку он рассчитывал, контролировали на этих территориях всё — от заводов до торговых сетей и инфраструктуры.
        Для них местные главы и депутаты являлись исключительно инструментами управления. Лемнискатаву их поддержка была жизненно необходима, однако она оставалась корыстной — они вложатся ровно настолько, насколько это усилит их позиции в новой реальности. Холодный союз взаимных интересов, чей срок действия жёстко привязан к избирательному календарю.
        Арсений накидал в голове финальный алгоритм, укладывающийся в два звонка и две встречи. Конструкция состояла из трёх элементов, где «Сановник.ру» выступал информационным тараном, ресурсы Семьянина и Немца служили материальной базой, а ключевым звеном становилось политическое влияние заместителя губернатора Слима.
        Ферзь в шахматной партии Рой, стоящий на слабой позиции, нуждался в поддержке. Именно через него Арсений сможет легализовать интересы своих союзников в новой администрации и взамен получить через Слима недостающую опору в регионе — альянс, где слабость одного компенсируется силой другого.
        План был отточен, лишён сантиментов. Оставалось сделать первый шаг. Взять телефон, нажать на вызов. Запустить маховик, который нельзя будет остановить.


             Глава 5. Александр Михайлович Слим — Часть 3. «Ждите»


        Вязкий поток мыслей и анализа прервался в тот момент, когда в лобовом стекле возникли первые огни Нефтеграда, стеклянного исполина, тонувшего в снежной пелене. Внезапно телефон, долго молчавший в зоне мёртвой связи, ожил. Завибрировал, а затем затрещал, выдавая порцию пришедших сообщений.
        Арсений бегло пробежался по ним. От супруги Евы несколько, тон от беспокойства переходил в раздражение. Он действительно обещал позвонить и забыл, с головой уйдя в воронку событий. Дальше лаконичное SMS от Слима: электронный адрес и номер для связи. Без приветствий и пояснений. Чёткий, деловой, как сам отправитель.
        И третье короткое, тревожное сообщение от Владимира Кручина: «Я в полиции». Он тут же набрал. Один гудок, второй, десятый. Никто не брал. Сделал ещё две попытки, с тем же результатом. Безмолвие на другом конце звучало убедительнее любых слов. Плохо. Очень плохо.
        Следующий вызов Еве. Он коротко объяснил, что уже на подъезде к городу и заедет в магазин. Голос жены был холодноватым, но видимое облегчение в нём уловилось. Хотя бы здесь удалось сбить градус напряжения.
        Взглянул на часы — без двадцати восемь. Вечер сгущался за стеклом машины. И тут Арсений принял мгновенное решение набрать Слима. Не завтра, не когда будет удобно, а сейчас.
        Нужно немедленно установить контакт, зафиксировать канал связи и, главное, определить негласные правила: в какое время можно звонить, как быстро ожидать ответа, на какую прямоту можно рассчитывать. Первый звонок всегда задаёт тон всему последующему взаимодействию.
        Нашёл только что полученный контакт и нажал кнопку вызова. Телефон взяли после первого же гудка.
        — Алло, Арсений Васильевич? — прозвучал ровный, низкий голос Слима. Отсутствие паузы и вопросительная интонация, уже содержащая имя Арсения, сказало ему главное: номер у Слима внесён в активный список.
        — Да, Александр Михайлович, — ответил Арсений, переходя на ту же сухую, деловую тональность. — Сейчас направляюсь в офис. В течение часа на указанный вами электронный адрес поступят документы по концепции цифровой платформы «Сановник.ру». Экспертная площадка станет основным инструментом в рамках наших договорённостей и поставленных задач Губернатором. Прошу вас ознакомиться и дать принципиальную оценку.
        Машину резко дёрнуло на снежной колее — сердце пропустило удар, но он успел выправить её, удержав от опасного заноса. И продолжил.
        — Времени на раскачку нет — до инаугурации и выборов нужно успеть многое. После ваших комментариев я направлю детальный план действий с конкретными сроками. На завтра прошу назначить удобное для вас время созвона.
        На другом конце провода на секунду воцарилась тишина — не неловкая, а аналитическая. Лемнискатав почти физически ощущал, как Слим мысленно сверяет услышанное с неким внутренним планом.
        — Пришлите, — наконец ответил чиновник — безо всякой интонации, просто факт. — Изучу. По поводу времени... Высылайте документы, я отвечу, когда ознакомлюсь. Звонить не нужно. Когда буду готов к обсуждению — наберу сам.
        — И, Арсений Васильевич, — голос стал на пол тона ниже, но от этого не мягче, — оставьте эту формулировку «задачи, поставленные ею». Мы говорим о реализации поручений, согласованных в установленном порядке. Так будет точнее.
        Связь прервалась. Журналист медленно опустил телефон. Заместитель Губернатора дал понять всё сразу: он контролирует коммуникацию, диктует правила, его язык — язык бюрократической безупречности, где нет «задач», есть только «поручения». Первый урок показал: игра уже идёт, просто поле для неё выбрано своё — размеренное и абсолютно предсказуемое.
        Арсений попытался дозвониться до Кручина, но никто не ответил. Переключился на Османа Басова — короткие гудки сменились голосом автоответчика: «Абонент временно недоступен». Это уже переставало быть совпадением, напоминая спланированную нейтрализацию.
        Въехав в город, не стал сворачивать домой и сразу направился в редакцию — там могла быть хоть какая-то информация. Вечерний Нефтеград казался пустым: редкие фары скользили по заснеженным улицам, витрины светились призрачным сиянием.
        Добрался быстро. Дежурный охранник, поздоровавшись и не поднимаясь с места, протянул запечатанный конверт. Арсений взял его и поднялся в свой кабинет.
        Дверь захлопнулась. Сбросил куртку на диван, вытащил ноутбук из портфеля, положил на стол. Только затем резким движением разорвал конверт. Внутри лежал один лист бумаги с несколькими строками, написанными от руки знакомым чётким почерком Зуборева, без обращений и вступлений: «Кручин арестован. Даёт показания в ОВД. Басов после митинга у администрации приглашён к Попину. Не вернулся. Телефон отключён. Будь осторожен. А.З.»
        Арсений перечитал текст дважды. Они били по его людям открыто, демонстративно — не предупреждение, а ультиматум: «Смотри, что мы можем сделать. И с тобой в том числе».
        Он не позволил гневу и панике прорваться наружу. Раскрыл MacBook, зашёл в почтовый файлообменник, прикрепил файлы для Слима и отправил коротким, безличным письмом: «Документы «Сановник.ру». Арсений Л.»
        Затем с той же автоматической чёткостью: натянул куртку, убрал компьютер в портфель, выключил свет. Лицо в темноте, отражённое в оконном стекле, было лишено эмоций, застыв маской. Он знал, куда ехать.
        Путь до отдела внутренних дел занял ровно десять минут. Здание выросло перед ним угрюмой бетонной громадой, выхваченной слепящим светом прожекторов. Он притормозил почти у самых ступеней, заглушил двигатель и вышел из машины.
        Фойе встретило запахом мочи, дешёвого табака и хлорки. За решётчатым барьером с защитным стеклом в кресле старшего дежурного смены сидел знакомый силуэт — подполковник Хакимов. Вали для своих.
        Его здесь знали почти все. Журналистские расследования читали в курилках, а некоторые следователи тайком подкидывали инфу, надеясь, что он вытащит на свет то, до чего у них не доходили руки.
        Вали был из той же категории — таджик, приехавший в Нефтеград в начале двухтысячных. Арсений познакомился с ним ещё в Газленде. Их семьи дружили, ходили по праздникам друг к другу в гости.
        Увидев Лемнискатава, Вали не изменился в лице, лишь чуть сузил глаза и коротко помахал рукой из-за бронированного стекла. Затем жестом: указал на себя, на дверь, потом на улицу. «Жди. Я выйду».
        Журналист кивнул и отступил в тень под козырьком. Через минуту дверь сбоку от входа скрипнула, и в проёме возникла плотная фигура в расстёгнутой форме. Вали, не здороваясь, протянул пачку сигарет.
        — Куришь? — спросил он тихо, с привычным акцентом.
        — Нет, подзавязал, — Арсений покачал головой.
        — И правильно. Вредно, — Вали сам достал одну, прикурил. Дым смешался с морозным паром. — За Кручиным пришёл?
        — За ним. И за Басовым.
        — Басов… — Вали затянулся, глядя в сторону. — Его тут нет. Кручин — есть. Сидит в двадцать третьем кабинете второго этажа. Допрос ведёт майор Шелепов. Из личной команды Попина.
        — По какой статье?
        — Пока — административка. Нарушение порядка на митинге. Но… — Вали бросил окурок, раздавив каблуком. — К нему уже два раза заходили люди в штатском. Не наши. Из управления собственной безопасности. Понимаешь?
        — Понимаю, — Арсений почувствовал, как заныли позвонки. Это была уже не полицейская история.
        — Можно его увидеть?
        — Сейчас — нет. Шелепов не отпустит. Но… — Вали посмотрел на часы. — Через сорок минут у него совещание у начальника, минут на пятнадцать. Тогда кабинет будет пуст. Дежурный на этаже — мой человек. Если быстро…
        — Я понял, — Арсений встретился с ним взглядом. — Спасибо, Вали.
        — Не за что, — тот хмыкнул. — Просто помни: если что — я тебя здесь не видел. И сам ты тут никого не искал.
        — Договорились.
        Вали сплюнул, и не прощаясь, скрылся в дверях. Арсений остался стоять в морозной темноте, глядя на освещённые окна второго этажа. Теперь он знал, где сидит Кручин. Достал телефон и отправил короткое сообщение на тот самый, только что полученный номер Слима:
        «Нахожусь у ОВД. Моих людей задержали — Кручин у следователя, Басов в администрации Попина. Ситуация требует немедленного реагирования. Прошу подтвердить получение информации. Арсений Л.»
        Сообщение ушло. Вернув телефон в карман, сделал глубокий вдох. Впереди сорок минут — требовалось отвлечься. Сев в машину, достал ноутбук, открыл. Синий свет экрана высветил его лицо в темноте салона.
        Ожидание не терпело пассивности — нужно работать, заполнять паузы делами, чтобы сохранить ясность ума и не потерять темп.
        Углубился в электронную почту, где должны прийти последние технические правки по запуску «Сановник.ру»: настройка домена, подключение к хостингу, прописывание в поисковых системах. Каждый день до запуска был на счету, а сейчас, пока Кручин сидел на допросе, Басов был в руках у Попина, а Слим молчал — работа казалась единственной точкой контроля.
        В этот момент его телефон в кармане беззвучно завибрировал один раз. Слим ответил. Всего одно слово:
        «Ждите.»

 
            Глава 5. Александр Михайлович Слим — Часть 4. «Ушан»


        Он швырнул телефон на панель и снова погрузился в документы. Резкий стук в стекло заставил вздрогнуть. За окном стоял человек в сером пуховике с капюшоном, лицо скрывалось в тени. Арсений опустил стекло.
        — Арсений Васильевич Лемнискатав?
        — Да.
        — Вас приглашает на встречу мэр Валерий Попин. Пожалуйста, следуйте за моей машиной.
        Человек развернулся и ушёл. Через пару минут впереди вынырнул чёрный внедорожник, мигнул аварийкой и медленно тронулся. Журналист, подавив первое желание развернуться и уехать, двинулся следом.
        Колонна из двух машин подкатила к крыльцу администрации Нефтеграда. Арсений вышел, его сопровождающий — тоже. Не говоря ни слова, они прошли мимо охранника, поднялись по лестнице на третий этаж и оказались в приёмной. Несмотря на поздний час, секретарь сидела на своём месте.
        — Вас ждут, — сказала она без эмоций.
        Кабинет Попина поражал масштабом. Справа на стене висела огромная, искусно выполненная из полимеров карта города с детализацией до канализационных люков. Напротив рабочего места, между входными дверями, стояли два массивных шкафа до потолка с полками, за стеклами которых теснились подарки: от дешёвых статуэток до старинных пистолетов в бархатных ложах.
        Слева располагались три огромных окна, скрытые за тяжёлыми портьерами. Пространство между ними заполняли пафосные пейзажи Нефтеграда. У массивного полированного стола застыли на тонких древках флаги: России, Касум-Манцыйска и самого Нефтеграда. Хозяин величественно восседал в кресле, напоминавшем трон, а над ним, на стене, висел большой портрет Президента.
        Попин был человеком с запоминающейся и карикатурной внешностью. Щуплый, с непропорционально большой головой, редкими, но лохматыми волосами, зачёсанными длинной чёлкой набок, острым носом и желтоватым цветом лица. Но центральной, бросающейся в глаза деталью были огромные, лопоухие уши.
        В век, когда пластические хирурги исправляли любые изъяны, Попин демонстративно их не скрывал, за что в окружении и по всему городу носил обидное прозвище «Ушан».
        Мэр не стал подниматься для приветствия. Он лишь отправил сопровождающего жестом и указал Арсению на стул у длинного конференц-стола.
        — Присаживайтесь, Арсений Васильевич.
        Сам остался в своём «троне». Воцарилась тягучая, давящая тишина. Попин не моргая смотрел на Арсения карими, невыразительными глазами. Тот молча выдерживал этот взгляд.
        Тишину разорвал резкий звонок стационарного телефона. Попин поднял трубку, выслушал и коротко бросил:
        — Да, можете заводить.
        Тут же вошли трое: два крепких охранника в чёрных костюмах и между ними — Осман Басов. Невысокий, яркий азербайджанец, обычно энергичный, сейчас выглядел уставшим и подавленным. Увидев Арсения, он на мгновение оживился, в глазах мелькнуло облегчение.
        Мэр жестом указал Басову на стул напротив Арсения и приказал охране выйти. Когда дверь закрылась, обратился к адвокату своим звонким, неприятным голосом:
        — Продолжим наш разговор, Осман Амилович.
        — Я нахожусь здесь более шести часов. Мы говорим уже в третий раз, — голос звучал устало, но твёрдо. — Я предоставил все документы, статьи, резолюцию с подписями участников митинга. Вы не имеете права меня задерживать. На каком основании я здесь?
        «Ушан» выслушал, не меняя выражения лица.
        — Я пытаюсь понять, кто из вас троих главный. Вы, Басов? Кручин? Или, может, всё-таки Арсений Васильевич, стоит за всей этой кухней? Кручин на допросе намекает, что зачинщик — именно Лемнискатав. Что вы на это скажете?
        Басов взглянул на журналиста, затем твёрдо ответил:
        — Я показал вам своё удостоверение адвоката. Я представляю интересы обманутых дольщиков. Мы все здесь выполняем свою работу. Ваш вопрос о том, кто главный, некорректен.
        — Возможно, — не моргнув глазом, парировал Попин. — Но полчаса назад мне звонили из приёмной Губернатора. Интересовались именно вашей судьбой, Осман Амилович. Чем вы это можете объяснить?
        — Ничем, — отрезал он.
        Попин медленно перевёл взгляд на Арсения.
        — Может, вы проясните ситуацию? Почему Губернатора вдруг заинтересовала судьба рядового адвоката?
        — Понятия не имею, — спокойно ответил Арсений.
        Попин задержал на нём взгляд, а затем вернулся к Басову.
        — Я не хочу вас пугать, Осман Амилович. Но если вы решитесь повторить нечто подобное сегодняшнему митингу, это будет стоить вам очень, очень дорого.
        Затем он снова посмотрел на Арсения, и в его голосе прозвучала откровенная угроза:
        — А вам, Лемнискатав, советую быть предельно осторожным в своих умозаключениях и публикациях. Осторожным во всём.
        Он взял со стола какую-то бумагу, демонстративно углубился в её изучение и, не глядя на них, словно выплюнул:
        — Всё. Я вас больше не задерживаю. Можете идти.
        «Трон» глухо скрипнул. Огромные уши Попина оттопырились ещё сильнее, а напускное безразличие к происходящему ясно давало понять: разговор не окончен. Прозвучало последнее предупреждение.
        Выйдя из кабинета без прощаний — ни «Ушану», ни его секретарше — журналист и адвокат молча спустились и сели в машину.
        — Поехали в ОВД, за Кручиным, — сказал Арсений, заводя двигатель.


             Глава 5. Александр Михайлович Слим — Часть 5. «Слабое звено»


        Всю дорогу Басов молча смотрел в окно, его обычно энергичное лицо было бледным и опустошённым. Арсений чувствовал опустошение и в себе. Встреча с Попиным являлась не столько угрозой, сколько демонстрацией: система показала зубы и дала понять, что знает их всех поимённо.
        За пару кварталов от ОВД зазвонил телефон Басова.
        — Да, Кручин, — коротко бросил он в трубку. — Мы едем к тебе. Жди у входа.
        Он убрал трубку и перевёл взгляд на Лемнискатава:
        — Отпустили. Ждёт.
        Через пять минут джип подкатил к зданию полиции. На крыльце, кутаясь в лёгкую куртку, стоял Кручин. Его огромная фигура выглядела съёжившейся, плечи инстинктивно тянулись вверх — не от мороза, а от внутренней дрожи. Он молча забрался на заднее сиденье, машина тронулась.
        — Куда? — спросил Арсений.
        — Ко мне в офис, — ответил Басов. — Там все собрались.
        — Как ты? — обратился он к Кручину.
        — Норм. Хочу пить. Есть что?
        — Нет. Доедем — там и перекусим заодно.
        Внедорожник скользнул по заснеженным улицам к деловому кварталу. Офис Басова располагался в восьмиэтажном, добротном здании. Поднявшись на шестой этаж и выйдя из лифта, их встретила вывеска: «Адвокатская коллегия г. Нефтеграда». За ней открывался длинный коридор с множеством дверей. В самом конце располагался кабинет председателя коллегии — Басова.
        В приёмной уже сидели пятеро: два активиста из числа дольщиков, молодая юристка из команды Басова, и двое мужчин в простой одежде — бывшие работники «Сиппроектстроя», те самые, кто когда-то начал копать под заместителя мэра Барташева. Их встречал брат Османа — Никон Басов.
        В воздухе висело напряжение и непонимание: почему Осман пропал после встречи с Попиным, куда девался Кручин, который должен был уехать в Касум-Манцыйск. Их появление вызвало вздох облегчения, начались обнимания, шумные расспросы.
        Арсений поднял руку, успокаивая общий гул:
        — Всем спасибо за поддержку. Сейчас нам троим нужно разобраться в ситуации. Прошу всех, кто переживал, разойтись. Мы свяжемся завтра.
        Попрощавшись, они прошли в большой кабинет Басова. За скрытой дверью находилась просторная комната для отдыха и неформальных переговоров: белая кожаная мебель, огромный телевизор, качественная изоляция. Все расселись вокруг журнального стола.
        — Мама приготовила плов и салаты, — сказал Никон и начал выкладывать из сумок контейнеры с едой.
        Когда тарелки были наполнены и первые голодные глотки сделаны, Арсений положил ложку и посмотрел на Кручина.
        — Владимир. Расскажи, что произошло. Как ты оказался в ОВД?
      Кручин выглядел сломленным, что сразу бросалось в глаза. Огромный, мощный мужчина под метр девяносто, бывший тяжелоатлет и боксёр. В прошлом — человек из круга городской «братвы», близкий к вору в законе «Сухачу». Потом — юрист и общественник, русский богатырь с крупными чертами лица и волевым подбородком. Сейчас же он избегал прямого взгляда, плечи оставались ссутулены. В нём чувствовался надлом — это видели все, но никто не решался проговорить вслух.
        Кручин отложил вилку, уставился в тарелку.
        — Я выехал в Касум-Манцыйск около десяти, хотел быть заранее. В тридцати километрах от города меня подрезали два черных джипа, зажали на трассе. Делать было нечего — остановился, вышел. Кругом — Тундра, ни души. Мне велели сесть в одну из машин. Рядом уселся здоровенный тип. Их было человек восемь. Отъехали километров пять, свернули в лес, остановились. Я не хотел выходить… Мне ударили в корпус, вытащили, пристегнули наручниками к дереву. И уехали.
        Он замолчал, глотнул воды. Голос стал тише, монотоннее.
        — Не знаю, сколько я там провисел. Замёрз так, что уже не чувствовал тела. Попрощался с жизнью. Потом подъехали моя машина и джип. Из него вышел мужик в кепке. Сказал: «Первое и последнее предупреждение. Если повторится нечто подобное — за тобой никто не приедет». Велели явиться в ОВД к следователю Шелепову и рассказать всё: кто организатор, кто старший, откуда деньги, какая цель. Я… я ничего не сказал. Молчал.
        Он резко умолк, снова уткнувшись в еду. Наступила тяжёлая пауза, которую нарушил только тихий гул холодильника в углу.
        — Понятно, — прокомментировал Арсений.
        Их команда не совершала ничего противозаконного. Ужас крылся в другом, куда более глубоком. Надломленного Кручина можно было не просто допросить, а завербовать — купить, повернуть против своих.
        Серые, безликие люди в штатском, работавшие в том числе и в интересах «Председателя», в этом деле собаку съели. Не просто выбивали показания, а методично перековывали волю, переписывали память, превращая бывших соратников в живых агентов, информаторов, готовых доносить друг на друга.
        Кручин вдруг поднял голову. Его глаза, обычно ясные и прямые, теперь бегали по лицам, выискивая подтверждение или — что печальней — фиксировали реакцию каждого. Встретился взглядом с Арсением — и тут же отдёрнулся, словно обжёгся.
        Этот жест передавал смысл лучше, чем любые слова.
        Именно сейчас, когда Ферзь — Александр Слим сделал свой первый открытый ход, когда проявилась реальная власть Рой, именно в тот миг и появилась трещина.
        Попин ощутил интуитивно, как зверь, что Арсений получил доступ к телу новой власти. И в тот самый момент в их рядах обнаружилось слабое звено.
        Арсений медленно поднялся и вышел в соседнюю комнату. Здесь пахло обложками старых юридических фолиантов и восточными пряностями. На стене висела карта округа Касум-Манцыйска, утыканная цветными флажками — отметками их прошлых дел. Теперь флажки стояли перед ним памятниками наивности.
        Журналист достал телефон, набрал Слиму: «Большое спасибо!» и отправил. Это был код. Не благодарность, а сигнал: «Я принял правила. Большая игра началась».
        Из комнаты отдыха доносились приглушённые голоса. Кручин что-то рассказывал, его речь звучала неестественно громко, с надрывом. Арсений прислонился к косяку двери и наблюдал.
        Каждое слово Кручина теперь можно прочитать двояко. Каждый жест — как искренний, так и сыгранный.
        Басов встретился с ним взглядом. В его глазах Арсений прочитал то же самое понимание. И ту же гнетущую неопределённость.


                Глава 6. «Сановник.ру» — Часть 1. «Цена тишины»


        Арсений вернулся домой за полночь. Ключ привычно зашелестел в замке, но на этот раз тихо щелкнуть не получилось — собачки уже ждали за дверью, уловив его шаги ещё на лестнице.
        Едва переступил порог — атаковали два вихря лохматых ушей и восторженного визга. Русские тои, пушистые пружины, подпрыгивали к рукам, тыкались мокрыми носами, лизали пальцы, ловили зубами рукава, стараясь достать до лица.
        — Тихо, тихо, — шикнула из глубины квартиры Ева. — Алиса спит. Шлындра, вернулся, — сказала она тише, улыбаясь, и сама вышла в прихожую. Обняла, поцеловала в щёку, пахнущую морозом и дорогой. — Ужинать будешь?
        — Нет, у Басова поели.
        — Тогда сразу в душ. И спать.
        Ева не лезла в его дела. Её власть — безраздельная — царила в другом: в квартире, распорядке, тёплом свете ночника в детской. Она охраняла их внутренний мир от всего, что оставалось за порогом.
        Сбросив кофр и саквояж, Арсений заглянул в комнату дочери. Алиса спала, уткнувшись в подушку. Осторожно поправил одеяло, поцеловал в макушку — вечный, хрупкий ритуал.
        Часто они и вовсе не пересекались: он вставал позже, она уходила рано. Но когда удавалось — вся семья собиралась за одним столом. Двадцать с лишним лет жизни держались на простой, как пульс, верности. Они были однолюбами.
        Лёжа в темноте, чувствуя тепло Евы рядом, Арсений натянул одеяло до подбородка. И только тут, в полной безопасности домашних стен, до него добрались слова, произнесённые днём в кабинете Губернатора. Не свои, чужие.
        Свинцовая формулировка Рой: «…последствия касаются не только самого игрока. Они отразятся на семье. На детях».
        Поцеловал жену в плечо, закрыл глаза, понимая, что заснуть не удастся. Сознание работало с лихорадочной чёткостью. Перед внутренним взором вставали не абстрактные «последствия», а конкретные, кошмарные картинки.
        Алиса. Маршрут от школы до дома — он знал наизусть. Одинокий переулок за спорткомплексом.
        Ева. Машина, которую могла внезапно подрезать на пустой трассе фура с нечитаемыми номерами.
        Даже две дурацкие, беззащитные собачки — вдруг стали точками уязвимости, слабыми местами в броне, которой у него не было.
        Раньше риск служил личной валютой, драйвом и движущей силой. Теперь он стал тротиловой шашкой, привязанной ко всему, что он любил. Одно движение или ошибка — взрывная волна накроет не только его карьеру, но и тихую гавань семьи. «Сановник.ру», компромат, борьба с системой — всё померкло перед одним-единственным вопросом, бьющимся в висках: как защитить своих?
        Осторожно повернулся на спину, глядя в потолок. Страх был знакомым, но сейчас — другим: парализующим. Мишенью стал не он один.
        Где та грань, за которой принципы становятся непозволительной роскошью? Сколько правды можно написать ценой их безопасности? Шаман говорил о жертвах. Арсений думал, что готов отдать себя самого. Но чтобы первой на алтарь легла дочь или жена — этого он не представлял.
        Внутри он искал гнев, ярость, стальное упрямство — то, что всегда вытаскивало из передряг. Но нашёл только тошнотворное осознание бессилия. Система «Председателя» была чудовищна, но в ней имелись правила. Свои, кривые, но правила. Угроза имела форму. Семья в каком-то смысле являлась частью этого кодекса.
        «Система Рой» — иная. Беспринципная. Она не угрожала — констатировала. Её первым движением была демонстрация: «Я вижу все твои слабые места. И правил для меня не существует».
        И в чудовищной ясности этого осознания проступил единственный шанс — время. Не потому, что он перестал бояться. А потому что у страха иногда есть подсказка. Рой открыла карты не из благородства: журналист нужен как инструмент против старого уклада, что давало отсрочку. Не безопасность — передышку.
        Миг, чтобы окопаться, создать резерв и хоть какую-то страховку. Чтобы поражение Арсения обошлось ей и системе слишком дорого. В моменте, когда решение будет принято и «Система Рой» развернётся лицом, она упрётся не в одного человека, а в неудобный для неё тупик.
        Он снова повернулся к Еве, прижался лбом к её спине, вдыхая знакомый, успокаивающий запах кожи. Ровное дыхание стало самым страшным упрёком. До самого рассвета он лежал, слушая, как бьётся её сердце, и лишь под утро провалился в беспокойное забытьё.


          Глава 6. «Сановник.ру» — Часть 2. «Джокер в шахматной партии»


        Как и всегда — маленькая прихоть, ставшая правилом, — он просыпался сам. Супруга никогда не будила, если он заранее не просил. Ранний звонок мог нарушить утренний покой, но обычно до обеда телефон молчал. Друзья и партнёры знали этот жизненный ритм и назначали встречи на вторую половину дня.
        Арсений открыл глаза после десяти. Чувствовал себя отлично, тело было лёгким, сознание — ясным и острым. Умылся холодной водой, потом больше часа посвятил зарядке и силовым упражнениям — неотменяемое правило, отточенный годами.
        Ева уже приготовила завтрак.
        — Садись, — пригласила она к столу.
        За кофе и овсяной кашей с орехами обсудили домашние мелочи, договорились вечером заехать в магазин. Нежный, бытовой разговор прервал звонок.
        Слим, — отметил Арсений и поднёс телефон к уху.
        — Здравствуйте, Александр Михайлович.
        — Арсений Васильевич. — Голос Слима был как обычно ровным, сухим и низким, лишённым интонаций. — Я ознакомился с документами и концепцией. По стратегии вопросов нет. Но требуется время на согласование ваших двух партнёров — Семьянина и Немца.
        — На днях у меня индивидуальные встречи с депутатским корпусом. После дам окончательный ответ — готовы ли мы быть полезными друг другу. И второе. Я посмотрел вашу смету. Понял так, что она предварительная?
        — Да, Александр Михайлович. Она составлялась под другую нагрузку — без учёта такого объёма информации и интенсивности работы. И, главное, без дополнительных профессиональных исполнителей. Это отдельная строка затрат.
        — Я вас понял. Кадры — ваше решение. Жду окончательную смету. И важно — дату запуска.
        — Дата уже назначена. День инаугурации Губернатора.
        На другом конце провода повисла тишина — не неловкая, а оценивающая. Арсений её не нарушал.
        — Что касается «Председателя» как основного вектора, мне понятно. За ним бывшая система Патриархова, — продолжил он, когда пауза стала достаточно красноречивой. — Но мне необходимы фамилии. Кого не стоит трогать. И кто в структуре «Председателя» на вашей стороне. Если я буду рыть вслепую, могу сломать вашу игру, а согласовывать каждую фамилию перед публикацией — не мой стиль.
        Журналист высказал свои условия — чётко, без колебаний. Первым ходом в партии была не просьба о ресурсах, а требование карты минных полей.
        — Я подумаю, — ответил Слим и положил трубку. Без «до свидания» и намёка на сроки. Звонок закончился, едва начавшись.
        Первый звонок Слима не выражал ни согласия, ни отказа. Фраза «поговорим с депутатами» звучала не как обещание, а как констатация факта: процесс пошёл. Маховик проверки лояльности депутатского корпуса пришёл в движение. 
        Арсений понимал: Семьянина и Немца нельзя просто поставить перед фактом. Депутатов следовало подготовить к вопросам Слима — чтобы на встрече кивали не от неожиданности, а от понимания собственной выгоды. А их согласие носило взвешенный характер.
        Пауза между звонками — губительная роскошь. Контора Рой работала на скоростях, где «на днях» означало «сегодня вечером». Ждать он не стал. Тут же, не отрывая взгляда от экрана, набрал из короткой, зашифрованной памяти номер Александра Немца, для которого слово «серьёзно» измерялось не эмоциями, а конкретными рисками и дивидендами.
        — Саня, привет. Удобно?
        — Арсений? Ты редко звонишь просто так. Что случилось?
        — Встретиться надо. Разговор серьёзный.
        — Где ты?
        — В Нефтеграде.
        — Я как раз выезжаю в Касум-Манцыйск. Заеду. На трассе есть «Верстак», придорожное кафе, знаешь?
        — Знаю.
        — Там и пересечёмся. Пообедаем. Подъеду — позвоню.
        — Жду.
        Ну и хорошо. «Верстак» — место нейтральное. Ни к чему не обязывает. Никаких лишних глаз, все мимоходом, и никто не полезет в разговор. К тому же очень хорошая кухня.
        Один разговор назначен. Теперь предстоял второй, куда более сложный. С Немцем всё выглядело относительно ясно — прагматик и бизнесмен, с ним можно и поторговаться. Семьянин же представлял собой особую породу. «Хозяин реки» мыслил категориями клана, династии, вековых связей. Его интерес не поддавался измерению сметой или процентом. Нужен был другой подход, иной аргумент.
        Арсений вздохнул, глотнул горячего кофе и набрал номер. Гудки прозвучали долго, настойчиво, будто проверяя его право на звонок. Трубку не подняли. Он не удивился, хорошо зная правила взаимодействия Семьянина: прямой вызов принимался редко. Но и проигнорирован не будет — ответ последует. В своё время и в своей форме.
        В кухне послышался стук посуды. Ева возилась у плиты, не обращая внимания на разговоры мужа. Когда окончательно повисла тишина, она спросила:
        — Арсений, к Алисе ходит репетитор из Архитектурной академии. Нужно оплатить за полгода вперёд. У неё очень хорошие результаты. Думаю, поступит. И рисовать ей правда нравится. Что думаешь о таком выборе?
       Арсений посмотрел на неё. Речь шла не о деньгах — в этом вопросе не оставалось недосказанности. Речь о будущем. Поддержать дочь в её собственном решении, не навязывая своих расчётов и не пугая её тенями своего мира.
        — Я не против, — ответил он спокойно. — Алиса красиво рисует. И если ей нравится, пусть выбирает сама. Я только поддержу. Сегодня же оплачу репетитора.
        Их разговор оборвал вызов. Арсений взглянул на экран. Семьянин.
        — Здравствуй, мой друг. — в трубке раздался густой, выразительный голос. — Ты где?
        — Здравствуйте, Владимир Николаевич, в городе.
        — Отлично. Бросай все дела. Приезжай сегодня. Переночуешь у меня. Сейчас зима на исходе, лёд на Оби ещё крепкий, но уже под ним вода шевелится. Воздух не колет, а бодрит. Сходим в баньку, нырнём в прорубь, как ты любишь. — Семьянин сделал паузу, и в витиеватом разговоре явственно слышалось негласное «а там и поговорим». — Нам есть что обсудить. Основательно и не по телефону.
        Так звучала повестка, не приглашение. «Основательно» у Семьянина означало разговор о чём-то очень важном. Смена власти в КМАО напрямую била по его бизнесу — любые качели оборачивались убытками, а он привык владеть полнотой информации. Потому что знал, что именно Арсений лучше всех информирован о политической обстановке в округе, и этим мог ему помочь.
        — Во сколько быть? — задал для приличия вопрос Арсений, уже зная ответ.
        — К ужину. Мясо томлёное будет, свои соленья. Без лишних. Жду.
        Связь прервалась.
        Обед в «Верстаке» с Немцем. Короткая, деловая встреча на нейтральной полосе. Там будут цифры, конкретные условия, расчёт рисков. Разговор на языке контрактов, где каждая уступка имеет свою цену.
        Вечер и ночь у Семьянина. Долгие, ритуальные часы в бане на берегу Оби, с томлёным мясом, ледяной прорубью и разговором «по душам», где цена будет измеряться не деньгами, а долей доверия и будущими обязательствами.
        Два разговора. Два разных мира. Две валюты.
        От встреч зависело всё. Они — краеугольный камень нового альянса. На нём Арсений выстроит свою новую реальность — не как проситель или исполнитель, а как самостоятельный игрок.
        От исхода сегодняшнего дня зависело, получит ли он в союзники прагматичный капитал Немца и клановую мощь Семьянина или останется один на один с угрозой Рой и надвигающейся войной «Председателя», имея в активе только собственное острое перо.
        Перед внутренним взором проплывали лица, схемы, точки давления. Мало поговорить. Требовалась тончайшая дипломатическая операция: малейший промах — слишком высокая цена, невнятное обещание — и хрупкая конструкция, которую он только начал возводить, рухнет.
        После этих встреч замысел Арсения обретёт необратимую силу: отведённая «Сановнику.ру» роль Джокера в шахматной партии Рой больше не могла оставаться теорией — ресурс обязан воплотиться, из идеи — превратиться в оружие.


               Глава 6. «Сановник.ру» — Часть 3. «Последний шанс»


        До встречи в «Верстаке» оставалось время. Вынужденную паузу Арсений решил превратить в стратегический манёвр.
        Требовалось срочно обсудить с Басовым не только факт вчерашнего задержания, но и куда более опасную вещь: молчаливую подавленность Владимира Кручина.
        В том человеке, которого он знал годы, словно выключили свет. Это не был просто испуг, скорее внутренняя капитуляция. Такая трещина в их рядах могла стоить дороже любой внешней угрозы.
        Он позвонил.
        — Привет, Осман.
        — Привет, брат.
        — У меня есть пара часов, может, пересечёмся?
        — Давай, я у себя в коллегии. Приезжай.
        Дорога заняла около получаса. В приёмной Арсений, поздоровавшись с секретарём, прошёл в кабинет, не дожидаясь объявления. Басов поднялся из-за стола и вышел навстречу. Они обнялись молча, крепко, по-мужски, и прошли в смежную комнату отдыха, прикрыв за собой дверь. Внутри уже находился Никон.
        — Привет, Арсений, — поздоровался тот, откладывая бумаги. — Чай? Кофе?
        — Кофе, — коротко бросил Арсений, опускаясь в глубокое кожаное кресло.
        Он медленно перевёл взгляд на братьев — сперва на одного, затем на другого, немного помолчав.
        — Мне неприятно это начинать, но я обязан. Ставки взвинчены до предела. Вчера Рой лично, при свидетеле, угрожала мне и моей семье и тут же предложила альянс, пообещав решить проблему с обманутыми дольщиками. Сегодня её правая рука, Слим, поддержал концепцию «Сановника.ру» и одобрил запуск в день её инаугурации. Всё несётся так быстро, что ошибиться — значит разбиться.
        Арсений снова умолк на несколько секунд, резко встал и, обойдя стол, опёрся о край — позволяя им осознать всю серьёзность положения.
        — Я дал согласие. Цена — решение по дольщикам. Губернатор гарантировала создание комиссии и поиск средств в резервном фонде. Вас вчера выпустили только после её звонка Попину. Это была демонстрация силы. Но «Председатель» и его шавки так просто власть не отдадут — будут кусаться. Барташева точно не сдадут — тот знает слишком много.
        Он, стоя, отхлебнул кофе. Горький, крепкий, как сама ситуация.
        — А теперь главное. Ты видел, каким был вчера Кручин. Сломленным. Не просто запуган — с ним поработали. Противник нащупал слабое звено. Что думаешь?
        Воздух в комнате стал густым. Вопрос повис не между друзьями, а между соратниками, понимавшими: одно предательство способно обрушить всё, что строили годами.
        Осман молча смотрел в свою чашку, медленно вращая её в пальцах. Никон ответил первым, в интонации не читалось никаких эмоций, как у человека, взвешивающего доказательства.
        — Всё логично, с точки зрения «Председателя» — идеальный ход. Взять самого эмоционального, самого привязанного к делу. Кручин — не просто активист. Для дольщиков он — символ. Его страх публичен. Сломать его — значит послать сигнал всем остальным: сопротивление бесполезно, мы можем достать любого. Это их стиль. Чтобы мы сами себя боялись.
        Осман наконец поднял голову. В глазах не было гнева, только уставшая решимость.
        — Ты прав, Арсений. Я видел. Не тот Володя, что пил со мной коньяк в моём кабинете месяц назад. Из него вынули стержень. — Он поставил чашку на стол. — Вопрос не в том, думаем ли мы, что его завербовали. Вопрос в том, что мы делаем дальше.
        Никон постучал пальцами по столу, глядя на каждого:
        — Нет фактов, только подозрения. Но впереди война, а не суд. Если он стал угрозой… его нужно изолировать. Не физически, — добавил он быстро, заметив напрягшуюся спину Османа. — Информационно.
        — Мы создаём параллельный контур. Кручин остаётся в поле, получает свою порцию информации — но только ту, что мы решим дать. Ложную, запоздалую, нейтральную. Мы используем его как обратный канал. Чтобы пускать «Председателю» дезу.
        Арсений мрачно хмыкнул:
        — Прекрасный план, если бы мы были уверены на все сто. А если нет? Если он просто сломлен, но не предатель? Тогда мы своими руками добиваем человека, сделавшего для нас всё.
        — Риск, — холодно констатировал Никон. — Но риск, что нам предстоит принять. Если чист — ему хуже не станет. А стучит — мы получаем контроль. Альтернатива — ждать, пока через него вырежут всех нас. Ты готов к этому, Осман?
        Осман закрыл глаза, сжав переносицу пальцами. Теперь вопрос уже не к логике — к совести. Пауза длилась несколько тяжёлых секунд.
        — Хорошо, — выдохнул он наконец, открыв глаза. В них не осталось сомнений. — Работаем по схеме Никона. Но с одним условием. Мы даём ему последний шанс. Не проверку, нет. Я поговорю с ним, по-мужски. И посмотрю ему в глаза. Если увижу там хоть искру того старого Кручина… может, ещё не всё потеряно. А если нет… — Он не договорил, но его жест, резкий отбрасывающий что-то в сторону, выражал суть понятнее любых объяснений. И посмотрел на Арсения.
        — Ты согласен? Или считаешь, что это сантименты?
        — Задержка сейчас — не свидетельство слабости. Это время прицелиться. Отодвинуть мы его всегда успеем. Но если ошибёмся и подставим друга... эта ошибка будет кровоточить вечно.
        Журналист сделал необходимую паузу, давая каждому слову нужный вес.
        — У меня есть ход. Он расставит всё по своим местам. Либо покажет наши просчёты в отношении Кручина, либо выведет на свет гнильцу. Если после твоего, Осман, разговора он не откроется...  и удастся вскрыть подноготную — вот тогда включается схема Никона. Работаем с ним по его же правилам, используя его же как канал. Но сначала — дадим шанс. И проверим наверняка.
        Лемнискатав замолчал, молчание — красноречивее инструкций. Они вступили в фазу, где каждый следующий шаг должен стать безошибочным.
        В кармане звякнуло сообщение: «Я подъезжаю, буду на месте через 20 минут. Не опаздывай.»
        Попрощавшись, Арсений выдвинулся на встречу с Немцем. В дороге ещё раз мысленно прорепетировал ключевые фразы, раскладывая аргументы как пасьянс.


        Глава 6. «Сановник.ру» — Часть 4. «Скальпель для Председателя»


        Подъезжая к кафе, он увидел сцену, эффектную подобно официальному протоколу. К парадному входу «Верстака» вползли три чёрных «Ландкрузера». Средний, массивный и приземистый, явно бронированный — стёкла отливали глухим, тёмным цветом. На крыше зеленели «вёдра» глушилок и поблёскивали антенны.
        Из головной и замыкающей машин выскочили шесть человек в тёмной, неброской форме с шевронами. Движения отточенные, автоматические. Двое тут же скрылись внутри кафе, один занял позицию у входа, ещё двое растворились в сумерках, обегая здание по периметру. Последний замер у задней двери бронированного автомобиля.
        Через минуту из кафе вышел первый из заходивших. Сделал скупой кивок. Двое «обходчиков» вернулись к кортежу, встали по флангам. Охранник у двери резко дёрнул её на себя. Из тёмного салона стремительно, почти по-юношески, выпрыгнул Немец. Его мгновенно окружило плотное кольцо тел, и вся группа, как единый организм, скрылась за дверью кафе. Всё заняло меньше минуты.
        Арсений притормозил и припарковал свой внедорожник в двух десятках метров от этого бесшумного парада силы. Сделал глубокий вдох, выдохнул пар и вошёл внутрь.
        Немец только присаживался за столик в глубине зала. Мужчина лет пятидесяти, среднего роста, сбитый, плотный. Даже свободное худи цвета хаки не скрывало рельефа грудных мышц и бицепсов.
        Его лицо было квадратным, рубленым. Короткая, почти под ноль стрижка, густая, аккуратная борода с усами. Из-под мощного лба смотрели голубые глаза с постоянным, оценивающим прищуром. На левой скуле, чуть ниже глаза, белел небольшой, но отчётливый шрам.
        Одежда походила на униформу. На левой стороне груди вышит герб России, на правом — шеврон с флагом и инициалами на плашке. Руки, лежащие на столе, выделялись набитыми мозолями на костяшках.
        Их встреча началась не со слов, а с крепкого рукопожатия и скупого мужского объятия, в котором было всё — и напоминание о старом знакомстве, и безмолвная оценка обстановки.
        — Располагайся, — Немец резким жестом указал на стул и отодвинул в сторону меню, даже не открыв его.
        Рядом материализовался официант. Арсений не был голоден — да и не в еде заключалась суть встречи. Он хорошо знал Немца и его неизменный вкус: большой стейк средней прожарки, нарезка свежих овощей, густая шурпа. Не гастрономия, а топливо.
        Не глядя на список блюд, Арсений вернул меню официанту.
        — Я буду то же, что и мой товарищ. Но мне сразу чай, крепкий.
        И точно. Немец, не отрывая взгляда от Арсения, отдал приказ низким, ровным голосом:
        — Стейк рибай, на семерку. Овощное ассорти. Шурпа. Всё сюда.
        Приняв заказ, официант испарился. Арсений почувствовал лёгкое удовлетворение: даже в таких мелочах оставаясь на шаг впереди, читая собеседника как открытую книгу. Это был хороший старт. Теперь предстояло прочитать главную главу.
        — Вчера Рой вызвала меня на аудиенцию. Присутствовал её первый зам, Слим. — Арсений на мгновение умолк, давая Немцу оценить уровень. — Диалог был жёсткий, но продуктивный. Ты знаешь мою последнюю тему — «Сиппроектстрой» и обманутых дольщиков. Я её озвучил Рой. Та предложила сделку: я получаю решение их проблем, комиссию, гарантии. А взамен становлюсь острием, которым она тычет в «Председателя», и на рефлексии зачищает обком Патриархова.
        — Ты зачем мне это всё рассказываешь? — в интонации Немца не прослеживалось ни любопытства, ни удивления — только бухгалтерский интерес. — Я слышу красивые слова: «аудиенция», «сделка», «остриё». И что мне от этой красоты? У меня большой бизнес и депутатский мандат, которые нужно защищать, а не размазывать по грязным играм новой метлы. Ты стал их инструментом. Прекрасно. А где в этом моя выгода? Где конкретика, а не поэзия? Или ты просто пришёл похвастаться, как высоко тебя взяли в оборот?
        Арсений не стал спорить с тоном. Ответил на суть.
        — В качестве инструмента я предложил то, о чём мы с тобой многократно обсуждали — информационную платформу «Сановник.ру». Не просто СМИ, а антикоррупционный хирургический скальпель. Сегодня утром Слим дал официальное добро. Концепция принята на самом верху. Но с одним условием: отныне мы играем по правилам новой власти, — журналист сделал акцент на слове «мы». — И первая задача по этому уставу — демонтаж и чистка старой.
        Лемнискатав отпил чаю, глядя на Немца поверх края чашки.
        — Я назвал тебя и Семьянина своими ключевыми партнёрами по проекту. Единственными. Скоро выборы. Ты снова пойдёшь в окружную Думу, будешь выстраивать вертикаль — в Нижнехватовске и в районе. И если правильно понимаю расклад, под твоё влияние попадают и муниципалитеты: Мегионск, Лангопаск. Там ведь тоже предстоит замена глав и перетряска Дум. Моя площадка станет инструментом для этой работы. Чистым, легальным и очень острым, но главное — с поддержкой нового Губернатора. Вопрос в том, готов ли ты рассматривать это как совместную операцию.
        Арсений замолчал, сознательно оборвав фразу. Его слова повисли в воздухе, а в образовавшуюся тишину плавно вплыл официант. Молча, профессиональным движением поставил перед ними две глубокие чаши с шурпой — деревянную доску с горбушками чёрного хлеба. Церемония еды стала естественной паузой для обдумывания сказанного.
        Доев первое, Немец отложил ложку, аккуратно промокнул губы вышитой белоснежной салфеткой и произнёс в полголоса:
        — Безусловно, мне требуется информационный ресурс на предстоящих выборах. Но я не готов полностью финансировать твой проект. Мне это неинтересно. Готов помогать тебе лично — повторяю: лично, а не твоему СМИ. У меня есть собственная, отлаженная команда политтехнологов. Всё уже готово: идут соцопросы, и мои рейтинги — самые высокие. Мне не нужна твоя помощь. Если что-то понадобится — я обращусь. Завтра у меня встреча со Слимом. После разговора с ним мы с тобой встретимся и сверим часы.
        — Александр, ты в курсе амбиций Хрюколова? Мне известно, он выдвигается в окружную Думу. А два медведя в одной берлоге не уживутся. Он будет тебя теснить, и ты можешь не пройти, если не включишься в работу на полную. Уверен, твои политтехнологи — серьёзные ребята, и рейтинги узнаваемости у тебя отличные. Но не забывай главное: важно не как голосуют, а то — как считают. И твоя излишняя уверенность может обойтись слишком дорого.
        Появление официанта с подносом разом оборвало все разговоры. На стол с грохотом опустились тяжёлые чугунные сковороды. Запах жареного мяса, раскалённого чугуна и специй ударил в ноздри. Он не просто заглушил слова — он их смыл.
        Сознание обоих переключилось на древний, животный императив. Они не ели — поглощали, отдавая дань первобытной силе, которая на короткое время оказалась сильнее всех их политических игр.
        — Знаешь, в чём главная проблема Хрюколова? — отодвинув тарелку, Немец заговорил с приглушённой, но мощной выразительностью. — Он не просто увяз — утонул. Выстроил в своём городишке настоящий культ. Где поклоняются не богу, а греху. Где алтарь осквернён педофилией, а литургия — содомия. И все прихожане повязаны не верой, а круговой порукой в одном, общем дерьме. Они не просто берут взятки — они срослись в одной язве. Одно общее дело, понимаешь? Об этом уже не шепчутся — об этом говорят вполголоса в каждом кабинете.
        Немец наклонился через стол, и глаза стали узкими, как щели.
        — Но это лишь верхний слой дерьма. Под ним — другой. «Тюмень-Бритиш». Эти иностранцы не только посадили на взятки всех чиновников администрации города как на вторую зарплату. Внедряют свою культуру. И главное их правило — растление. Они покупают не решения, Сеня. Они покупают Души. Коррумпировали не только чиновников — они коррумпировали саму идею власти. Превратили её в средство для своего… пидорастического крестового похода.
        Он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.
        — Именно это я и выложу на стол Рой и Слиму. Чистым, документальным языком. Не донос, а как заявление об этнотерроризме. И если после этого Хрюколов хоть на сантиметр приблизится к мандату… Значит, я ничего не смыслю ни в выборах, ни в людях, да и во всей этой стране больше ничего не понимаю. Тогда мне проще собрать чемоданы и слинять туда, где правила хотя бы написаны честно, даже если они сволочные.
        Арсений выслушал эту браваду молча, с едва заметной ухмылкой — не согласия, а скорее понимания игры, в которую его пытаются втянуть. Слова были громкими, но время, как самый беспристрастный судья, всё расставит на свои места.
        Не торопясь, он доел свой стейк. Допил остатки крепкого чая. Затем, поставив чашку на блюдце, всмотрелся в глаза Немца.
        — Давай так. После твоего разговора со Слимом — и по его итогам — мы встретимся и поговорим по-новому. А пока... — Лемнискатав отодвинул стул. — У меня сегодня путь в Нефтеобьск, Семьянин пригласил в своей баньке на Оби отпариться, да в прорубь нырнуть — лучше любой психотерапии.
        — Привет и уважение передай Владимиру Николаевичу, — кивнул Немец, тоже поднимаясь. — Обратно, может, и я заскочу. Посмотрим, как дела сложатся.
        Они пожали руки — крепко, по-деловому, без лишней теплоты, но и без фальши. Размен любезностями был окончен.


            Глава 6. «Сановник.ру» — Часть 5. «Серый кардинал»


        Выйдя к своей машине, Арсений завёл двигатель и решил выехать пораньше. В Нефтеобьске, помимо Семьянина, был ещё один человек, к которому стоило заглянуть — Владимир Степанович Пытайло. Депутат окружной Думы из того же города. Человек-функция, серый кардинал муниципальных тендеров — осторожный, до идеальности, архивариус всех местных компроматов.
        Раз уж он едет в ту сторону, почему бы не убить двух зайцев? Пытайло любил, когда к нему обращаются за «советом». Лемнискатав знал, какой именно совет потребуется.
        Заехав в Нефтеобьск, он позвонил Пытайло. Тот ответил почти мгновенно — через минуту встреча была назначена. Здание встретило его типичным офисным монолитом: безликим, солидным. Именно таким, каким и положено быть владению депутата-государственника.
        Депутатская приёмная на первом этаже являла собой образец показной, почти убогой скромности. На стенах висели в дешёвых пластиковых рамках фотографии: Пытайло жал руку, Пытайло стоял в третьем ряду, Пытайло улыбался на фоне известных лиц из московского партаппарата.
        Хроника лояльности, превращённая в иконостас.
        Мебель — самая дешёвая офисная, стулья такие же унылые. На столе — церемониальный набор для образа трудяги: партийный календарь-треугольник, стакан с идеально заточенными карандашами, блокнот с логотипом, графин и гранёные стаканы. Над креслом висел портрет Президента, в углу стоял флаг партии в полный рост.
        Но такая убогая декорация была лишь дверью в другой мир. Здание целиком принадлежало депутату. Поднявшись на два последних этажа, можно было попасть в иную реальность. Там, за стеклянными дверьми с бесшумным доводчиком, располагался настоящий офис: огромное пространство, обшитое холодным канадским мрамором, с панорамным остеклением, ультрасовременной мебелью и техникой. Ремонт там стоил как всё это здание целиком.
        Цитадель реальной власти и денег, тщательно скрытая за фасадом показной партийной бедности.
        Когда Арсений вошёл в депутатскую приёмную, из-за стола с театральной, неторопливой вежливостью поднялся сам хозяин. Серый костюм, сшитый по индивидуальному заказу, но нарочито простого кроя. Белая сорочка, галстук цветов триколора — всё образец демонстративной лояльности.
        Сам Пытайло — мужчина чуть за сорок, невысокий, гладко выбритый, с дорогой, но неброской стрижкой. Движения выдавали старую школу — пластику борца, чья физическая сила давно уступила место иной, бюрократической мощи. Фигура была рыхловатой, но не обрюзгшей.
        И тут же, диссонируя с казённым антуражем, Арсения ударил запах — утончённо-сложный, эксклюзивный парфюм. Слухи были правдивы: ароматы оставались тайной страстью, единственной слабостью, которую он позволял себе демонстрировать даже в этом лубочном кабинете.
        А потом взгляды встретились. Небольшие, серо-зелёные глаза с привычным прищуром. Ни дружелюбия, ни враждебности — только хитрая, оценивающая калькуляция. Розовые, гладкие от хорошей жизни щёки, узкие губы.
        Но взгляд невольно цеплялся за родинку с правой стороны лица, прямо над верхней губой, будто поставленную природой как знак: человек ведёт сложную, многоуровневую игру.
        Рукопожатие было быстрым, без лишнего давления. Холодная, сухая ладонь коснулась Арсения и тут же освободилась. Пытайло отступил к своему стулу и опустился в него с видом человека, который уже пожалел, что поднялся.
        — Что принесло столь именитого журналиста в наш маленький серый городишко? Чем я, скромный депутат, могу помочь?
        Пытайло с иронией откинулся назад, сложив пальцы домиком. В голосе звучала сладковатая, почти отеческая забота, но выражение лица оставалось жёстким.
        — Наслышан, Арсений Васильевич. Ещё вчера коллеги по фракции рассказывали, что ты обесчестил своим митингом нашу столицу. Она у нас, знаешь ли, девственницей была... чиста, спокойна. А нагнал всяких недовольных с матюгальниками и транспарантами, требовал справедливости. — Он качнул головой, делая вид, что делится печальным наблюдением. — Мужлан.
        Пальцы разомкнулись, и он провёл ладонью по столешнице.
        — Ещё говорят, что тебя к себе Губернатор вызвала. И что ты один из первых, с кем она вообще удостоилась пообщаться. Знакомство завязал, получается? — Пытайло подался вперёд, и в прищуре вспыхнул неподдельный, хищный интерес. — А какова она? Рассказывают, очень... горячая штучка? Правда?
        Арсений позволил себе усмехнуться, глядя куда-то мимо плеча Пытайло, на очередную смешную фотографию на стене.
        — Горячая? Если имеешь в виду темперамент, то да. Рой из тех, кто не разогревает, а сразу жарит. Но тебе-то, Владимир Степанович, наверное, интереснее её намерения, а не внешность.
        Он на миг замолчал и перевёл взгляд прямо на депутата.
        — А что касается вашей «девственницы»... Стыдно должно быть не мне, Степаныч, а тем, кто столицу до такого состояния довёл, что простым людям пришлось выходить на площадь с плакатами. Я лишь показал немного дерьма под ковром. Не моя вина, что ковёр оказался таким коротким, а дерьмо вонючим.
        Арсений откинулся на спинку жёсткого стула, демонстрируя, что обмен любезностями окончен.
        — Я приехал к тебе в первую очередь за советом и ответами на несколько вопросов. И пришёл не только как к депутату, а к знатоку местных раскладов, который держит в голове не только устав партии, но и цену каждого чиновника в городе. И сразу на берегу: разговор не покинет стен твоей убогой витрины. Всё — строго между нами. Не для третьих лиц.
        Арсений отодвинул партийный календарик-треугольник, как декорацию. Впившись взглядом в Пытайло, не оставляя места для манёвра.
        — Я вижу, как ты в Думе Нефтеобьска собрал свою коалицию. И в некоторых вопросах уже ставишь личный интерес выше интересов Семьянина. Я понимаю, мэр – его человек, но ты нарочно обостряешь. Готовишь почву? Чтобы на следующих выборах протолкнуть своих ставленников и получить большинство. И тогда диктовать условия будешь уже самому главе. А значит — и Семьянину.
        — Не страшно? «Хозяин реки» не любит, когда в его же водах заводят собственные сети.
        Прищур Пытайло стал ещё уже, щёлки почти исчезли.
        — Сеня, давай начистоту, — слова сопровождались шипением, словно воздух вырывался из повреждённой шины. — Семьянин имеет достаточно много. Но он уже в возрасте. Не тот, что был раньше. А я подрос. Не только в годах — в деньгах, в связях, в аппетитах. Я не забираю у него личное. А играю на том же поле, по тем же правилам. А правила тут одни: сила.
        И скажу тебе больше: кресло под его мэром Ферапонтом Мазутой уже шатается. У самого Мазуты скоро выборы. И тот не только человек Семьянина — он креатура Патриархова. Уверен, Рой уже точит ножи, чтобы поставить в городе своего человека. Так что... — Губы Пытайло сложились в тонкую, безрадостную улыбку. — Дорогу молодым. И умным.
        — Интересный расклад, — Арсений подтвердил слова сдержанным жестом, — только в твоей логике есть два слабых места.
        — Первое: Семьянин потому и «Хозяин реки», что щупальца не отпускает. Возраст не делает старика сентиментальным. Наоборот. Он начинает сжимать всё, что считает своим, ещё крепче. Ты сейчас заводишь свои сети — пытаешься отгородить часть его залива. Не сомневаюсь, что он напрягся. Даже я заметил, значит, и другие видят.
        Арсений придвинулся чуть ближе, понизив голос до доверительного шёпота, наполняя пространство тревогой.
        — И второе. Ты говоришь про силу. Но могущество Семьянина — в деньгах, в флоте, в том, что ему платят все, кто ходит по его реке.
        — А твоя сила, Степаныч... — Арсений обвёл взглядом убогий кабинет, — она в ценах на чиновников, которые держишь в голове. Ты разве воин? Тебе стоит выйти на поле битвы с папкой под мышкой... и тебя просто затопчут.
        Он принял позу размышления, будто обдумывал что-то вслух.
        — Рой точит ножи, говоришь? Правильно. Но она не будет резать наугад. Ей нужен проводник. Кто-то, кто знает, где мясо, а где жилы. И кто принесёт ей в клювике не только списки, а схемы. Ключи от всех замков. Ты себя на эту роль прочишь? Или ты думаешь, что, сдав Мазуту и получив мэрию, ты станешь для неё партнёром? Для таких, как она, партнёры — в Москве. А здесь только исполнители. И расходный материал.
        Лицо Пытайло озарила улыбка — недобрая, лукавая, полная осведомлённости. Сложив руки на животе, принял позу мудреца, снисходящего до ученика.
        — Любопытная у тебя позиция, Арсений. Ты строишь предположения, как будто шахматную доску видишь только с одной стороны. А почему ты так уверен, что Рой не предпочтёт видеть в кресле мэра моего человека? — Он сделал паузу. — Времена, голубчик, не меняются. А ломаются. И когда старая стена трескается, наверх выносят не тех, кто сильнее, а тех, кто легче. Кто вовремя подставил плечо.
        Ты говоришь: Москва, расходный материал... — Он усмехнулся, и в глазах мелькнуло что-то зловещее. — А ты не задавался вопросом, почему именно Семьянин должен избегнуть такой участи? Он что, монумент? А монументы в эпоху сноса — самый ценный груз для тех, кто умеет их разбирать на кирпичи. У старика есть что взять. И я говорю не только о власти или флоте.
        Активы, не нашедшие отражения ни в одном реестре. Долги, оставшиеся без документального следа. Понятия, ставшие пережитком прошлого.
        И поверь, новый Губернатор в Касум-Манцыйске это прекрасно видит.
        Он замолчал, наслаждаясь произведённым эффектом, словно только что выложил на стол козырь.
        Осознание ударило Лемнискатава физическим толчком. Ответ Пытайло прозвучал не предположением, а безличным диагнозом, выставленным самой системой.
        До этого мгновения Арсений, при всей ненависти к «старой гвардии», подсознательно воспринимал Семьянина как константу, часть ландшафта — мощную, почти стихийную силу. «Хозяин реки». Такой фигуре можно противостоять, бороться или договариваться, но сама мысль о её возможном... поглощении казалась кощунственной — всё равно что представить, как глотают гору.
        Но теперь, сквозь циничную калькуляцию Пытайло, журналисту открылась иная, куда более жестокая арифметика. В Москве считали не личностями, а ресурсами. Аппетиты там соответствующие — не на куски, а на целые месторождения власти, на отлаженные десятилетиями потоки.
        В эпоху, когда ломали одну систему, чтобы строить другую, такой законсервированный монолит, как Семьянин, был не опорой, а лакомым куском. Его не просто можно «сдать» — стратегически выгодно разобрать на составные части: флот — одним, логистику — другим, политический ресурс — третьим.
        Он был слишком большим, чтобы его обойти, и слишком старым, чтобы бояться. Идеальная жертва для огромного передела.
        Лемнискатав молчал, понимая астрономическую дистанцию между замыслом и реальностью. Задумывал точечную операцию, а его втянули в орбитальную битву, где он был не скальпелем, а частицей, брошенной в гравитационное поле гиганта.
        Вопрос стоял уже не о победе, а о том, успеет ли он воспользоваться информацией, прежде чем сомнёт непостижимая масса сил.
        — Именно за такую трезвость я тебя ценю и уважаю, Владимир Степанович, – голос Арсения обрёл новую, металлическую твёрдость. – Ты, как всегда, попал в суть. Оставим философию. Месяц назад я передавал тебе материалы по «Сановнику.ру». Если изучил, то понял: это дорожная карта информационной платформы.
        Вчера я получил личный мандат от Рой. Проект запускается в день её инаугурации. Легенда – «оздоровление инвестиционного климата». Реальность – аутопсия трупа системы Патриархова.
        Его интонация изменилась: слова обрели остроту и непреклонность запроса.
        — Мне нужен не прогноз. Мне нужна точка входа. Первая цель для публичного вскрытия. Через какие благотворительные фонды и коммерческие общества шли основные потоки на обнал и вывод? Какие предприятия были сердцем и венами этого организма? Я уверен, ты знаешь, где сделать первый надрез, чтобы вся конструкция затрещала? Дай мне адрес.
        Пытайло знал Арсения давно: ценил в нём «острое перо» и редкое умение слушать, как и привычку вникать в советы. Такое внимание льстило и обязывало. Поэтому он ответил, отбросив иронию:
        — Копай с двух точек. Первое – окружной фонд «Будущим потомкам». Второе – страховая компания «Агория». Не просто кормушки. Две главные артерии, в которые вплетены интересы не только Патриархова, «Председателя» и «Тюмень-Бритиш», но и серьёзных московских групп. А весь замес контролирует и снимает основные сливки один человек.
        Пытайло умолк, внимательно наблюдая за реакцией Арсения, чтобы понять, проник ли тот в суть сказанного.
        — Йося Олегович Чемязовский. Вот с кем тебе предстоит иметь дело. Не чиновник и не бандит в обычном смысле. Системный администратор всей теневой экономики. Самый опасный человек в раскладе. Тронешь его схемы – тронешь всех. Ты уверен, что готов к такому калибру?
        Арсений медленно поднялся. Стул, отодвинутый им, мягко задвинулся обратно к столу с сухим скрипом. Рука потянулась к Пытайло не для деловой формальности, а с откровенным намерением — пожать руку союзнику, пусть возможно и временному.
        — Благодарю, Владимир Степанович. И за совет, и за ту самую… трезвую циничность, которая у тебя в крови, — оценка была лишена лести, в ней звучало уважение к точному, пусть и жёлчному, анализу. — Ты прав. Ты подрос. Всё — и в годах, и в деньгах, и в аппетитах. — Арсений задержал взгляд на хитром, всё просчитывающем лице.
        — А мне? Мне пора не только «подрастать» в старом некротическом инкубаторе. А пора его взрывать. Может, кураж? Адреналин? Да кто ж их разберёт… Но новая власть дала карт-бланш. И если Йося Олегович Чемязовский — реальный «Мориарти», значит, живая мишень… и я, наконец, увидел, куда по-настоящему требуется целиться. Имя — уже половина дела.
        Он крепко сжал руку Пытайло. Развернулся и пошёл к выходу ровным, уверенным шагом, оставив депутата в убогой бутафорской приёмной с тяжёлыми, невысказанными мыслями.
        Дверь закрылась за ним беззвучно. У него теперь была ниточка, появился реальный главный злодей, «Король» в шахматной партии, о масштабах которой он только начинал догадываться.


                Глава 6. «Сановник.ру» — Часть 6. «Хозяин реки»


        Арсений добрался до усадьбы Семьянина на Оби без задержек. Он бывал здесь довольно часто — место располагалось стратегически удобно, почти на полпути между Нефтеградом и Касум-Манцыйском, идеально для ночлега в долгих командировках. Но привычка не притупляла впечатления. Каждый раз его поражало одно и то же: исполинские кованые ворота под массивным фамильным гербом и уходящая вверх четырёхметровая ограда, больше похожая на крепостную стену.
        Едва Арсений остановил машину, к ней уже шагал охранник. Тот, не говоря ни слова, знакомым движением указал на место для парковки и повёл гостя к скрытой в массиве ограды калитке.
        Порог отделял одну реальность от другой. Внутри простирался обширный парк с могучими кедрами. К дому вела подсвеченная брусчатая аллея, обрамлённая двумя рядами высоченных голубых елей в белых снежных шапках. Всё вокруг дышало тишиной, торжественностью и почти неестественной красотой, сошедшей со страниц зимней сказки.
        Особняк, возведённый из гигантских брёвен, впечатлял не масштабами, а ощущением первобытной, безмолвной силы. У крыльца на гранитных постаментах застыли львиные изваяния из бронзы. Дверь распахнул новый охранник, впуская Арсения внутрь.
        Интерьер говорил о богатстве без крика: высокие своды, ниши со статуями античных богов из мрамора. Пол сверкал полированным камнем, поверх лежали ковры невероятной плотности и светлых тонов. Роскошь ощущалась как нечто массивное и незыблемое. У белого кожаного дивана на полу покоилась шкура полярного медведя, служащая подставкой для изящного латунного столика с малахитовой столешницей.
        Охранник молча махнул в сторону кресла. Арсений сел, и его тотчас же обволокла мягкость кожи.
        Тут же, неслышно скользя по полу, приблизилась девушка-служанка, чья внешность напоминала фото с обложки. Безупречная форма: чёрный фартук, облегающая белая блуза, аккуратный бант в волосах. Идеальная картинка.
        — Что предложить: чай, кофе или воду? — её голос прозвучал нежно и безэмоционально.
        — Воду, спасибо.
        — Хозяин в бассейне. О вашем визите он уже извещён.
        Она наклонилась, и из складок одежды появился пульт. Щелчок — и на противоположной стене вспыхнул огромный экран телевизора, напоминающий кинотеатральный. Передав пульт в руки Арсению, она так же незаметно исчезла, оставив журналиста в объятия гулких отголосков особняка, где тишина нарушалась лишь холодным мерцанием экрана.
        Из глубины зала в махровом халате, грузно и слегка раскачиваясь, вышел мужчина, лет за шестьдесят, но сила была не в молодости, а в тяжёлой, осевшей массе. Среднего роста, с налитым, грузным телом, но не расплывшимся: длинные, несоразмерно мощные руки; короткая шея, вросшая в широкие плечи и мощную грудь — всё говорило о физической мощи. Только небольшой живот выдавал возраст.
        Круглая голова с коротким седым ёжиком и правильными чертами, высоким лбом и залысинами венчала эту фигуру. Серо-голубые глаза из-под очков в тонкой золотой оправе смотрели спокойно и оценивающе. Лицо с широкими скулами, внушительным носом и крупным подбородком освещала белоснежная, широкая улыбка на полных губах, хранящих память о нескольких почти незаметных шрамах.
        Семьянин шёл, вытирая затылок полотенцем, а затем накинул его на шею. Голос, когда он заговорил, был бархатно-низким, густым, как дорогой коньяк:
        — Категорически приветствую.
        Он протянул руку. Арсений почувствовал в пожатии не просто крепость, а спокойную, сокрушительную мощь. Затем они коротко, по-своему обнялись.
        — Рад видеть вас, Владимир Николаевич, в добром здравии, — сказал Арсений, отдавая дань уважения. — И в отличной форме.
        Семьянин был немногим моложе его отца, и обращение «вы» Арсений использовал только с ним. Обычно, несмотря на возраст и статус, он быстро переходил на «ты». Но «Хозяин реки» был очень редким случаем.
        — Поужинать предложить? Или сразу к делу – в парную? — Голос прозвучал не как вопрос, а как предложение пути. — Специально в бассейне отмокал, не пошёл, дожидался тебя.
        — Прямо в баню, — ответил почтительно Арсений. — Сегодня с Немцем пересекся за обедом. Аппетит у него, сами знаете, волчий. В столицу умчался, но передал вам тёплый привет и обещал на обратном пути завернуть.
        — Что ж, пошли греться, — Семьянин обернулся к замершей в дверях служанке и наставительно поднял палец. — Через час – парильщика. Чтобы всё было готово.
        И, не дожидаясь ответа, тяжёлой, уверенной поступью двинулся в сторону бани. Арсений шагнул следом.
        Они прошли по коридору и через светлый зал с бассейном, чьи размеры и оснащение могли бы вызвать зависть у олимпийской сборной. Под стеклянной крышей, пропускающей тусклый вечерний свет, мерцала голубая вода.
        Не задерживаясь, миновали пространство, через узкий проход вышли в сердце комплекса — предбанник, целиком сложенный из ароматных кедровых брёвен. Здесь, обмотавшись простынями, вошли в саму парную.
        Просторное помещение рассчитано на десяток человек, но главное здесь не вместимость. У дальней стены, подобно древнему алтарю, возвышался исполинский камень, искусно обнесённый инкрустированной оградкой, подчёркивавшей его особый статус. Сам монолит, тёмно-зелёный, отливавший малахитовой глубиной, был сложен из неведомой, тяжёлой породы и служил каменкой — невероятным, почти сакральным источником жара.
        — Новости о твоём перформансе в столице… у окон самой Рой… мне уже доложили, — начал Семьянин, усаживаясь на полок и положив ладони на колени. – И то, что она к себе тебя дернула, мне тоже известно. — Он посмотрел на Арсения через лёгкую дымку пара. — Но вот о чём вы там шептались, за закрытыми дверями… мне неведомо.
        Он сделал паузу. Пар начинал пробираться под кожу, но напряжение в воздухе стало плотнее пара.
        — Если это, конечно, не тайна за семью печатями... Люди-то мы с тобой… друг другу не чужие. Или уже стали? — Вопрос повис в раскалённом воздухе, требуя ответа не меньше, чем жар от зелёного монолита.
        Арсений знал, что всю правду целиком говорить не стоило, но ложь была бы самоубийством. Он медленно выдохнул, давая себе секунду на сбор мыслей.
        — Тайны не было, Владимир Николаевич. Был торг, — начал он ровно, глядя на тёмное зеркало воды в деревянном ушате. — Рой показала зубы сразу. Угрожала мне и моей семье, — а затем предложила инструмент урегулирования. Комиссию по «Сиппроектстрою» для решения проблемы дольщиков.
        Он поднял взгляд, встретившись с серо-голубыми глазами Семьянина.
        — Я дал согласие. Ценой стала моя работа в информационной платформе «Сановник.ру» — препарирование «Председателя» и зачистка обоймы Патриархова.
        Арсений наклонился, зачерпнул ковшом воды и с шипением выплеснул на раскалённую зелёную глыбу. Пар взметнулся белой пеленой, скрыв на мгновение лица.
        — Я назвал её первому заму Слиму два имени, без которых проект — мышиная возня. Ваше и Немца. Сказал, что это мои ключевые партнёры по проекту. Сегодня я сверил часы с Саней. Теперь докладываю вам. Вопрос в том, готовы ли вы рассматривать такую мясорубку как совместную операцию. Или для вас я теперь просто наёмник с опасным инструментом, купленный ею?
        Семьянин некоторое время молчал, и лишь лёгкая белая нить из уст смешалась с общей мглой — он словно пробовал ответ на вес, прежде чем пустить в ход.
        — Наёмник? — хриплый смешок прокатился по парной. — Наёмник получает задание и держит палец на спуске. Ты же, брат, взял у неё нож и тут же начал набирать свою банду. Втягивая меня и Немца. Это уже не найм. То — расстановка фигур на доске. И пришёл ты не за советом, а за тяжёлой фигурой. Моей.
        Он протянул руку и медленно, почти с нежностью, провёл ладонью по резной ограде каменки.
        — Мышиная возня... Без нашего веса твой «Сановник» и правда будет лишь информационным шумом. Но вот что мне важно: назвал ты наши имена. А каков был ответный ход? Какая реакция в глазах?
        Арсений наклонился вперёд, и ответ прозвучал как доклад:
        — На днях с вами встретится Слим. Он спросит обо мне и о проекте. Вам решать, что ответить. Но смотрите на контекст. Патриархова списали как старую клячу. Его команду — в расход. Москва играет на тотальное доминирование, а не на рокировку. Ваш конфликт с МВД и лично Гузножниковым, внезапные проверки вашей транспортной компании — пробный шар. Шакал кусает только тогда, когда чует за спиной тигра. И Черкина, эта налоговая гидра, что кормилась с вашего стола ещё вчера, тоже вдруг оскалилась. Слишком много совпадений, Владимир Николаевич, чтобы быть просто совпадением. Всё — синхронное натягивание нитей. И есть риск, что все они сходятся в одном узле, который затягивают не здесь.
        Семьянин молчал так долго, что в бане стал слышен лишь треск дров да собственное шумное дыхание. Потом медленно кивнул, подтверждая что-то самому себе.
        — Узел... — проговорил он наконец, и впервые проскользнула не бархатная мягкость, а стальная усталость. — Ты прав. Слишком аккуратно всё сходится. Гузножников — дурак, но дурак осторожный. Сам бы он против меня не попёр. Значит, дураку пообещали неприкосновенность. А налоговые... они не показывают зубы просто так. Ведомству дают команду.
        Взор Семьянина скользнул мимо Арсения, теряясь в мрачной глубине собственных умозаключений и расчётов.
        — И твоя Рой с её Слимом — не начало цепи. Они — следующий виток. Москва не просто чистит Патриархова. Она перепахивает всё поле, чтобы посадить свою монокультуру. И те, кто слишком большой, старый, и слишком самостоятельный... мы для новой культуры — сорняк.
        Он медленно поднялся с полка, грузная фигура отбросила на стены гигантские, колышущиеся тени.
        — Ты спрашиваешь, готов ли я рассматривать это как совместную операцию. Так вот мой ответ: операция уже идёт. Просто мы до сих пор не знали, против кого. Теперь знаем. — Он повернулся к Арсению. — Ты стал их скальпелем, и это даёт тебе доступ к документам, их информационным ресурсам и крышу от силовиков. Я же стал московской мишенью, что даёт мне право на ответные манёвры. Наш союз не в том, чтобы вместе наступать или защищаться. А в том, чтобы, пока ты режешь с одной стороны, я с другой — готовил ловушку для руки, которая скальпелем дёргает. Договорились?
        Тишина сделала своё дело — она требовала ответа не словами. И ответ пришёл движением. Арсений молча сбросил простыню, открыл низкую дверь и вышел в тёмный коридор, ведущий к реке.
        Резкий переход ударил по телу, как пощёчина. Воздух, насыщенный от мороза, обжёг лёгкие, заставив на миг схватиться за грудь. Он спустился по обледенелым деревянным ступеням, босые ступни вязли в снежной каше. Последний шаг — и ноги погрузились в чёрную, как нефть, воду. Холод не обжигал — он сжимал тело стальным обручем, выбивая воздух коротким, хриплым выдохом.
        Позади раздавались тяжёлые, мерные шаги. Не обгоняя, не торопясь — Семьянин спускался следом. Он вошёл в воду молча, лишь плотный пар от могучего торса клубился над прорубью, смешиваясь с ночным маревом. Они поплыли рядом, не глядя друг на друга, разгребая тяжёлую, стылую, почти маслянистую воду. Тишина стояла абсолютная, звонкая — ни ветра, ни звуков с берега, только хриплое дыхание и глухие всплески, отдававшиеся в висках.
        Арсений чувствовал, как стужа проникает глубже кожи — в мышцы, в самую кость, вымораживая остатки сомнений, оставляя только голую, ясную схему. Здесь, в чёрной воде, нет места многослойным игрищам. Лишь арифметика силы.
        Они вылезли почти одновременно, тело горело, словно облитое кислотой, каждый нерв оголён и кричал. Арсений накинул махровое полотенце, руки била мелкая, неконтролируемая дрожь.
        — Договорились, — задыхаясь сказал он, и слова, вырвавшись с клубом пара, повисли в ночи, превращаясь в ледяные кристаллы.
        Больше ничего не нужно говорить. Он принял правила. Скрепил договор ледяным погружением. Теперь они связаны — не только старой дружбой, но и холодным расчётом и общей угрозой, прочувствованной на собственной шкуре. Один будет резать снаружи, другой – держать удар изнутри.
        Обратного пути не существовало. Его только что смыла в чёрную пучину Оби.


               Глава 7. Инаугурация Рой — Часть 1. «Эпитафия системе»   


       Арсений поднялся резко, почти рефлекторно. Подошёл к настенному календарю и навис над ним. Красный маркер в руке черкал по дате «3 марта», пока не прорвал бумагу. Инаугурация Рой дышала в затылок, а главная конструкция «Сановник.ру» давала трещину.
       Не сходилась именно там, где всё должно соединиться — в фигуре Владимира Кручина.
       Разговор у Басова так и остался открытым вопросом. Осман встретился с ним с глазу на глаз, как и договаривались. Вернувшись, лишь молча развёл руками. По лицу — ясно: в Кручине не осталось ничего от прежнего друга. Ни злобы, ни предательства. Пустой слот. Не завербованный — стёртый, обнулённый. В него можно загрузить любые данные.
        Это означало одно: Кручин перестал быть просто угрозой. Превратился в вирус, вшитый в ядро их общего алгоритма.
        Удалить фрагмент, не подвергая опасности всю конструкцию, было невозможно. Требовалась изоляция от информации и перенаправление. Но для такого шага требовался безупречный расчёт и, главное, абсолютное доверие всех узлов сети. А добиться этого в разгар всеобщей лихорадки стоило Арсению чудовищных усилий.
        Потому последний сбор участников перед самой масштабной акцией состоялся в гараже у обманутого дольщика, который стоял у истоков митинга в Касум-Манцыйске, Метяя.
        Последний день февраля. Завтра — первое марта, первый день весны, до инаугурации Губернатора оставалось двое суток. Арсений, Басов и Кручин собрались среди плакатов с прошлых митингов, ощущая характерный душок бензина и старой краски. Встреча была рутиной, спектаклем, разыгранным специально для Кручина.
        Метяй и двадцать проверенных людей были предупреждены — Кручин возможно информирует «Председателя», и теперь команда вела свою игру: купленные заранее цепи лежали в углу, тугими кольцами. На завтра назначено «общее собрание» в офисе Басова. По легенде — в определённое время для подписания документов должно прийти больше пятидесяти человек. Из них только меньшая половина знала правду: после формальностей группа двинется не на собрание, а на перекрытие трассы. Остальные узнают о плане по факту, когда отступать станет поздно.
        План сработал — именно потому, что о нём не знали двое: Кручин, чтобы не навредил, и «Председатель», чтобы не успел вмешаться. Даже часть дольщиков вышла на трассу, не понимая до конца, чья рука направляла на этот шаг, граничащий с безумием.
        Перекрытие федеральной трассы Нефтеград—Тюмень. Обманутые дольщики, обмотав себя цепями с плакатами, заблокировали все восемь полос — по четыре в каждом направлении — приковав себя к столбам. Дикий холод, снежная крупа и метель. Арсений фотографировал лица, выкрики, отчаяние.
        Всё прошло чётко, с хирургической точностью: восемь полос были парализованы, стужа и отчаяние сделали своё дело, а камера журналиста зафиксировала каждый момент оглушительного взрыва системы.
        Вернувшись с трассы, всё ещё пахнущий морозом и снегом, он сел за компьютер. Взгляд впился в экран, ища точку опоры в цифровой пустоте. На чёрном фоне белела стерильная, безжалостная надпись: «Сановник.ру».
        Интерфейс выверен, серверы куплены, архивы загружены — и теперь дополнены теми самыми кадрами с трассы. Он уже написал текст заранее. Оставалось одно — нажать.
        Первый клик не мог быть просто публикацией. Он обязан стать событием, вырвавшимся за все шаблоны, — тактическим ходом, запускающим системный сценарий. Ему предстояло обнажить проблему до предела, назвать ответственных и стать железным поводом для их устранения политической машиной Рой.
        Весь хрупкий, многоуровневый механизм теперь зависел от короткой резолюции в телефоне Александра Слима. Арсений ждал.
        И вот она получена. Короткое SMS: «Запускай».
        Лемнискатав нажал «Опубликовать». Экран мигнул. Надпись «Сановник.ру» вспыхнула белым, затем растворилась, уступая место первой статье с теми фотографиями с трассы, которые теперь навсегда становились публичными.
        В тексте, написанном как эпитафия системе, стояло жёсткое, выверенное обвинение: такое ЧП, как блокировка федеральной трассы, не останется без последствий для городской администрации и лично Попина. Оргвыводы станут неизбежны. А Рой, через два дня вступив в должность, будет обязана принять решительные меры.
        Людей вывело на крайнюю ступень отчаяния то, что комиссия, обещанная Рой, была полностью проигнорована и заблокирована администрацией Попина, которая откровенно саботировала все указания. Когда митинги не помогли, дольщики решились на шаг, почти нарушающий закон.
        Размещённая на портале история стремительно распространилась по стране, став темой публикаций множества СМИ. Это и стало отправной точкой. «Сановник.ру» стал лезвием, не знающим ножен.
        «Всё тайное рано или поздно становится явным» — таким стал лозунг экспертного информационного канала. А отставки и посадки стали не вопросом «если», а вопросом «когда».
        Арсений застыл перед монитором, прикованный к креслу. На экране рвал цифры счётчик цитируемости «Сановника» — и те росли с пугающей скоростью. Уже семь федеральных изданий перепечатали статью, два телеканала готовили сюжеты, в соцсетях вспыхнули волны обсуждений.
        Внизу, под той самой статьей, ползли первые комментарии — кто;то кричал о провокации, требовал отставок, кто;то, уже выгоревший, бубнил: «Опять политические игры. Ничего не изменится».
        Раздался звонок. Арсений взглянул на мобильник — незнакомый номер, московский код. Отключил звук, перевернул аппарат экраном вниз.
        Сейчас не хотелось ни с кем говорить. Объяснять, оправдываться, договариваться — тоже не было ни малейшего желания. Пусть сначала отработает запущенный им цифровой таран.
        Лемнискатав знал: скоро начнутся звонки от своих. От Метяя, от Басова, от тех двадцати, кто стоял с ним на трассе. Вскоре начнут спрашивать, что дальше, ждать указаний или хотя бы подтверждения, что всё идёт по плану. Но сейчас нужна не суета, а пауза между выстрелом и отдачей.
        Арсений откинулся в кресле, закрыл глаза, но перед ним стояли те же кадры: цепи, плакаты, снег, крики и лица.
        И где;то там, в другом конце города, в кабинете с портретом Президента, сидел Попин и вчитывался в тот же текст. Читал и понимал, что гильотина взведена. А до инаугурации — всего два дня.
        Рой войдёт в свой кабинет уже не назначенкой, а человеком, перед которым лежит готовое дело: публичный скандал, требующий немедленного разрешения. И первое, что должна будет сделать, — ответить. Не только Москве и «ГазНефтьХолдингу», а людям на фотографиях, комментариям, счётчику, тикающему на экране Арсения и отсчитывающему финальные минуты старой системы.
        И где;то в глубине сознания, почти беззвучно, прозвучал знакомый хрипловатый голос Шамана:
        — Ты разбудил зверя. Теперь смотри, как он проснётся. Инаугурация Рой не будет обычной церемонией — готовится инициация чего;то древнего и зловещего. Рождение в стабильном Касум-Манцыйском округе нового лика либерального порядка.
        Она войдёт не как администратор, а как жрица, и первым обрядом будет жертвоприношение. Патриархов падёт на её алтарь. Всё, что он строил и созидал, будет растоптано тёмными силами её власти. Все ошибки, всё, что не удалось, — выставлено на свет как роковой изъян. Она напьётся его крови, и это станет лишь первым глотком.
        А дальше… дальше будет не страшно. Будет необратимо.
        Ты обязан присутствовать на этом таинстве. Дай мне почувствовать вибрации, исходящие от её сущности. Узнать, насколько она пропитана тленом. Мне нужно понять — осталась ли в ней трещина, куда может проникнуть свет, или всё уже предрешено. Ждёт не бездна — превращение. Она станет тем, что только пожирает.


             Глава 7. Инаугурация Рой — Часть 2. «Слёзы распада»   


        Аккредитация стала формальностью — один звонок Слиму, и его фамилию вписали в список приглашённых на инаугурацию Рой. Арсений понимал, что пропуск открывает дверь не к церемонии, а к ритуалу. Его впустили как свидетеля — зафиксировать смерть одного мира и рождение другого.
        Третье марта. Он замер в первом ряду, держа фотоаппарат как амулет. Техника — лишь легальный повод быть здесь, в эпицентре, подойти так близко, чтобы считывать под масками истинные гримасы. Вместо протокольных речей — впитывать вибрации.
        «Жрицы» в строгих костюмах из Москвы и эмиссары «ГазНефтьХолдинга» — те, кого в кулуарах шепотом называли «жрецами новой веры». Арсений сканировал их взглядом, ловя мельчайшие детали: сжатые губы, беглый взгляд на часы, лёгкую улыбку, спрятанную за стаканом воды. Он пришёл не в роли журналиста — в качестве диагноста, извлекающего биопсию из ещё живого, но уже обречённого организма.
        Перед началом церемонии зазвучал гимн Касум-Манцыйского автономного округа.
        Арсений специально приблизился на полметра к Патриархову. Тот застыл монументом самому себе: плечи расправлены, подбородок приподнят, но в глазах читалась пустота выжженного поля. Он громко пел, произнося слова текста гимна, выдыхая каждый слог, каждую ноту словно заклинание — последним щитом против небытия. Лемнискатав слышал, как звук рвётся из его горла подавленным, болезненным хрипом.
        Журналист прочувствовал, как изнутри бывшего Губернатора рвутся звуки — не мелодию, а стон. Увидел на щеках, испещрённых морщинами власти, слёзы не постыдные и не наигранные. А слёзы распада.
        Патриархов знал: он хоронит не пост — собственную эпоху. И гимн, им когда;то сочинённый, строчка за строчкой, как манифест, звучал теперь реквием. По нему и всему, что созидал.
        В этот миг Арсению стало жалко — до страха. Не за Патриархова — за себя. За всех. Он смотрел на эту глыбу. На человека, который стоял, пел и хоронил себя при жизни. И понимал: система не просто меняет губернаторов — она их перемалывает с хрустом. Высасывает Душу, оставляет пустую оболочку. Выкидывает на свалку истории. То же самое ждёт Рой. И, возможно, его самого.
        Он поднял фотоаппарат. Не для репортажа. Для доказательства. Зафиксировать момент: не триумф новой власти, а агонию старой. Чтобы всегда помнить, во что превращает человека игра на выбывание, где приз — власть, а расплата — забвение ещё до смерти.
        Щелчок затвора утонул в громе песни. Но Патриархов услышал. На секунду их взгляды встретились. В глазах старого Губернатора мелькнуло что;то — не ненависть, не упрёк. Признание. Будто сказал: «Ты следующий».
        А гимн всё гремел, и слёзы всё текли, и новый мир уже стучался в двери зала, неумолимым метроном.


             Глава 7. Инаугурация Рой — Часть 3. «Псевдовыборы» 
 

       Инаугурация отбушевала, оставив после себя деловую тишину вместо праздничного шума. Для Арсения время уплотнилось, сжалось — текло не днями, а ставками, звонками с неопределённых номеров, неоформленными договорённостями и гонорарами в конвертах.
        Обычные гости разъехались: одни в московские небоскрёбы, другие в тюменские кабинеты, третьи проникли в молчаливые объятия персональных лифтов, увозя с собой сувениры и впечатления. Остались только тени хозяев, их отражения в зеркале верховной власти.
        Истинные жрецы, те, чьи имена не произносят вслух, наблюдали за инициацией издалека, через мониторы и сводки доверенных лиц. Для них возведение Рой в сан было не церемонией, а актом инвестирования. Бенефициары — в чьих отчётах Губернатор значился живым активом, вшитым в строку баланса.
        А для резидентов силовых и финансовых кланов назначенка стала объектом калибровки — агрегатом, который требовалось проверить и, если потребуется, настроить в соответствии с вложенным в неё общественным капиталом и ожидаемой отдачей.
        Кураторы останутся до полного выстраивания вертикали — от федеральных коридоров до муниципальных подвалов. Перед ними поставлена цель — перезалить бюджет в новые русла, перенастроить судебные решения, нарастить мускулатуру из преданных силовиков.
        Избирательная кампания — первый шаг. Трансплантация органов управления под видом народного волеизъявления.
        Эту работу должны сделать те самые «гости», которые теперь разместились в гостиницах на ближайшие полгода. График, расписанный по минутам, синхронизирован с московским и корпоративным календарём: от майских праймериз «Единого Отечества» — первой чистки рядов — до осенних выборов. Голосование должно стать не волеизъявлением, а легитимацией уже состоявшегося переворота.
        Им начертили задачу до сентября провести селекцию особой породы лояльности и отобрать кандидатуры политических гибридов, у которых инстинкт самосохранения был бы сильнее памяти и совести. Но и слепая покорность не являлась конечной целью.
        На этих людях должны сойтись, в исходной точке, интересы полутора десятков влиятельных групп, готовых вложить конкретные инвестиции. Миллиардные вливания превращались в доли в портовых терминалах, право доступа к закрытым участкам трубопроводной системы и гарантии по кредитным обязательствам. Но главное — ставка на землю с разведанными запасами нефти и сопутствующей энергетической и транспортной инфраструктурой. 
        Псевдовыборы поглотили слишком много ресурсов, став неоправданно дорогостоящим предприятием — финансово и репутационно — чтобы доверить такое послушным функционерам. Нужны управляемые акционеры в политических телах, понимающие, что полученный мандат не даёт прав — только обязательства, перед узкой прослойкой власть имущих. 
        Для Государственной Думы требовались депутаты особенного сорта — бывшие преданные соратники Патриархова, те, чьи имена фигурировали в его тостах на юбилеях, чьи подписи стояли под ключевыми распоряжениями прежней эпохи.
        Такое отречение должно стать самобичеванием собственного прошлого через заявления для прессы: с возвращёнными орденами, вымаранными из учебников истории цитатами, демонстративным отказом от мест в попечительских советах университетов, которые строил старый Губернатор.
        Клятва верности приносилась безликому консорциуму интересов, стоявшему за назначением Рой. Сама она стала лишь медиумом. Лояльность проверяли процедурой унижения и заявлениями, написанными под диктовку, с желчными оскорблениями в адрес прежних товарищей.
        Для верхней палаты отбор отличался большей тонкостью. Здесь нужны не перебежчики, а заложники системы: сенаторы преклонного возраста, уставшие от борьбы, но опутанные клановыми долгами, отработкой старых «услуг», семейными обязательствами. У них дети — банкиры с проблемными кредитами, зятья — владельцы компаний-подрядчиков, чьи лицензии висели на волоске.
        Этот политический капитал давно конвертирован в недвижимость и офшорные счета, которые теперь становились рычагами давления. Голосование «за» обеспечивали технически. От сенаторов требовалось иное — в критический момент стать живым щитом: взять на себя ответственность за непопулярные решения, дать показания против бывших коллег, молча проглотить публичное оскорбление. Лоббирование частных корпоративных интересов — плата за отсрочку полного краха.
        Что касается окружной Думы КМАО — здесь нужен полностью управляемый политический механизм. Каждый будущий депутат проходил собеседование и въедливый аудит: начиная от истории браузера и заканчивая долями в бизнесе родственников.
        Для депутатов предвыборные программы писались одним отделом в Москве. Публичные выступления репетировались с назначенным коучем. Их голоса покупались пожизненной рентой — гарантированным местом в наблюдательных советах, квотами на поставки, защитой бизнеса детей. 
        Денежный взнос, который каждый вносил в общую кассу, рассчитывался по формуле: стоимость места в списке плюс два чемодана наличных для московской партийной номенклатуры (технический платёж за легитимацию). Часть этих денег возвращалась обратно в виде «грантов» на те же предвыборные кампании, замыкая финансовый круг.
        Муниципальный уровень был самым болезненным. Здесь нужны не столько политики, сколько управляющие кризисом. От будущих мэров требовалось умение балансировать между изношенной инфраструктурой и социальными обязательствами. А также обслуживать интересы финансово-промышленных групп, чьи активы располагались на их территории.
        Перед главами стояла трёхслойная задача: сформировать абсолютно подконтрольный местный парламент (часто через административный ресурс и прямой подкуп), обеспечить регулярные «отчисления» в фонды кураторов Рой (под видом благотворительности или спонсорских договоров) и — самое важное — возглавить на местах кампанию по демонтажу наследия Патриархова.
        Кампания — не критика, а надругательство над памятью: переименование улиц, носивших имя Патриархова, демонтаж памятных досок, публичные слушания о «растратах» на его ключевых стройках, прежде считавшихся народным достоянием.      
        И над всей многоуровневой кадровой механикой висел один невысказанный вопрос, задаваемый себе Арсением при составлении конструкций: что происходит с человеком, соглашающимся на такие условия? Не с карьерой и репутацией — с Душой.
        Можно ли, публично отрекшись от всего, что когда-то считал правдой, и став управляемой марионеткой в чужих руках, остаться хоть чем-то, кроме пустой оболочки, наполненной страхом и цинизмом?
        И самое главное — сможет ли такая система, построенная на предательстве и страхе, создать что-то, кроме новых предательств и нового страха? Или она обречена пожирать саму себя, начиная с создателей, которые сегодня с таким усердием конструируют её винтики?


            Глава 7. Инаугурация Рой — Часть 4. «Апокриф власти»


        «Сановник.ру» органично встраивался в новые реалии. Материалы, подготовленные Арсением, находили безупречное подтверждение документами из досье, что Слим охотно предоставлял — от компромата на вчерашних соратников Патриархова до детальных финансовых аудитов окружных предприятий-гигантов и муниципальных контор.
        Аудитория канала росла в геометрической прогрессии. К середине весны вчерашний стартап превратился во влиятельное СМИ Касум-Манцыйского округа, и на него заглядывались даже федеральные игроки.
        Именно в эти дни, листая очередную папку с документами от Слима, Арсений острее, чем когда-либо, осознал масштаб системы, против которой, как думалось, боролся. Он выпустил папку из рук — страницы, расползаясь по столу, внезапно превратились в живые щупальца той самой системы, которую так старательно изучал.
        Чудовищный организм, раньше видимый фрагментарно, теперь предстал целиком. За двадцать лет патриарховская система не просто пронизала КМАО — срослась с его плотью, стала кровеносной и нервной системой.
        То была не пирамида, а мицелий. Подземная сеть, опутавшая любой бюджетный рубль, всякое судебное дело, любое назначение. Она жила не по приказам, а по законам клана: общие знакомые гарантировали, что проверка «завернётся» в нужном кабинете; рыбалки на закрытых водоёмах превращались в тайные сессии по распределению ресурсов; свадьбы детей скрепляли альянсы между ведомствами.
        Взаимные одолжения означали, что сегодня ты покрываешь чей-то прокол, а завтра твою дочь возьмут на бюджетное место без конкурса. Альтернативная конструкция социальных гарантий, где верность клану защищала лучше любого закона. Деньги — лишь часть уравнения. Главный цемент — круговая порука, сплетённая из страха, расчёта и молчаливого согласия. 
        И теперь, чтобы его информационный канал не сожрал этот же мицелий, Арсению приходилось погружаться в предвыборную рутину. Политические силы — от партий до маргиналов — засыпали редакцию различными заявлениями и приглашениями, рассматривая «Сановник.ру» как инструмент для личной накачки имиджа. И каждая такая попытка купить или приручить портал заставляла Лемнискатава работать жёстче, но силы были на исходе.
        Он стал по-настоящему выдыхаться. Усталость копилась неделями, превращаясь в тяжёлый, неотвязный груз. Ошибка в прошлом выпуске стала последней каплей: в одиночку уже не справиться. Пришлось смириться.
        Нужны руки, голова. Хотя бы пара человек, доверить черновую работу — проверку фактов, сбор документов, обзвон источников. Не соратники, не единомышленники — пока не об этом. Просто помощники, исполнители.
        Арсений искал кандидатов из журналистов через знакомых, но одного за другим отвергал. Дело не в недостатке опыта. Требовались люди, способные выдерживать давление, различать манипуляции и не продаться. Каждое резюме проверялось с двойным скепсисом: не агент ли того самого «Председателя»? Не завербуют ли человека через месяц?
        Он устраивал жёсткие собеседования, подкидывал провокационные вопросы, проверял реакции. Если соискатель легко шёл на сомнительные условия — отказ. Если слишком интересовался финансированием — тоже отказ. Арсений искал ту грань: в меру принципиального, чтобы не предать, но достаточно гибкого, чтобы выжить.
        Теперь правила стали ясны. Проект, созданный против системы, мог выжить только работая внутри её скелета. Не соучастником — диверсантом на вражеском заводе. Но каждый день на производстве менял его самого. Станки оставляли следы на руках, ритм конвейера подстраивал под себя биение сердца.
        Проблема была в том, что журналисту нужно всегда помнить конечную цель, пока он изучает чертежи цеха. Успеет ли он остановить конвейер раньше, чем станет его частью?
        Вечерний Нефтеград медленно погружался во тьму, а вместе с городом — кабинет Арсения. Приглушённо бурчал телевизор — сам он полностью ушёл в очередной материал. Мысли прервал тактичный стук в дверь. Внутренне ругнувшись, он оторвался, чтобы отпереть её.
        Анатолий Прохорович Зуборев вошёл с отстранённым, почти формальным выражением лица, а за ним, буквально втягиваясь внутрь, проскользнул невысокий, полноватый мужчина лет тридцати пяти.
        Его внешность просто кричала о хроническом выгорании. Непропорционально крупная голова с вихрастой, небрежной шевелюрой. Под тёмными мохнатыми бровями прятались широко посаженные глазки-щёлочки — маленькие, подслеповатые, с постоянным выражением опасливой усталости. Розовые от аллергии или постоянного нервного румянца щёки, прямой аккуратный нос и плотно сжатые, будто зашитые губы.
        Он одет в мешковатую, скатанную на животе кофту, из-под неё выбивались залоснившиеся манжеты светлой сорочки. Дешёвые джинсы и стоптанные по внутреннему краю ботинки, с засохшими брызгами уличной грязи. В руках он судорожно прижимал к груди потрёпанный ноутбук — единственный барьер между ним и этим кабинетом.
        Взгляд прикован к полу, плечи ссутулены, подбородок почти касался груди. Создавалось впечатление, что он не вошёл, а вплыл за Зуборевым — бесшумно, на цыпочках, стараясь занять как можно меньше места в комнате.
        Зуборев сделал шаг вперёд, взгляд метнулся между Арсением и незнакомцем — взгляд человека, доставляющего неудобную посылку.
        — Арсений, — старый редактор произносил слова сухо, с нехарактерной для него скованностью. — Знакомься. Это Алеф Шепило. Помощник окружного депутата Автобанова. Ведёт у меня колонку — пишет… с огоньком.
        Анатолий Прохорович сделал паузу, чуть понизив тон.
        — У него есть очень интересный материал. На Дмитрия Хомича, главу Нефтеградовского района.
        Ещё одна пауза, более тяжёлая.
        — Ты знаешь, у меня с Хомичем… давние отношения. Он — ключевой рекламодатель «Трибуны». Поэтому я не могу это пропустить. Но материал стоящий. Алеф попросил познакомить с тобой.
        Зуборев, уже отступая к двери, жестом снимая с себя ответственность.
        — Я вас оставлю. Поговорите. Решайте сами.
        Дверь прикрылась за ним, щелкнув замком, оставив в кабинете Арсения и странного человека с болезненными, усталыми глазами, в которых читалась смесь надежды и давно заскорузлого цинизма.
        Арсений подошёл к Шепило и протянул руку. Ладонь помощника депутата была мягкой и влажной.
        — Чай? Кофе? — спросил Арсений, глядя не в глаза, а чуть ниже, на туго затянутый ворот рубашки.
        — Кофе… пожалуйста, — голос его дрогнул на первом же слове.
        Гул кофемашины заполнил промежуток диалога. Предложил присесть. Шепило опустился на самый край дивана, компьютер всё так же прижат к груди, не решаясь положить на стол. Когда Арсений протянул ему чашку, тот взял её двумя руками, словно боялся расплескать.
        — Выпейте сначала, — тихо сказал Арсений, возвращаясь в своё кресло. — У нас есть время спокойно, не торопясь пообщаться.
        Шепило сделал глубокий глоток, поставил кружку на подлокотник дивана и провёл ладонью по лицу, будто стирая последние следы неуверенности.
        — Я принёс не просто материалы, — начал он, наконец подняв глаза. В них уже не было страха — осталась только решимость. — Я принёс вам то, что в коридорах администрации КМАО называют «апокрифом власти». Все о нём слышали, но никто не видел. Не просто сухие цифры. Полная схема метаболизма власти Патриархова, от поглощения ресурсов до выделения отходов.
       Он выдержал мгновение, наполненное интригой. Создалось ощущение, что между ними на стол опустили невидимый, но увесистый кейс с только что озвученным содержимым.
        — Не спрашивайте, откуда. Спросите лучше — почему сейчас? Потому что есть люди, которых бывший Губернатор не только обидел. Он их прилюдно унизил, оклеветал, а потом методично уничтожил всё, что им было дорого. Эти люди годами выжидали, пока Патриархов не споткнётся. Месть — блюдо, которое подают холодным. И лучшего времени, чем сейчас, не будет. Они хотят управляемой аннигиляции Патриархова, чтобы самим не сгореть в этом пламени. Поэтому у них есть условия.
        Шепило замолчал — взгляд стал пустым, остекленевшим. Он смотрел не на Арсения, а сквозь него, словно видел за его спиной тени тех самых людей, чьё молчание сейчас становилось оружием.
        Безмолвие затянулось чрезмерно.
        — Какие условия? — наконец спросил Арсений, и его собственный голос прозвучал в этой тишине неожиданно громко.
        Шепило медленно перевёл на него взгляд.
        — Одно условие. Вы берёте меня в партнёры. Я лично готовлю материалы для публикации. Вы как главный редактор, конечно, имеете последнее слово и проверяете всё. Но убедившись, что документы настоящие, а изложенное — правда, вы не откажете в публикации на «Сановник.ру». Я буду публиковать под псевдонимом.
        Он прервался, собираясь с мыслями.
        — В материалах будет не только компромат на Патриархова. Там будут заложены интересы Автобанова и ещё двух окружных депутатов. Не буду скрывать — это часть их предвыборной кампании на сентябрь. Я не начну пиарить Автобанова на вашем ресурсе. Мы планируем публиковать разоблачения его оппонентов. Документы будут настоящими. Факты — неопровержимыми. Только контекст... контекст будет работать на нужных людей. Чтобы читатель сам делал выводы. А они будут в пользу тех, чьи враги окажутся грязнее.
        После этих слов Арсений ощутил сдвиг — не в комнате, а в вибрациях ткани происходящего. Его взгляд, до этого скользивший по невзрачной, слегка обвисшей фигуре Шепило, вдруг наткнулся на преграду в фасаде. Не на физическую — на ту, что открывала вид на конструкцию внутри.
        Полноватый, неказистый парень оказался обманкой. Под слоем безразличной мягкости скрывался стальной стержень — холодный, расчётливый ум, закалённый в чужих интригах.
        Глаза, тусклые и уставшие секунду назад, теперь казались двумя щелями в броне. Внешность — маска, да. Но спектакль был поставлен не для сегодняшней встречи. Его играли давно и для других зрителей. Для кого? И, что важнее — кто режиссёр? Ответа не требовалось — он знал, что его не последует.
        Всего несколько дней назад Арсений отчаянно метался в поисках «борзописца» — человека с пером, умом и без страха. И вот нужный человек сидит напротив, пришёл сам, да ещё принёс целый сундук с компроматом в самый нужный момент. Удача? Закономерность? Либо чужая инсценировка?
        И если это ловушка, то Лемнискатав обязан сделать её своей. Перевербовать охотника, пока тот не понял, что сам стал дичью. И начинать нужно немедленно.
        — Давай на «ты», Алеф, — произнёс он медленно, изучая реакцию собеседника и вкладывая в каждое слово вес неформальности.
        — Как угодно, — ответил Шепило. Голос не дрогнул, не сорвался, не попытался стать теплее. Ровный, как линия горизонта. Не соглашался — подтверждал. Словно подписывал заранее подготовленный протокол: все пункты, включая переход на «ты», уже давно прописаны чужой рукой.
        Арсений подался вперёд, чувствуя, как связь между ними нарастает. Теперь он видел не просто информатора, а потенциального союзника с амбициями.
        — С чего начнём, партнёр? — в слове «партнёр» теперь звучало признание статуса. — Что у тебя есть? — спросил Арсений, внимательно наблюдая за реакцией Шепило.
        Тот не торопился с ответом, не говоря ни слова, поднялся. Движения — неожиданно легки и точны для своей комплекции, как у человека, привыкшего экономить энергию для главного рывка. Он пересел за стол, прямо рядом с Арсением, развернул к нему свой потрёпанный ноутбук и одним точным движением пальца запустил его.
        Экран вспыхнул ослепительно-белым, а затем погрузился в тёмно-синюю бездну, из которой выплыла папка с названием Фонд «Будущим потомкам».
        Арсений почувствовал, как тихий электрический разряд прошёл по волоскам тела. Он подвинул к себе компьютер и щёлкнул по папке. Первого же взгляда хватило. Перед ним лежала не только подборка документов. То был полный анатомический атлас трупа, который назывался «система Патриархова», где каждая цифра диагноз, а каждая подпись — симптом терминальной стадии.
        Шепило впился в Арсения взглядом, прочитав реакцию на лице, и начал быстро говорить, повышая тембр и наращивая громкость:
        — Здесь всё по Хомичу. Глава Нефтеградовского района являлся главным комиссаром фонда пятнадцать лет. Но не только вливал и распределял деньги — вёл свою двойную, а возможно, и тройную бухгалтерию. Здесь цифры, даты, имена получателей.
        Его пальцы нервно постукивали по столу, а голос становился всё более напряжённым.
        — Не общие суммы – конкретные транши, с номерами счетов и расписками. Он до сих пор доверенное лицо Патриархова, живой платёжный шлюз всей системы. Через него проходили большинство договорённостей с главами муниципалитетов, бизнесменами и политиками — всех направляли к Хомичу «решать вопросы».
        Арсений молча встал, вновь подошёл к кофемашине. Руки действовали на автомате.
        — Ещё кофе?
        — Да… — Он резко мотнул головой, сделав короткий, судорожный вдох.
        Когда Арсений вернулся, Шепило открыл другую папку. Название заставило Арсения вздрогнуть: «Чемязовский».
        — Чемязовский, — начал Шепило тоном ещё ниже, с заметной хриплостью, — не просто заместитель Патриархова, хранитель «Общака». Так называли этот фонд между собой. Там аккумулировались сотни миллиардов. Недвижимость, заводы, паи, чёрная касса всего округа и личная кубышка Губернатора. Из этого котла подкупали чиновников в Москве. Секретная казна, и даже «крыша» Патриархова в столице не знала её реальных масштабов.
        Шепило с громким причмокиванием отпил горячего кофе. Рука слегка дрожала.
        — Когда председатель Думы Касум-Манцыйского округа Семён Собякин ушёл Губернатором в Сибирь, Чемязовский совершил идеальное предательство. Патриархов доверял ему слепо. А он вывел «Общак» в кэш и ценные бумаги, передав всё Собякину — взнос в будущие проекты, плату за вход в новую команду. Он сжёг все мосты, громко хлопнув дверью. Две трети ушло, пока Патриархов очнулся.
        Он подался вперёд, взгляд сверкнул.
        — Но знаешь, что самое страшное? — Шепило посмотрел прямо на Арсения. — Там ещё осталось больше семидесяти миллиардов. В недвижимости, в акциях, в картинах. И главное… до сегодняшнего дня от четырёх до десяти процентов всего окружного бюджета ежегодно перечислялось в этот фонд. Автоматически. По старой, никем не отменённой схеме.
        Лемнискатав почувствовал, как кровь отхлынула от лица, а в ушах зазвенел вакуум. Реальность дала трещину по всем швам. Цифры не просто пугали — они уничтожали всё, во что он верил. Это была не коррупция, а параллельная финансовая вселенная внутри государства. И он только что получил её координаты. 


        Глава 7. Инаугурация Рой — Часть 5. «Пешка, думающая, что она ферзь»


        Арсений уже несколько часов сидел за MacBook, утопая в море информации. Файлы, документы, аудиозаписи, аналитические справки, счета, платёжки, долговые расписки — каждая открытая папка рождала полсотни новых, а сам он проваливался всё глубже в лабиринт.
        В кабинете царил полумрак. Только холодный свет монитора освещал уставшее лицо. Фоном бубнили аудиозаписи — переговоры, где безошибочно узнавал голоса: Патриархова, чиновников, судей, прокуроров, бизнесменов, политиков. Каждый узнанный голос оставлял в Душе неприятный осадок.
        Ева звонила дважды — сначала спокойно, потом с раздражённым укором, пока не взяла с него слово об обязательных выходных с ней и Алисой.
        Резкая усталость накрыла тело волной онемения. В затылке пронзительно кольнуло, боль тут же ушла, растворившись в низком, знакомом хрипе.
        Голос Шамана проступил из самой глубины черепа, сплетаясь с мыслями:
        — Ты нащупал корень. Толстый, но один из многих. Он станет твоим оружием. Но этот же фонд «Будущим потомкам» ляжет ультиматумом между тобой и Рой. Её жрецам нужны не столько активы — хотя и они сыграют роль — сколько сама возможность лишить будущего тех, для кого фонд создавался. Это их миссия. Либеральная, разлагающая. Будь осторожен с Шепило. Он сильный адепт в иерархии тоталитарной западной секты. Когда-нибудь в будущем он будет решать твою судьбу.
        Голос умолк, словно принюхиваясь к тёмному воздуху кабинета.
        — С появлением Шепило ты начал вонять. Твою ауру почуяли силы, которые могут уничтожить тебя — физически и духовно. Будь осознанным.
        Шаман умолк, но слова продолжали звучать в голове Арсения. Адреналин хлынул в кровь, проясняя мысли. Он уже собирался сфокусировать взгляд на документах — в дверь ударили: не стук, удар, настойчивый, злой.
        Арсений поднялся, чувствуя, как скрипят суставы, отпер. В кабинет ввалился Кручин.
        Выглядел отвратительно — лицо заплывшее, глаза мутные. От него тянуло перегаром и потом. Рубашка, выправленная из-под штанов, торчала клочьями, рукав лёгкой куртки вымазан в известке. Шатаясь на пороге, потом вдруг рванулся вперёд, голос сорвался на крик:
        — Вы меня с Басовым слили! — заорал он, размахивая руками. — Признавайся! Басов не хочет со мной встречаться, трубку не берёт. Почему я это заслужил? Мы столько лет были вместе, наши семьи дружили, а вы так со мной поступаете!
        Он захлёбывался словами, выплёвывая обвинения:
        — Метяй сегодня звонил! Все дольщики! Комиссия нашла вину Барташева, его вчера Попин уволил! Рой выделила четыреста миллионов на достройку — все получили расписки! Двести семей квартиры получат! Когда надо праздновать победу, Метяй говорит: ты предатель, ты всех сдал! — Кручин схватился за голову.
        — Но я же был с вами! На трассе стоял! Документы собирал! В суды ходил! А вы меня отодвинули! Сами жар загребать решили!
        Он вдруг замолчал, опустив руки. Голос стал тише, но в нём зазвенела новая, непривычная нота — расчётливая, почти деловая:
        — Меня вызывал Попин, мы договорились о мировом соглашении. Он хвалил меня и предложил баллотироваться в депутаты Нефтеграда в сентябре. Я написал заявление. Он обещал поддержку!
        Кручин посмотрел на Арсения выжидающе, словно ждал реакции на последний, самый важный козырь.
        Лемнискатав молчал. В голове, поверх шума от крика Кручина, чётко выстроились факты: Попин уволил Барташева — значит, отдал пешку. Рой выделила деньги — выполнила обещание дольщиков. Кручин согласился на сделку с Попиным — окончательно стал их человеком. Метяй назвал его предателем — значит, в рядах дольщиков уже раскол.
        Перед ним стоял не друг — агент новой реальности: запутанный, обиженный, купленный, уже встроенный в чужие шестеренки. Его появление с этими словами не было случайностью. То был первый их ход.
        Журналист молча смотрел на него. Внутри всё застыло — ни гнева, ни жалости, только беспощадный расчёт, бесшумно работающий, как холодная машина логики. «Кручин пришёл не просто с истерикой. Его прислали. Чтобы проверить мою реакцию, посмотреть, оттолкну или попытаюсь вернуть. Или… использую».
        Мысль оформилась мгновенно, ясно и безжалостно: «Если он их человек, то это прямой канал. Шлюз к Попину и «Председателю». Их планы, кандидаты, схемы на выборах — всё будет проходить через него. Стоит ему проявить рвение — и он превратится в ключевую фигуру. Если не оттолкну сейчас, а приму его игру — он станет моим источником. Нужно позволить ему думать, что он убедил меня. Что переиграл».
        Арсений медленно вздохнул. На лице проступила не усталость, а своего рода капитуляция — выработанная, театральная, но настолько точная, что отличить её от правды было невозможно. Он откинулся в кресле, позволив плечам опуститься, точно с плеч сняли невидимый груз.
          «Нужно успокоить, но не показать, что вижу его насквозь», — промелькнуло в голове.
        — Вова, — сказал журналист тихо, и в интонации зазвучала нездоровая, выжженная усталость, которую так легко принять за слабость. — Успокойся. Садись.
        Кручин замер: агрессия, нацеленная на удар, наткнулась на неожиданную мягкость, как на бархатную стену.
        — Я тебя не сливал, — продолжил он, глядя куда-то мимо него, как бы разговаривая с призраком в углу комнаты. — Басова… Уже неделю сам не видел. — Полуправда легла плавно, естественно, без единой зазубрины.
        — А то, что тебя отодвинули… — Он усмехнулся беззвучно, уголок губы дрогнул. — Тебя не отодвинули, Вова. Тебя повысили. Тебя позвал к себе мэр. Лично. Предложил место в Думе. Это ты называешь «слили»? — он перевёл взгляд прямо на Кручина, и в глазах теперь читалась явная, неприкрытая зависть.
        — Ты что думаешь, я тут на дольщиках состояние делаю? Все договоры, все гонорары — у тебя. Ты их интересы в администрации представляешь, ты выбил мировое соглашение с Попиным. А с депутатским мандатом доведёшь дело до конца — и тебе скажут спасибо. Не мне. Тебе. Ты будешь в обойме, Вова. В системе. А я?
        Арсений развёл руками, жест бессилия.
        — Ни денег, ни власти. Только перо кормит. А вон Попин объявил «Сановник.ру» жёлтой прессой. Запретил администрации давать мне комментарии. Скоро и на работу ходить будет некуда.
        Журналист видел, как в чертах лица Кручина что-то переломилось: злость уступила место ошеломлённому, пьянящему пониманию собственной значимости. Работает…
        — Ты говоришь, предатель? — Арсений мягко, почти отечески покачал головой. — Да нет, брат. Просто игра началась по-взрослому. И у тебя теперь своя роль. Роль порядочного юриста во власти. Депутата. Очень важная. И если ты, конечно, хочешь…
        Он намеренно запнулся, как бы подбирая слова.
        — Или настаиваешь, чтобы наши дороги разошлись насовсем… Может, стоит не рубить с плеча? А просто… поговорить? По-человечески?
        Арсений встал, подошёл к окну и медленно прикрыл шторы. Комната погрузилась в интимный полумрак, где слова становились весомее, а лица — ближе:
        «Теперь главное — не переиграть. Он должен поверить в мою искренность».
        — Я вижу твоё будущее, Вова. Большое. Ты будешь желанным гостем в кабинетах, где решаются судьбы. Будешь знать, кто куда движется, кто на кого опирается. А я…
        Он обернулся — силуэт чётко вырисовывался на фоне тёмной ткани.
        — Я останусь здесь. С пером. И если между нами останется хоть капля старого доверия… мы можем быть друг другу полезны. Ты меня знаешь — я не позволю твоим будущим оппонентам тебя дискредитировать. Встану на твою сторону. Помогу с предвыборной программой, с текстами. Я кровно заинтересован, чтобы ты стал депутатом. Чтобы у нас в Думе был свой человек.
        На последней фразе он сделал особенный акцент. Это явно выглядело сдачей позиций, поданной под видом горького признания поражения:
        «Он проникся. Теперь главное — закрепить результат».
        — Я не прошу тебя торговать совестью, — добавил Арсений шёпотом, почти доверительно, сокращая дистанцию до заговора.
        — Просто… если увидишь, что меня собираются подставить или добить — дай знать. Чтобы я успел увернуться. А я… я сделаю так, чтобы твоё имя в моих материалах звучало только правильно. Чтобы тебе в Думе было легче. По-честному. Как раньше. А на Басова не злись. Ты же знаешь, у него проблемы с сердцем, и он болеет. Видать, снова кризис.
        Он протянул руку через стол ладонью вверх — старый, дружеский жест, позаимствованный из памяти их настоящей дружбы.
        — Ну что? По рукам?
        Кручин схватил руку. Крепко, жадно. И начал трясти.
        — Я всё… всё неправильно понял. Ты извини, что вот так ворвался… Всё будет хорошо! Обязательно! Давай с тобой и Евой, и я Катю свою возьму — сходим в ресторан, посидим, отметим!
        — Конечно, — закивал Арсений, и в его улыбке не дрогнул ни один мускул. — Договорились.
        Кручин поднялся, всё ещё не отпуская руку.
        — Ну всё, я пошёл. Я всегда на связи, звони!
        Дверь закрылась. Журналист выдохнул — долгим, свистящим выдохом, словно выпускал из лёгких отравленный воздух. Подойдя к окну, распахнул его настежь. Весенняя морозная ночь ворвалась в комнату, смывая вонь перегара, пота и дешёвого макияжа этой сцены.
        Было жаль. По-настоящему. Смотреть, как человек, которого он когда-то уважал, опускается на дно и радуется, что его взяли в команду негодяев. Но под слоем жалости лежало что-то другое. Твёрдое. Непоколебимое.
        Двести семей. Дети, старики, инвалиды. Благодаря грязной, многоходовой игре теперь получат крышу над головой. Мысль горела в нём, неугасимым угольком — единственным источником тепла в промёрзшем до костей мире.
        Ради этого стоило ломать комедию и становиться тем, кого он сегодня изображал.
        Он потушил свет и вышел в пустой коридор. Игра начинала набирать обороты. И Кручин, сам того не ведая, только что стал в ней одной из ключевых фигур. Пешкой, которая думает, что она ферзь.


             Глава 8. Окружной фонд «Будущим потомкам» — Часть 1.
                «Надгробный камень отцовской вины»


        Выходные растворились в семейных хлопотах: магазины, ужин в ресторане, кино с Алисой и попкорн, липкий от детского смеха.
        Но уже в понедельник Арсений снова сидел перед монитором, изучая файлы по фонду «Будущим потомкам». Первый материал о коррупционных схемах главы Нефтеградовского района Хомича, собранный Шепило, ждал проверки и редактуры. Опубликовать следовало к концу недели. Так Арсений стал главным редактором с коллективом в одного журналиста. Пока.
        «Скоро найду ребят, — думал он, прищуриваясь на мерцающий экран. — С горящими глазами и холодными сердцами. Те, кто поймёт, что работа эта — не карьера, а призвание. Или приговор».
        Вникая всё глубже в документы, аудиозаписи, счета, Арсений начинал видеть не просто схемы, а паразитический организм. Тот самый, что опутал Патриархова на взлёте карьеры: не группа, не банда, а целый симбиоз сросшихся интересов. Живая система из чиновников, бизнесменов, судей, силовиков, пустившая метастазы во все поры власти.
        И каждую идею Патриархова — программу молодёжного жилья или закон о поддержке малого бизнеса — паразиты переваривали в своих кислотных желудках, превращая в питательную среду для себя. В откаты, деньги и власть.
        Патриархов пытался бороться. Сначала мягко, уговорами. Потом жёстче, кадровыми перестановками. Но биологическая сущность лишь регенерировала, отращивая новые щупальца на месте отрезанных. Не война с людьми, а битва с монстром, который научился дышать амбициями Патриархова, питаться его идеями, размножаться на слабостях.
        Он балансировал на грани закона, а чаще за гранью, потому что в молодом государстве подходящих законов просто не существовало. Их писали по ходу дела, под конкретные интересы. И умело пользовались те самые патогенные агенты инфекции.
        И он, осознавая всё до конца, заключал сделки. Не только ради когда-то поставленной цели — той, с которой шёл на свой первый губернаторский срок с благородными намерениями: поднять округ из Тундры, дать людям работу, сделать их жизнь если не счастливой, то хотя бы достойной. Не только ради власти. Ради того, чтобы остаться в живых и защитить свою семью.
        Фонд «Будущим потомкам», придуманный когда-то — карманным идеологом Чемязовским, стал вечным, самовоспроизводящимся источником поддержки. «Будущим потомкам» — красиво звучало. Вот только настоящим потомком оказался один Чемязовский. Потому что будущее, как и надежда, не имеет срока годности. Их можно продавать бесконечно.
        Чем глубже Арсений погружался в архивы Шепило, тем яснее понимал, какую ношу нёс Патриархов на подъёме своей политической силы. Время которого пришлось на середину 90-х, когда губернаторов убивали в центре Москвы, а мэров — на пороге их же администраций.
        Патриархову приходилось выстраивать отношения с нефтедобывающим и энергетическим олигархатом. Только в КМАО таких групп насчитывалось больше сотни. Сегодня, при Рой, их осталось не больше двадцати, но тогда за цистерну нефти могли запросто убить.
        Губернатор не только балансировал, но и активно развивал регион, вкладывая в округ огромные деньги: строил в вечной мерзлоте широкие дороги, институты, школы и детские сады, музеи и целые города.
        Он возводил памятники и скульптуры мирового уровня, преображая Тундру. И такое положение не нравилось тем, кто в Москве считал, что Патриархов тратит слишком много. Они требовали больших откатов и искали любые пути, чтобы скомпрометировать его.
        В папке с грифом «Патриархов» Арсений нашёл оперативную справку. Во время первой в истории избирательной кампании в аэропорту Касум-Манцыйска задержали его сына Александра — с килограммом кокаина.
        Интересно: Александр уже находился под наблюдением в Москве. По прилёту из столицы его арестовали, но служба безопасности Патриархова окружила оперативников, под угрозой оружия отбила парня и забрала наркотики. Сотрудников тем же рейсом отправили в столицу.
        Слух, поползший по городу — «Сын губернатора — наркоман» — политтехнологи пытались нейтрализовать отработанным клише: «Провокация конкурентов! Подстава!». Но Патриархов узнал правду. Ту, что скрывалась за стеклянным взглядом сына и пустыми флаконами в бардачке машины. И попытался спасти. Не свою репутацию — жизнь сына.
        Так он вышел на Чемязовского — молодого врача-психиатра с даром гипнотизёра, практиковавшего метод, о котором коллеги шептались с недоверием и завистью. Знал иностранные языки не для галочки. Имел результаты там, где другие ставили крест.
        Патриархов, привыкший покупать всё, впервые купил надежду. Проникся не методом, а личностью. Заботой о сыне — том самом, которого любил иррационально, больше старшего, слепо, больше закона, больше себя.
        Их отношения переросли в дружбу. А дружба — в симбиоз. Через два года Чемязовский уже не лечил сына. Он «лечил» отца. Стал советником. Потом — тенью. Затем — первым заместителем.
        Но сына спасти не удалось. Александр разбился на машине, не оставив даже прощальной записки. Только следы резины на асфальте. Горькую пустоту в опустевшей Душе.
        И, возможно, в память о нём, в оплату невозвратного долга, Чемязовский разработал и предложил схему фонда «Будущим потомкам». Фонду суждено было стать памятником — а стал надгробным камнем на могиле отцовской вины.
        Арсений откинулся от компьютера, в кабинете звучали только звуки весеннего города из приоткрытого окна — смутный гул, растворявший голоса, гудки и ветер, несущий запах талого снега и нефтяной пыли.
        Теперь журналист понимал: фонд зародился не из расчёта. Он родился из боли. И это явление страшнее любой коррупционной схемы. Благородная идея — осчастливить детей округа — стала ширмой, за ней воровали миллиарды. А архитектором этой гробницы стал врач — когда-то лечивший сына Губернатора от зависимости. Тот, кто должен спасать, принёс горе и тлен, создав самую изощрённую кормушку.
        Как говорил иностранный классик XVII века: «Благими намерениями вымощена дорога в ад. И каждый камень на ней — чья-то несбывшаяся надежда.» Так и у Патриархова: поглощённый яростным порывом созидания, слепо верил в свою миссию и почти не заглядывал в финансовые отчёты, которые подписывал.
        Он строил города, а они выращивали паразитарную флору, где каждая аскарида знала свою долю, каждый описторхис был наделён откатом, каждый бычий цепень мнил себя богом, а цементом служило их молчание.
        Во время становления Касум-Манцыйского округа нефтяной денежный поток казался неиссякаемым. Патриархов вкладывал миллиарды в инфраструктуру, но денег оказалось столько, что они начинали душить. Тогда и родилась идея фонда «Будущим потомкам» — сиротливый аналог Арабских Эмиратов в сибирской Тундре. Мечта: каждый новорождённый получает свою долю от нефтяного пирога. К восемнадцати годам — миллионы на счёт, билет в жизнь, свобода от нужды.
        Конструкция выглядела безупречной: фонд вкладывал средства в акции нефтяных гигантов, элитную недвижимость в Санкт-Петербурге, предприятия, девелоперские проекты, даже в искусство — Айвазовский, точно голубая кровь в портфеле спекулянта. Капитал должен преумножаться; проценты капали, а будущее становилось реальностью.
        Но будущее украли. Десятки миллиардов, предназначенные детям, бесследно растворялись в сетях офшоров, стенах питерских новостроек, карманах людей Чемязовского. Главный исполнитель — Копдырев, директор фонда, бухгалтер преисподней, сводивший дебет с кредитом на костях детских надежд.
        Арсений включил профессиональный аудиоредактор. Волновая форма файла прыгала на экране зелёными пиками — визуальное эхо давно забытого разговора. Пальцы летали по клавиатуре, отсекая лишние шумы: монотонный гул кондиционера, дребезжание оконного стекла, эхо далёких шагов. Остались только голоса.
        Но философия отступила, когда Арсений открыл первый аудиофайл. Здесь теории кончались — начинались доказательства.
        Арсений скорректировал эквалайзер — голоса стали грубее, натуральнее. Выделил частоты. Копдырев говорил на 120-180 Гц — диапазон тревоги и страха. Чемязовский держался в 85-110 Гц — зона контроля. Арсений слушал не смысл, а акустическую карту власти. Промежутки между фразами Чемязовского были идеально выверены. Копдырев задыхался на предлогах.
        Он вывел звук на колонки. Голоса заполнили кабинет, став материальными, почти осязаемыми. Исходная запись трансформировалась в доказательный материал, оживший в пространстве.
        Журналист оперся о спинку кресла, глядя на динамики, из которых лились слова, стоившие детям округа будущего. И понял, что фиксирует не разговор двух людей. Он слушает аудиовоплощение той самой «паразитической экосистемы» — где один организм пожирает другой, прикрываясь секретностью и доверенностями.
        — Йося Олегович… — голос Копдырева сорвался, словно в горле застрял ком страха. — Полгода назад по вашему указанию мы вложили миллиард в строительство питерского квартала. Сегодня Патриархов вызвал меня и час допрашивал: «Зачем строим там, а не здесь? Зачем птицефабрика за тысячу вёрст?» Тыкал пальцем в бумаги — точно в меня самого. Он… он уже не спрашивает, он подозревает. Требует отчёт через пять дней.
        Пауза. Затем — голос Чемязовского, ровный, безэмоциональный.
        — Ты закончил? Твоя единственная задача — не думать. Молчать и подписывать. Ты слышишь меня, Александр? С Патриарховым я говорю на том языке, что он понимает. Все бумаги бухгалтерии — вывези из офиса. Сними помещение за городом и не отсвечивай. Доверенности на все активы оформлены?
        — Каждую сделку дублирую. Право управления, продажи, всё на вас, как договаривались.
        — Завтра принеси их. И два миллиона долларов. Наличными.
        — Йося Олегович, это… почти вся касса. — В голосе Копдырева — паническая математика.
        — Ты забыл, кто дал тебе эту должность? — Чемязовский говорил медленно, вбивая каждое слово как гвоздь. — Я знаю про четыре квартиры в Петербурге, купленные за деньги фонда и оформленные на твою жену и детей. Ты думаешь, я лечу твою мать из милости? Или что твой офшорный счёт — случайность, которую я не заметил? Органы придут за тобой первым. И единственный, кто сможет тебя прикрыть — только я. Вопрос лишь в том, достоин ли ты защиты.
        Мгновение. Потом — сдавленное, почти детское:
        — Я понял… Извините. Больше не повторится.
        Запись закончилась. Но в кабинете не наступила безмолвие — её заполнил грохот вопросов в голове, обрушившихся на Арсения лавиной. Каждый ответ рождал три новых вопроса:
        «Чемязовский контролировал Копдырева, но кто стоял за Чемязовским? Куда шли эти два миллиона долларов наличными? Куда вывезли бухгалтерию фонда? Какие «органы» он имел в виду — и какую именно «защиту» обещал?»
        У Арсения появился не просто интерес — дикий, животный азарт охотника, учуявшего запах загнанного зверя. Он понимал: запись – лишь верхушка айсберга. В архивах Шепило десятки, если не сотни файлов. Часы, дни, возможно, недели чужой жизни, законсервированной в цифровом формате.
        Журналист начал работать судорожно, почти лихорадочно. Пальцы били по клавиатуре, открывая один файл за другим. Включал, выключал, перематывал. Голоса возникали и растворялись в колонках, как призраки:
        — Мужской бас, говоривший о «квотах на транзит»...
        — Женский шёпот, упоминавший «серые схемы таможни»...
        — Хриплый голос, торговавшийся за «процент с поставок труб»...
        Арсений узнавал не только голоса, но и интонации власти. Одни говорили свысока, другие — заискивающе, третьи — с холодной деловитостью палачей. Каждый диалог — кусочек мозаики, каждый файл — страница из книги, которую кто-то пытался скрыть.
        Он начал сортировать. Создавал папки, описывая события преступления, зашифровывая события в коротких, понятных лишь ему названиях.
        «Чем/Коп. 2 дол. Бух.», «Нефтяные посредники», «Московские голоса», «Муниципал», «Судьи», «Силовики».
        Он подписывал их не для порядка — а чтобы каждая цифра, каждая дата, каждый голос легли в основу будущих обвинений.
        Но чем больше Лемнискатав погружался, тем отчётливее понимал: он тонет. Голоса накладывались друг на друга, даты путались, фамилии мелькали и исчезали. Перестал различать, где кончается одна схема и начинается другая. Коррупция оказалась не деревом с чёткими ветвями, а грибницей, где всё связано со всем.


         Глава 8. Окружной фонд «Будущим потомкам» — Часть 2. «Мицелий»


        Арсений оторвался от экрана. Глаза болели, в висках стучало. Требовалось остановиться. Вырваться. Иначе запутается окончательно — не в файлах, а в собственных мыслях.
        Встал — костяшки спины хрустнули от долгой неподвижности. Натянул куртку, сунул в карман телефон и ключи. Решил прогуляться до ближайшей кофейни. Не за кофе — за кислородом. За возможностью сделать триста шагов, не думая о фондах, откатах и доверенностях.
        Журналист вышел на улицу. Вечерняя прохлада ударила в лицо — с привкусом весенней сырости. Сделал первый глубокий вдох. Выдохнул — спёртость кабинета, цифровую пыль архивов, тяжёлый груз чужих преступлений.
        Шёл, глядя под ноги, но мозг продолжал работать. Автоматически, помимо воли. «Два миллиона наличными... Кипр... птицефабрика...» Фразы всплывали, как пузыри из глубины.
        В кофейне заказал двойной эспрессо и десерт. Сел у окна, глядя на улицу. За окном — тёплая суета: несколько молодых мам с колясками, а вокруг них смешные карапузы в разноцветных курточках бегали с визгом друг за другом, падая в лужи, тут же вскакивали и звонко смеялись. Мамочки переглядывались, качали головами, пряча улыбки, но глаза их светились. Никто из них даже не предполагал, что глубоко под асфальтом лежало богатство с большим слоем чужих грехов толщиной в миллиарды, а их дети уже лишены будущего, которое у них украли.    
        В тот момент, среди вечернего шума, пришло понимание: он не просто сортирует файлы — раскапывает кому-то могилы. И скоро придётся решить: закопать всё обратно или вытаскивать по частям? Кого-то — игнорировать за незначительные проступки, к кому-то проявить сострадание, чьи действия объясняются внешними обстоятельствами и состоянием здоровья, простить тех, кто подвергся шантажу.
        Выбор придётся сделать уже скоро — события обретают форму, выборы на носу, и статьи должны появляться одна за другой. Главное теперь — скоординировать свои действия со Слимом, чтобы получить качественный результат.
        Час пролетел незаметно. Сгустились сумерки, в сознании Арсения наступила лёгкая ясность. Мысли, ещё недавно рваные и хаотичные, сложились в математическую формулу. Пришло понимание: разговор со Слимом не стоит откладывать. Кнопка вызова на экране телефона горела холодным синим светом.
        Слим ответил на втором гудке. Без приветствий, без паузы. Низкий голос, лишённый интонаций — звучал как голосовая почта, запрограммированная на приём отчётов:
        — У вас для меня есть информация.
        — Здравствуйте, Александр Михайлович. Да, есть. Чемязовский, Копдырев, фонд «Будущим потомкам». Речь о схемах на десятки миллиардов. Материалы готовлю.
        Быстрого ответа не последовало. Лемнискатав слышал лишь ровное дыхание.
        — Когда подготовите — отправьте файлы. Шифрованным каналом.
        Арсений не сдавался:
        — Я не просто так звоню, Александр Михайлович. У меня есть вопросы. Первый: вы в курсе реальных масштабов? Второй: что вы хотите получить в итоге — показательный процесс или системную чистку? Третий: всех ли участников схемы освещать, или только ключевых?
        Снова момент глубоких раздумий. Журналист представил себе Слима за массивным столом в том же опустевшем кабинете Рой — пальцы, сложенные домиком, узкий взгляд за стёклами очков, оценивающий риски каждого слова.
        — Арсений Васильевич, — речь Слима стала чуть тише, но не мягче. — Вы задаёте вопросы, на которые у меня нет полномочий отвечать. Моя задача — обеспечить оперативный информационный обмен. Ваша — предоставлять проверенные данные. Всё остальное — вне рамок наших договорённостей.
        — Тогда давайте действовать в рамках, — парировал Арсений. — До конца недели подготовлю аналитическую справку со всеми действующими лицами. Но мне нужна ваша обратная связь и алгоритм: с кого начинать, в какой последовательности действовать, чтобы наши шаги были согласованы. И ещё один вопрос: проводился ли аудит фонда со стороны аппарата Губернатора?
        На том конце провода раздался короткий, едва слышный щелчок — будто Слим закрыл крышку зажигалки или поставил на стол тяжёлый стакан.
        — Ждите инструкций, — сказал он наконец. — В течение часа. — Голос приобрёл лёгкий, почти незаметный металлический оттенок. — И да, Арсений Васильевич… не переоценивайте свою незаменимость. В этой игре незаменимых нет. Есть только полезные инструменты. Пока они полезны.
        Связь прервалась.
        Разговор оставил после себя странный осадок — точно тебя включили в схему, поставили галочку в отчётности и забыли, сделав инструментом. Но он и не рассчитывал на другой статус в партии с Рой, где правила не прописаны на бумаге, и Слим лишь озвучивал их тем безэмоциональным тоном, каким диктуют техническое задание.
        Главное было впереди: инструкции. Из них должно прорасти понимание, что делать дальше, и стать ясной настоящая цена договора — подлинное лицо Рой, не то, что она показывает на встречах, а то, что скрывается между строк протоколов.
        В кафе он расплатился, оставив на столе крошки десерта и тягостные мысли. Сладкое и кофеин сделали своё дело — настроение выровнялось, в голове проступила структурированность. По пути к редакции окончательно избавился от тягостной неопределённости, оставив лишь холодную собранность.
        В кабинете снова погрузился в аудиоархивы. Через сорок минут телефон завибрировал коротко, сухо. SMS от Слима. Ссылка и код.
        Арсений вбил данные. Экран выдал доступ к закрытой папке.
        Первый файл: аудиторский отчёт по фонду «Будущим потомкам». Дата: позавчера. Время последнего изменения: сегодня, 14:30. Всего два часа назад. Отчёт свежий, почти тёплый от чужих рук. И его прислали. Этот жест значил больше, чем все сухие слова Слима: правила работали.
        Второй файл — без названия, без пояснений. Три строки. Три фамилии:
        Копдырев Александр Петрович — директор фонда «Будущим потомкам».
        Новиков Фёдор Вячеславович — бывший первый заместитель Патриархова.
        Клыков Владимир Владимирович — гендиректор страховой «Агории».
        Первый удар. Без вариантов для трактовки.
        Арсений наклонился к ноутбуку, вчитываясь в фамилии. Лёгкое покалывание в кончиках пальцев, знакомый электрический привкус адреналина. Смотрел на имена, мысленно оценивая каждого. Копдырев — слабейшее звено, но и самый очевидный ход. Новиков — тень старой команды Губернатора, возможно, знающий слишком много. Клыков… Клыков интереснее. Страховая компания. «Агория». Древний инстинкт шептал: начинать нужно с него.
        Он потянулся к клавиатуре. Первый запрос: «Агория». Учредители. Контракты. Связи.
        Архив Шепило выдал два десятка документов и три аудиофайла. Журналист запустил первую запись. Три голоса. Помещение — кабинет, судя по приглушённой акустике и фоновому гулу. Основные голоса — Клыков, Чемязовский. И третий, мужской, незнакомый — низкий, с налётом сипоты, возможно от постоянного курения или недосыпа. Арсений мысленно отметил: ещё один игрок. Неучтённый.
        Первые минуты — рутина. Обсуждение оплаченных счетов, текущих закупок, каких-то поставок оборудования. Скучная, бюрократическая каша. Лемнискатав уже приготовился проматывать, но…
        Шаги. Лёгкий стук в дверь. Женский голос, молодой, собранный:
        — Александр Петрович, документы, которые вы запрашивали.
        Шорох бумаги, скользящей по столу. Ещё шорох. Удаляющиеся шаги. Дверь закрылась.
        Голос Копдырева, полный подобострастной готовности.
        — Владимир Владимирович, вот платёжные ведомости. Перевод на ваши кипрские счета — тринадцать миллионов долларов. Последний транш.       
        Пауза. Затем — голос Чемязовского, клинически ровный:
        — Эти деньги, как договаривались, вкладываем в акции строительной компании «Laundromat». Они заканчивают три отеля на Лазурном берегу. Напомните, какая ваша доля в этом проекте?
        Глубокий, хриплый голос Клыкова:
        — Семьдесят пять процентов. После сдачи объектов сможем продать больше чем за сто сорок миллионов. Уже есть заявки.
        — Не торопитесь с продажей, — сказал Чемязовский, с лёгким металлом в интонации. — К концу месяца в Администрации Президента пройдёт согласование кандидатуры Собякина. Вот тогда время пойдёт на часы. У нас всё готово, Александр Петрович? Сколько останется на счетах фонда? И что оставим Патриархову — чтобы у него не возникло желания залезть в петлю?
        Голос Копдырева взлетел вверх, преисполненный раболепной дрожью.
        — Сейчас на счетах… на счетах чуть меньше тридцати миллионов, но это всё оперативка, оборотные средства, мы их тронуть не можем… По последней отчётности активов на четырнадцать миллиардов рублей — это что мы за последние два года вложили, но вывести… вывести их физически нельзя, они в обороте, в стройках, в залогах…
        Из основных активов, думаю… кварцеперерабатывающие и лесопромышленные предприятия — их никуда не деть, они привязаны к территории, мы их брали под конкретные участки… питерские объекты — но не все, только половину… Остальное вывели, через ипотечные схемы… И птицефабрику — на неё Патриархов особое внимание обращал, лично курировал, спрашивал каждый месяц… Ну и… и большую часть картин из музея Касум-Манцыйска… если их начать вывозить, музей придётся закрыть, а это… это уже скандал, заметят сразу…
        — Две доски Рублёва не трогать, — властный голос Чемязовского прозвучал не как возражение, а как приговор, отсекающий любые дискуссии. — Одну я уже дочери пообещал.
        — Но... — Копдырев захлебнулся. — Патриархов все иконы помнит...
        — Скажешь — отправили на реставрацию в Москву. Когда всё начнётся, ему будет не до икон. Возьми телефон у моего секретаря. Там адрес, куда грузить, и все фиктивные акты приёма-передачи. Бухгалтерию и архивы фонда вывезли?
        — Да… мы… организовали внеплановый ремонт в центральном офисе. Все документы, все счета, все накладные по приобретению активов… в надёжном месте. Склад на промзоне, недалеко от котельной. По вашему сигналу… за сутки всё превратится в пепел.
        Разговор в колонках внезапно оборвался — его остановил Чемязовский, чьё присутствие пугало не грубостью, а холодной, безличной точностью.
        — Александр. Ты отдаёшь себе отчёт в уровне личной ответственности? Если хоть один листок, одна цифра, одна подпись останется у тебя, у твоих бухгалтеров, или у твоей… тёщи в деревне… — в голосе послышался лёгкий, ледяной хруст, — если у тебя возникнет даже мысль подстраховаться, «припрятать козырь», как говорят в вашей среде… настоятельно не рекомендую. Всё. Я повторяю: абсолютно всё должно быть стёрто. Не спрятано. Уничтожено. Я выразился достаточно ясно?
        — Конечно, ясно! — Копдырев залепетал. — Мыслей не было! Помещение снял рядом с котельной — всё сгорит чисто.
        — Отлично. А вам, Владимир Владимирович, — голос Чемязовского вдруг стал почти ласковым, — предстоит продолжать выполнять роль лучшего друга. Первые дни после... событий будете рядом с Патриарховым. Докладывать о каждом шаге, о каждом звонке и пьяном бреде. Он, как обычно, уйдёт в запой — станьте его «жилеткой». Покатайте на своих лошадках.
        В кабинете раздался громкий, грубый смех.
        Запись оборвалась.
        Арсений откинулся, сцепив пальцы на затылке, спинка кресла с тихим скрипом приняла вес. Цинизм расчёта леденил кровь. Они не просто предавали — заранее расписывали, как будут делить имущество и уничтожать следы. Как использовать человеческую слабость Патриархова. И ржали. Не схема — анатомия предательства.
        Событиям на аудиозаписи более пяти лет — целая эпоха в масштабах власти, достаточная, чтобы возвести небоскрёб или похоронить репутацию. Арсений начал внутренне ощущать всю глубину удара: Чемязовский не просто предатель. Инфекция, внедрённая в самый момент зарождения организма.
        Он не пришёл в сложившуюся систему — вырастил сам, как микробиолог выращивает патогенную культуру в чашке Петри, подменив клетки созидания клетками разложения.
        Пока Патриархов с неистовством новообращённого строил дороги и поднимал из Тундры институты, Чемязовский методично выстраивал рядом, в глубокой тени грандиозных строек, иной механизм — алхимию обратного действия, где бюджетные миллиарды превращались не в бетон и сталь, а в личные активы.
        Всё это время он, с маниакальной педантичностью врача-психиатра, готовил свой исход — с гарантиями абсолютного иммунитета. Источник гарантий очевиден. Собякин. Председатель окружной Думы.
        Человек, чьей подписью и голосом на законодательном уровне легализовался каждый противоправный шаг, превращая ворованные миллиарды в сухие строки официальных отчётов, а криминальную схему — в респектабельную финансовую архитектуру.
        Возможно, именно Собякин — тот самый «пациент ноль»: первый, кто заразился идеей и стал её главным распространителем в коридорах формальной власти — «крышей», под которой десятилетиями росла и крепла теневая империя Чемязовского.
        И в чёрной иронии заключалась настоящая трагедия Патриархова. Второй человек в округе, правая рука и друг, годами рыл ему могилу. Получалось: ближний круг не свита, а саван, который медленно, но неумолимо ткали вокруг него.
        Все они — кто раньше, кто позже — начали выводить свои доли в офшоры. Это переставало быть личным крахом одного Губернатора. Становилось диагнозом всей системе, чьё высшее руководство десятилетиями делало вид, что не замечает метастаз, пожирающих тело Касум-Манцыйска изнутри.
        Но от такого понимания не становилось менее жалко Патриархова. Судьба его — шекспировская в своём несчастье. Предательство Чемязовского не просто ранило — сломало хребет вере в людей. И он начал медленно, необратимо превращаться в озлобленного мизантропа, выжигая пространство вокруг трона.
        На место профессионалов и соратников приходили лизоблюды и подхалимы, мастера сладкой лжи. Их льстивый шёпот стал для него новым воздухом, и он окостеневал в нём, как древнее насекомое в янтаре, теряя связь с реальностью, с землёй, с людьми, ради которых когда-то начинал.
        Апофеозом отрыва от почвы, полёта в гордыню стал последний сумасбродный проект — небоскрёб в форме кристалла высотой под триста метров в центре Касум-Манцыйска. Символ его величия. И окончательного падения.
        Москва закрывала глаза на многое: откаты, воровство, даже определённую самостоятельность, получая свой гешефт. Но она не могла простить ослепительный, вызывающий памятник тщеславию, возведённый в городе, где половина населения жила в бараках с промерзающими насквозь стенами и туалетами на улице с выгребными ямами. Выглядело как издевательство.
        И только «забронзовевший по пояс» не мог понять.
        Его окружению, вскормленному Чемязовским, нужны именно такие проекты — гигантские, распильные, с бюджетом в десятки миллиардов. На ремонт ветхого жилья много не украдёшь. А здесь — простор для фантазии. И именно наглая, циничная демонстрация безумия и стала последней каплей.
        Но теперь, глядя на свежий аудиторский отчёт и список имён от Слима, Арсения охватывало новое, леденящее сомнение. Приход Рой и её команды, вся риторика «очищения», «утилизации заражённого организма»… Не смена ли караула у того же сейфа? Не выстраивала ли новая команда точно ту же схему, только под другим соусом, с другими бенефициарами? И будет ли в итоге лучше — или просто иначе?
        Вопросы, ядовитые и неудобные, роем поднимались из глубин сознания. Арсений чувствовал укусы. Но жёстким движением воли давил их. Не сейчас. Сначала требовалось сделать то, что не терпело отлагательств: раскапывать могилы и доставать скелеты пятилетней давности.
        Выбор, который больше не философский. Первые цели обозначены и в прицеле. И время, как говорил Чемязовский на той записи, пошло на часы.
        Арсений закрыл крышку MacBook. В кабинете стало невыносимо тихо. Сидел неподвижно, глядя на потухший экран, где минуты назад прыгали зелёные волны чужого предательства. Внутри всё сжалось.
        Он уже знал — не догадывался, не предполагал — а с определённостью видел заголовок будущей статьи, её первую фразу и стальной костяк: «Фонд «Будущим потомкам»: как боль одного человека стала болезнью целого поколения».
        Но заголовок — лишь крючок. Статья — тело. А тело должно иметь все органы, сосуды, нервные окончания. Осталось выяснить лишь детали: всех второстепенных действующих лиц и — главное — какая именно роль отведена Новикову. Однако основная цель теперь иная. Не просто вывалить грязь и показать язву. А предложить лечение.
        Миссия журналиста заключалась в том, чтобы донести до общественности Касум-Манцыйска не только правду, но и надежду — надежду на то, что фонд «Будущим потомкам» под новым руководством Рой и её команды, под жёстким контролем будущих депутатов наконец станет тем, чем задуман изначально. Чтобы каждый ребёнок округа в восемнадцать лет получил не только причитающиеся деньги, но и будущее.
        Именно такова цель разоблачительной серии: поставить ту конструктивную жирную точку в конце каждой публикации.
        Атмосфера в кабинете больше не давила. Она стала рабочим пространством, где рождался план.
 

           Глава 9. Андрей Альфонсович Фикальев — Часть 1. «Партнёр»


        Неделя медленно подходила к концу, и Арсений наконец позволил себе перевести дух. Две важнейшие статьи — про Копдырева и фонд «Будущим потомкам» — закончены. Из архивов Шепило вышла внушительная аналитическая справка в сорок четыре страницы.
        Десять схем. Тридцать пять имён. Здесь всё: цепочки, суммы, исполнители, куда направились средства и через кого прошли. Данные складывались в чёткий план будущего материала — с точными датами и графиком выхода публикаций.
        Готовые тексты он отправлять не стал — не потому, что не доверял. Просто не любил, когда в его текст лезут с правками те, кто не сидел в этой комнате. Кто не слушал голос Копдырева. Не держал в руках документы, пропахшие котельной и страхом.
        Они не видели замысла целиком. Им нужны цитаты, журналисту — удар с первой фразы. Поэтому — только справка, схемы, имена, даты, голые факты.
        Патриархова он тоже не включил — не по жалости. Тот не причина, а среда, вода, где размножаются бактерии. Её бесполезно обвинять, можно только заменить.
        Арсений сформировал в браузере запрос к секретному каналу связи. На мониторе появилось окно, и ввёл код доступа. Экран осветился серым прямоугольником — ни приветствия, ни логотипа, только простое поле для ввода текста и кнопка «Прикрепить».
        Файл с названием «Справка. Фонд «Будущим потомкам» — прикреплён. Набрал в комментарии: «Две статьи готовы к публикации, включая вводную часть и список участников. Как договаривались, фамилии указаны. Чемязовского в списке нет. По Новикову информации недостаточно, требуется дополнительная фактура. Ожидаю обратной связи».
        Курсор завис над кнопкой. Мгновения тянулись… Арсений поймал себя на том, что не дышит. Журналистская этика давила на плечи, грызла изнутри сомнениями, но договорённость оставалась нерушимой — конечная цель важнее личных переживаний.
        В сообщении отсутствовало «здравствуйте», «с уважением» — эмоции лишний козырь для тех, кто ждёт твоей ошибки. Уроки Гриши не прошли даром. Курсор дёрнулся — и на экране вспыхнуло «Отправлено».
        Арсений взглянул на свою руку: пальцы чуть дрожали — незаметно для постороннего глаза.
        — Погнали, — произнёс вслух, обращаясь к пустоте.
        Ответа не последовало.
        Бросил взгляд на часы, до встречи с Шепило полчаса. Первый его материал о Хомиче должен лечь в основу нового витка: удар по депутатскому блоку «Председателя», плюс прорисовка интересов Автобанова. Двойное вскрытие.
        Лемнискатав набрал Семьянина.
        Гудок. Два. Три.
        Уже хотел сбросить — знал: перезвонит. Но на следующем — щелчок, линия ожила.
        — Здравствуй, мой друг. — Голос низкий, бархатный, с хрипотцой усталости. — Что-то случилось?
        — Добрый день, Владимир Николаевич. Выпал на неделю, готовил материал по фонду «Будущим потомкам». Пролистывал ленту новостей — увидел: Рой взяла заместителем Фикальева. Мне кажется, погорячилась?
        Секунда. Другая.
        — Ну ты даёшь. — Семьянин не повысил голос, но сталь проступила. — В самое сердце хочешь Патриархова ударить. Откуда информация? Там же всё сгорело?
        Арсений услышал главное: на вопрос о Фикальеве Семьянин не ответил. Не переспросил. Не уточнил. Не сделал вид, что плохо слышно. Просто пропустил. Значит, имя называть не хотел.
        — У меня в основном инфа по схематозам Чемязовского. А за последние пять лет — крупицы.
        В трубке выдохнули. Почти обречённо.
        — Ну и ну, вон ты куда полез! Только имей в виду: Собякин уже пакует чемоданы в Москву, вопрос решённый, и Чемязовского за собой потянет. Это его «Общак», Арсений. Он на деньги КМАО пол-Сибири отстроил. Можно сказать себе кресло купил. Трудолюбием. — Усмешка без веселья. — Но это дела давно минувших дней. Ты поаккуратней.
        — А Фикальев?
        — Андрей Альфонсович. — Семьянин прожевал имя отчество, как невкусное мясо. — Поинтересуйся у Немца. Он с той территории и под ним ходил, в девяностых.
        — Понял. У него в Нефтеобьске друг — Колодез Василий Александрович. С вами в Думе заседает. Краткую справку дадите?
        — Дам.
        Семьянин помолчал.
        — Но давай не по телефону. Заезжай в баньку, последний раз парю в этом сезоне. Шуга пошла — дня три, и переправы не будет. А там и о Колодезе поговорим, и о праймериз.
        — Праймериз?
        — Ты что не знаешь? На конец мая. «Единое Отечество» придумало американское слово «праймериз», чистку по-нашему. Новые хотят старых проредить. — Он хмыкнул. — Вот и думай, кто тут демократы.
        Арсений молчал, переваривая.
        — Приезжай, — сказал Семьянин. — Есть о чём поболтать.
        — Договорились. На днях заскочу.
        — До встречи, Арсений.
        — До свидания, Владимир Николаевич.
        Трубку положили. И почти одновременно в дверь постучали — негромко, но с твёрдой уверенностью. Он открыл. На пороге стоял Шепило, и первое, что бросилось в глаза: перемены в облике.
        — Я решил прийти пораньше, — произнёс он, протягивая руку.
        Арсений подчеркнул про себя — подстригся, сменил одежду. Строгий костюм — недорогой, супермаркетовский, но сорочка свежая. Куртку держал в руках, значит, заходил к Зубореву.
        Пожал ладонь. Надавил сильнее, чем требовалось.
        В прошлый раз Шепило дал руку как обязательство. Вяло и без веса. Не ладонь — соплю бросил. Надо задать тон сразу: силу здесь уважают. Чтобы в следующий раз сжимал сам. По-мужски. Решительно.
        — Проходи, куртку можно повесить туда, — кивнул в сторону вешалки с причудливыми рожками. — Кофе или чай?
        — Кофе, если можно, с молоком.
        Арсений мысленно отметил своевременность визита — сам ощущал жажду. Включив кофемашину, он поставил две кружки, наблюдая за гостем краем глаза. В воздухе витало напряжение, приправленное ароматом свежемолотых зёрен.
        — К сожалению, молока нет. Присаживайся, — Арсений жестом указал на стул у стола. — Ты сегодня без ноутбука?
        — У меня всё тут, — и протянул флешку.
        Арсений вставил носитель и открыл папку. Три документа. Экран MacBook осветил сосредоточенное лицо.
        — Время есть? Хочу сразу изучить. Если вопросы появятся — на месте всё поправим.
        — Есть.
        — Тогда бери кружку и передай мне, а я пока почитаю.
        Журналист сделал глоток кофе, чувствуя, как горьковатый вкус пробуждает внимание. Взгляд скользил по строкам, выхватывая ключевые моменты, цифры, имена. Шепило тем временем рассеянно листал что-то в телефоне, пальцы нервно скользили, выдавая внутреннее напряжение.
        В комнате повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь редким поскрипыванием стула под гостем.
        — У меня несколько вопросов. — Арсений отставил кружку. — Первый. Ты везде утверждаешь, цитата: «Хомич берёт откаты 10–30% и забирает сразу после выплаты аванса в 30-50% от контракта. Подрядчику приходится начинать стройку за свои, а остаток получает в конце. Плюс Хомич вымогает на допработах. Выход — либо завышать смету вдвое, либо кредитоваться, чтобы иметь прибыль». Всё верно?
        — Да. Порочная практика Хомича. Многие строители обходят Нефтеградовский район стороной. У него сложился пул подрядчиков — с ними охотится, по баням ходит, в отпуск ездит. А кто торгуется на понижение — тех под любым предлогом устраняет.
        — И сколько окружная казна теряет?
        — От полутора до двух миллиардов в год.
         Арсений усмехнулся. «Сколько школ можно было построить», — пронеслось в голове, но вслух сказал другое:
        — Ты утверждаешь прямо. Не «по моему мнению», не «предполагаю», а обвиняешь. Доказательства есть?
        Шепило поёжился.
        — Документы, записи, расписки. Всё есть.
        — Тогда почему ты с этим не пошёл в прокуратуру? — Арсений подался вперёд. — Ты же знаешь: Хомич подаст в суд за клевету. Ты работаешь под псевдонимом «Добролюбов», значит, вызовут меня — как главного редактора «Сановник.ру». Мне придётся либо раскрыть тебя, либо брать авторство на себя.
        Шепило замер. Пальцы перестали скользить по телефону. Взгляд стал неподвижным. Смотрел сквозь Арсения, потёр нос, потом стал теребить мочку уха.
        — Хорошо, — выдавил из себя. — Завтра принесу всё.
        — Второй вопрос. Ты пишешь, что на украденные у округа деньги он купил офисное здание. Оформил на жену. Рыночная стоимость — миллиард. А купил у своего же муниципалитета за сто семьдесят миллионов. Получается, украл у района ещё под полмиллиарда. Я правильно понимаю?
        — Да.
        — Доказательства есть?
        Шепило оживился. Наклонился вперёд, заговорил быстрее:
        — Да. У жены Хомича есть сын-наркоман от первого брака. Он его усыновил, лечил от зависимости. Я об этом тоже пишу. Жестоко избил свою беременную, молодую жену. Она и сдала его, передала мне документы. В следующем материале перечислю всё — недвижимость, оформленную на него по подобным схемам. У Хомича ещё две дочери, обе живут и учатся в Англии. Каждой — особняк, оплата обучения, полный пансион. Записи переговоров, номер офшорного счёта, всё есть.
        — И последний вопрос. — Арсений встал, подошёл к окну, резко распахнул створки. Холодный воздух ворвался в кабинет. — Вся эта серия — для продавливания интересов Автобанова? Он хочет зайти на рынок? Или Хомич вымогает у него?
        Шепило сидел неподвижно, а пот, несущий отпечаток страха, уносило сквозняком из открытого окна.
        — Да, ты прав… партнёр, — он выделил слово «партнёр». — Автобанов много строит, но всё аффилированными предприятиями. Хомич их давит. Он чувствует — новый Губернатор не даст ему жить по-старому. Его на днях предупредили. Но, к сожалению, он в прошлом году переизбрался. До следующих выборов почти четыре года.
        Арсений молчал. Ждал.
        — Своими статьями мы хотим создать резонанс, — продолжил Шепило. — Возбудить уголовные дела. Силовики ждут сигнала. По крайней мере, мне так обещано. Но есть проблема. Хомича прикрывает генерал нефтедобывающей компании. Человек серьёзный, резкий. Если он не сочтёт нужным — Хомич досидит до конца срока.
        — Спасибо за прямоту, — сказал Арсений. Помолчал. — Но в следующих статьях разбавляй материал проблемами простых людей. Конкретная семья. Адрес. История. Где Хомич не переселяет буровиков из бараков. Где не тянет инфраструктуру — канализацию, свет, котельную. Мы не просто разоблачаем Хомича — мы обостряем. Привлекаем внимание к частным людским проблемам. Договорились?
        — Договорились, — и подал руку для прощания.
        Арсений взял и почувствовал серьёзное, мужское рукопожатие. «Очень быстро всё схватывает», — отметил с удовольствием.
        Шепило ушёл. Арсений закрыл за ним дверь.


               Глава 9. Андрей Альфонсович Фикальев — Часть 2.
                «Хитрый, как голодный лис»


        Присев в кресло, Арсений перечитал статью Шепило. С первого абзаца стало понятно: уровень. Тот не просто владел фактурой — жил ею. Материал жёсткий, сухой, без жалости к объекту. Именно так Арсения учил когда-то Гриша. Именно так писал он сам.
        Странное чувство — быть по другую сторону. Раньше он ненавидел редакторов, а каждую правку — особенно «давай смягчим» — воспринимал как личное оскорбление. Ему казалось: они не слышат текст, не видят замысла, просто причёсывают под стандарт.
        А теперь стандарт устанавливал он. И вдруг понял: не хочется править.
        Да, добавил бы пару абзацев — туда, где Хомич выдавливал подрядчиков с тендеров. Можно написать жёстче, с цитатами. Но убирать? Перекраивать? Чужим карандашом лезть в чужой ритм? Нет. Текст живой. Значит, имел право дышать сам.
        Арсений открыл админку «Сановник.ру», загрузил материалы Шепило. Выставил публикацию. Палец замер над мышью. Секунда. «Опубликовать».  Щелчок.
        Готово.
        Звонок оторвал Арсения от экрана — Басов.
        — Привет, мой брат. — Голос с кавказской тягучестью, усталый, домашний.
        — Рад тебя слышать, Осман. Где пропал?
        — Сердце забарахлило, смотался на родину подлечиться, фруктов поел. Тут Кручин меня рвёт, по три раза на дню названивает. Мне с ним стремно, брат. Он же и тебе другом был.
        Арсений промолчал.
        — Осман, давай по чесноку: плохого он нам не сделал — факт. Струсил — это да. Но в лесу, пристёгнутый к дереву, в минус двадцать…
        — Да врёт он всё! — Осман перебил резко, почти зло. — Я геолокацию пробил, через своих ментов. Он даже до моста не доехал, понял? Ни леса, ни минус двадцати, ни дерева.
        Арсений замер.
        — Его из машины дёрнули, да к Попину привезли. Там жути привили и вербанули. Всё.
        Пауза. Длинная, плотная.
        — Ты уверен?
        — Я лично с охраной администрации беседовал. Земляк назвал время: когда завели, каким чёрным ходом, потом в полицию отвезли. Всё, что он нам чесал, — полный гон. А сейчас документы подал на выборы в Думу Нефтеграда. Ты знал?
        Арсений сжал переносицу.
        — Знал.
        — И молчал?
        — Мы с ним говорили. Руки пожали. Он сказал: «Ушан» пообещал поддержку на выборах, округ дадут, аппарат. В обмен — лояльность. Ничего личного, просто сделка.
        Басов не ответил.
        — Осман, остынь. Он не против нас — он за себя. Попин кость кинул, тот ухватился. Будет гадить — разберёмся. А пока пусть идёт. Тебе и мне в Думе свой человек не помешает. Через него будем знать, что замышляют, куда ветер дует, когда бить и кого прикрывать.
        Тот молчал.
        — А если продаст? — глухо спросил Басов.
        — Политика — дело грязное, чистых туда не пускают. А тех, кого пустили, обратно уже не выпускают. Только на помойку выкидывают.
        Басов хмыкнул — сухо, без тени улыбки.
        — Слушай, — Арсений перевёл разговор. — Ты в Лангопаске защищаешь одного авторитетного бизнесмена?
        — Да. Моя коллегия ведёт. Я лично в процессах.
        — Рой взяла себе заместителя по внутренней и внешней политике Андрея Фикальева. Он как раз с Лангопаска.
        Басов задумался. Пять секунд. Десять.
        — Только прилетел, ещё не в курсе. — Голос сел, стал тише. — Фикальев у моего доверителя бизнес отжимает. Я ничего не могу сказать. Адвокатская тайна. — Басов сглотнул. — Но ты сам понял, брат. Ты лучше приезжай — он заговорил быстрее, сбрасывая напряжение. — Ты голодный? Жена привет передаёт. В гости зовёт. Может, подскочишь?
        — Давай, я…
        — Жду.
        Сбросил.
        Арсений смотрел на чёрный прямоугольник потухшего ноутбука, в котором отразилось собственное лицо. Кручин: не доехал до моста, не было леса, не минус двадцати. Он вдруг понял, что не помнит, когда они в последний раз говорили с ним не о деле. Просто так, по-человечески. Не злился. Злость — роскошь. Он просто перекладывал фигуру с одной клетки на другую, из «друга» — в «контакт», из «потерянного» — в «контролируемого».
        Фикальев: перехватывает активы, сел под боком у Рой, получил карт-бланш на внешнюю и внутреннюю политику — старая формулировка для новой власти. Теперь будет захватывать не только заводы в Лангопаске, но и весь округ под прицелом. Значит, скоро всплывут новые имена — уже в новой власти.
        «Андрей Альфонсович», — фамилию произнёс про себя. Ничего не дрогнуло, ни внутри, ни снаружи.
        Дом Басова находился за городом. Дорога заняла больше времени, чем он рассчитывал. Арсений позвонил у ворот. Довольно быстро охранник открыл, поздоровался и молча провёл к дому. Осман уже ждал на улице. Обнялись.
        — Обед остыл, наверное. — Арсений улыбнулся виновато.
        — Лейла только всё на стол поставила, проходи.
        Лейла поздоровалась — тихо, с мягким кавказским акцентом. И сразу ушла на кухню.
        Арсений присел за большой стол. Осман — во главе. Тут же принесли горячее — наваристую шурпу. Журналист был голоден: нахваливал и делал комплименты хозяйке, принялся с удовольствием поглощать пищу. Басов его во всём поддерживал.
        — Ты говорил, Фикальев у твоего доверителя бизнес отжимает. Расскажешь?
        — Фикальев… — Осман отложил ложку, вытер губы салфеткой. — Он сейчас депутат от «России Справедливой». А начинал — бандитом авторитетным.
        Арсений не перебивал.
        — Родители из Белоруссии привезли, ещё пацаном. Школа — Лангопаск, институт — там же. Учился, между прочим, прилежно, и параллельно банду сколотил. Пацаны на районе шумят, а он в тени. Диплом защитил — в бизнес ушёл. Его шпана чересчур на кого-то наехала, и большинство из них село, а он условкой отделался. Хранение огнестрела и хулиганка.
        Басов посмотрел на Арсения в упор.
        — А кто его отмазал от реального срока? Немец твой… Он ему крестным стал в Лангопаске. В депутаты тоже Немец протолкнул. А дальше Фикальев сам. Организатор от природы, хитрый, как голодный лис. Свою коалицию в Думе города слепил, фракцию создал «России Справедливой». На следующих выборах партию власти «Единое Отечество» подвинул. Блокирующее большинство, понимаешь?
        — А доверитель? — перебил журналист.
        — А доверитель у него сейчас завод отбивает, который Фикальев забрать решил. — Басов развёл руками. — Всё, что могу сказать. Дальше — тайна.
        Их разговор прервала Лейла.
        — Ребята, ещё что-то надо? Может, горячее?
        — Спасибо большое, шурпа отменная. Я даже не знаю, смогу ли второе осилить. — Арсений улыбнулся.
        — Ты что, уходить собрался? — Басов поднял бровь. — У меня сейчас сын из школы придёт, он о тебе несколько раз спрашивал. Поговорить хочет.
        Он повернулся к жене:
        — Лейла, неси всё. Мы только начали, и возражения не принимаются.
        Арсений притворно вздохнул и кивнул Лейле.
        — Ты можешь организовать мне встречу с доверителем? — спросил он. — Фикальев теперь курирует все выборы в округе. Пять лет, Осман. Вся законодательная власть, вся политика региона. Мне надо понять: там сидят хозяева или временщики?
        Басов молчал.
        — Я вечером в Нижнехватовск, могу заехать в Лангопаск по дороге. Разговор на десять минут. Организуешь?
        Басов достал телефон, набрал номер, ему ответили тут же.
        — Здравствуйте, Юсуп Альбертович. Мой близкий друг, журналист Арсений Лемнискатав, хотел бы с вами пообщаться по нашей занозе. Вы не против сегодня или завтра его принять? Он может быть очень полезен в нашем общем деле, но это вы уже сами с ним обсудите.
        Басов молча слушал ответ и через пару минут сказал:
        — Спасибо. Договорились. К девяти часам он подъедет к вам в офис. Всего доброго, до свидания.
        Обед затянулся. Арсений не торопился, поговорить нужно о многом, и в первую очередь — о Кручине. Другом он перестал быть — точно, но кем стал теперь? Товарищем? Партнёром? Нужным инструментом? И как с ним вести себя — ему и Басову?
        Дело щекотливое. До всех событий Кручин написал заявление о приёме стажёром к Басову, и они уже начали работать вместе. На Кручине висело с десяток дел адвокатской коллегии. И важное: Кручин должен сдавать экзамен на статус адвоката, а Басов обязан дать характеристику, поручиться перед руководством. А этого Басов делать не хотел.
        Арсений привёл массу плюсов: будущие отношения с адвокатом и депутатом Кручиным, выход на Думу, свой человек в системе. Но минус висел жирный, и оба его видели. Кручин — человек Попина, а значит, «Председателя». Конечно, это можно использовать. Повернуть в свою сторону. Но ни Арсений, ни Басов не хотели играть с бывшим другом.
        Однако жизнь — не хотелка. К концу разговора приняли решение: оставаться партнёрами. Без откровенностей. Работать чисто, по делу: ты — мне, я — тебе.
        Арсений поблагодарил Лейлу, обнял Басова и поехал в Лангопаск.


         Глава 9. Андрей Альфонсович Фикальев — Часть 3. «Шакал у власти»


        Лангопаск встретил Арсения широкими чистыми улицами и яркими фонарями. Городишка не сильно отличался от братьев-северян — посёлков, освоенных советскими нефтяными гигантами. Руководство старалось: здесь было уютно, компактно, удобно — и для работы, и для жизни. Частые светофоры не давали разогнаться, город принадлежал пешеходам. Тут и там — свежие корпуса детских садов, новые школы. Жизнь текла размеренно.
        Офисное здание Юсупа Альбертовича Ахмедова Арсений узнал сразу. Большая входная группа, подсветка, густые кедры — всё говорило о достатке. Аккуратно, чинно, богато.
        Арсений припарковался на стоянке у лестницы и поднялся.
        Его встретил молодой кавказец — с густой бородой, без усов.
        — Здравствуйте, меня зовут Магомед. Вас ждут, — развернулся и пошёл по коридору.
        Арсений последовал за ним. Приёмная оказалась пуста. Большой холл, стол секретаря — никого, только остывшая чашка и ровный свет от компьютера. Он догадался: хозяин отпустил всех, ждал один.
        Магомед открыл дубовую дверь, приглашающе качнул головой.
        С места поднялся невысокий, плотный, седой мужчина. Аккуратная борода, тяжёлый взор. В чертах угадывалось сходство с Магомедом. Не торопясь, вышел из-за большого рабочего стола, заставленного статуэтками и фотографиями в рамках, остановился напротив Арсения. Поздоровался и представился.
        — Проходите, садитесь, — кивнул на диван.
        Журналист опустился в мягкую кожу. Магомед придвинул небольшой столик, расставил блюдо с восточными сладостями, вазу с фруктами. Бесшумно, привычно.
        — Выпить не предлагаю, — сказал хозяин, садясь в кресло напротив. — Вы за рулём. А мне — можно.
        Он чуть улыбнулся.
        — Или оставайтесь. У меня тут, в крыле, гостиница на несколько номеров, переночуете, с утра поедете. Куда на ночь глядя?
        — Спасибо, Юсуп Альбертович, завтра с утра встреча — не хотелось бы с дороги и сразу в дела. А вот от крепкого чая не откажусь.
        Магомед поставил на столик резной хрустальный бокал, наполнил до половины янтарным коньяком. Рядом — тарелочку с лимоном. Чайник закипел. Он разбавил кипятком кружку с заваркой, поставил перед Арсением. Молча вышел.
        — Меня интересует только характеристика на Фикальева. По большому счёту — его прошлое. И если можно, с деталями.
        Юсуп Альбертович отпил коньяк, поставил бокал. Помедлил.
        — Я надеюсь, вы друг? — Голос ровный, без нажима. — И не запишете? Мне бы не хотелось попасть на «Сановник.ру».
        — Нет, конечно. Всё строго конфиденциально.
        — Спрашивайте.
        — Фикальев сейчас рядом с Рой, курирует выборы в округе. Мне надо знать, чего от него ждать?
        Юсуп Альбертович ответил не сразу:
        — Ничего хорошего. У этого шакала нет ничего святого.
        Он перевёл глаза на Арсения. Усталый, без блеска.
        — Я ему в отцы гожусь. В этом городе — с нуля, с первого колышка. Помбуром начинал, скважины бурил, потом на пенсию вышел, бизнес открыл. Ремонт скважин, дело честное, своё, Фикальева знать не знал, да и от политики всегда далёк был. А его гопота… — он махнул рукой, — меня не интересовала. Ларечников шерстили, проституток крышевали. Мелко и грязно.
        Он сделал паузу, провёл ладонью по столешнице — словно вспоминал молодость. Арсений не торопил.
        — А тут беда. Племянника с наркотиками взяли. С большой партией. Я не защищаю — заслужил. Адвоката оплатил — и всё. Так адвокат приходит и говорит: эту партию перевозил по заданию Фикальева. Не лично приказ отдавал, через шестёрок, конечно. Но суть та же.
        Юсуп Альбертович осёкся, пальцы сжали подлокотник кресла. Арсений услышал хруст пальцев.
        — Я справки навёл и узнал, что в городе весь криминал — под ним. Он тогда уже в Думе сидел. И такой смелый стал — решил прецедент устроить. Вышел с инициативой: легализовать проституцию. Первый в России легальный бордель открыть, — скупо усмехнулся. — Все посмеялись, как над дурачком. Но сам факт…
        Арсений отставил чашку и взял нарезанное яблоко.
        — Потом узнал: судимость у него. А как в Думу зашёл — первым делом стал ментов подкармливать. Премии, жильё, служебные квартиры. А когда второй раз прошёл, уже целым блоком, — вообще отцом родным для МВД стал, они без его звонка и не дышат.
        Арсений слушал и думал: «Знакомая песня. Попин, «Председатель» — та же схема, другие имена.»
        — Я к главе пошёл. Говорю: как такой персонаж во власти? А он мне: демократия… за него люди проголосовали. Я ему: да он голоса купил! А мэр: кто смог — тот и в дамках.
        Юсуп Альбертович умолк. Взглянул на бокал. Не взял.
        — Я бы, может, отпустил. Чёрт с ним, с Фикальевым. Не моё — в политику лезть.
        Он поднял глаза. В них не было злости. Только отречённость и что-то ещё. То, что не уходит годами.
        — Но видать, своими вопросами волну поднял… Племянник мой в камере повесился.
        Тишина.
        — Вот после этого… — он положил ладони на стол, — всё стало личным.
        Он не договорил фразу. Отвернулся к окну.
        Арсений не перебивал.
        — Ну а дальше… — Юсуп Альбертович продолжал смотреть в окно. — Этот шакал опасность почуял и начал серьёзно против меня копать. Он же власть в городе. Сначала налоговая нагрянула, потом партнёры по нефтянке отказываться стали — мол, сам понимаешь…
        — А я не понимал. Как так: во власти негодяи — и ещё правила свои диктуют?
        Пауза.
        — У меня друг был. С ним мы дело начинали, вместе скважины бурили, вместе бизнес поднимали. Фикальев его… ну, наговорил, купил, убедил — не знаю. Главное, внушил: если он со мной останется — всё потеряет. Запугал. Я успокаивал: мол, до верха дойду, остановлю гадину. Видать, мельчают друзья. Или угроз боятся. Я тоже понимаю…
        Юсуп Альбертович замолчал.
        — Фикальев московских юристов-рейдеров нанял. Те через моего бывшего друга в компанию зашли. Сейчас у меня весь бизнес порушен. Из судов не вылезаю, только благодаря Басову на плаву держусь.
        Он усмехнулся — горько, беззвучно — и залпом допил коньяк.
        Лемнискатав молча и пристально разглядывал его. Журналисту было по-настоящему жаль старика, который на глазах старел и угасал с каждой последней фразой.
        — Мне жаль, что у вас так всё сложилось. Но отчаиваться тоже не стоит, вон у вас сын подрастает — на вас очень похож.
        — Это у меня средний. — В голосе проступила гордость. — Два старших в Москве. Один учится, по окончании приехать обещал. Другой в «ГазНефтьХолдинге» работает. Младшая дочка школу заканчивает — красавица, отличница.
        Он помолчал.
        — Нет, никто руки не опускает. Я воин. И отец, и деды мои были воинами. Так что буду бороться.
        Помедлил, оторвал несколько виноградин и взял в руку.
        — Может, всё-таки останешься? Ночь на дворе…
        — Спасибо большое за приём и за информацию. — Арсений поднялся, мягко, но не допуская возражений. — Вы правы, уже поздно.
        — Ну, хозяин — барин.
        Юсуп Альбертович окинул его внимательным взглядом, чуть прищурился.
        — А я твои статьи на «Сановнике» почти все читаю. Как ты не боишься так смело выражаться? — Он замолчал. — Будь аккуратен. И пусть тебе Аллах помогает.
        — Магомед! — позвал он сына.
        Дверь открылась сразу.
        — Проводи гостя.
        Арсений вышел на улицу. Глубокий вздох — и свежий воздух будто расправил лёгкие. Он стёр с лица накрапывающие капли дождя. Забравшись в машину, завёл двигатель, но тронуться с места не позволяли мысли, вихрем кружившиеся в голове.
        Фикальев… Насколько далеко этот человек готов зайти? Где у него дно? И есть ли вообще? Из-за него вешаются в камерах — или, что страшнее, — вешают. Кормит со своей ладони целое управление, сажает в кресла «своих», безжалостно выдавливает «чужих». Теперь будет руководить политикой всего округа: пять лет, выборы, дума, законы, деньги, судьбы…
        Арсений нажал на газ. Фары резали темноту. Дождь постепенно разбавлялся мокрым снегом, который налипал на стекло — дворники не успевали справляться. Трасса уходила в чёрную бездну, Лангопаск остался позади, впереди лежал Нижнехватовск.
        Журналист перекладывал мысли, как пазлы: те медленно ложились друг к другу, складываясь в стройную, пугающую картину.
        Фикальев — уникальный феномен в системе власти. Выходит далеко за рамки типичных определений: не рядовой бандит, не обычный депутат, не просто выкормыш Немца. Ключевой элемент окружной государственной машины, её неотъемлемая часть.
        Система, вбирающая в себя таких людей, как Фикальев, работает по жёсткому принципу: уничтожать любое сопротивление и полностью подчинять все элементы. Обладая колоссальными ресурсами, способна купить или подавить любое препятствие на своём пути. Этот каток движется без сомнений, перемалывая человеческие судьбы в крошево и неумолимо укрепляя свою власть.
        Арсений взглянул в зеркало заднего вида. Серая темнота. Но показалось: Фикальев смотрит в ответ. Хотел отвести взгляд и забыть — но мрак сгустился, прорисовавшись в силуэт, который обретал плоть, а внедорожник заполнял запах озона.
        Лемнискатав сморгнул. Отчетливо увидел Шамана на заднем сиденье. Не оборачиваясь, зная нестабильность проекции. Сбросил скорость, приглушил музыку, краем глаза поглядывая в зеркало.
        — Думаешь, Фикальев — враг? — прозвучал гортанный низкий голос Шамана. — Он только призрачная тень. Настоящее зло ждёт впереди.
        В салоне стало тихо — Арсений слышал стук собственного сердца.
        — Дорога в завтрашний день приведёт тебя не к познанию, а к видению. Власть там, куда ты едешь — функция в человеческой оболочке. За ней — алчный голод: к тотальному господству. Через тела вербует, через Души обращает в рабство. Аспект глобальной системы зла, которая пытается превратить всё вокруг в себя — в секту, в свой ад.
        Челюсть Арсению свело, зубы скрежетнули — рот наполнился кровью.
        — Местный тайный синклит — локальная вершина. Корни уходят в бездну экзистенциального грехопадения, которое отвергает всё, что сдерживало людской род: духовность и веру предков. Оно пришло разрушать и растлевать изнутри, системно и необратимо.
        Шаман говорил, а каждое слово отражалось эхом от обшивки салона, растворяясь за шуршанием резины.
        — Эта власть примет любую мерзость. Сатанизм, гомосексуализм, педофилию, коррупцию, даже убийство — не грех, ритуальный инструмент. Для них нет Родины. Лишь территория промысла, танцевать на костях и извлекать ценности даром. Выжимать людей досуха, не оставляя ничего, кроме пустоты.
        Арсений смотрел на дорогу. Внутри всё замерло, превратившись в одно сплошное внимание.
        — Ты едешь туда, где увидишь всё своими глазами и услышишь своими ушами. Придётся сделать непростой выбор.
        — Какой выбор? — голос Арсения сорвался.
        — Бросить вызов судьбе или бежать от неё. Решишь биться — попытаются уничтожить. Система безжалостно карает тех, кто проник в её тайны. Будет давить через угрозы и шантаж, родных и близких, силовиков и суды. Не остановится ни перед чем.
        Тишина затягивалась, становясь удушающей и с каждой секундой всё более гнетущей.
        — Но если выдержишь — возродишься. Ты станешь тем, кто видел первозданное зло в лицо и не сбежал. Не предал себя. И только тогда сможешь их победить. Содомитов, либералов, оборотней в погонах и мантиях — всех, кто носит маску, считая себя неприкасаемым.
        Всё замерло в тишине. Слова Шамана, и резкий запах озона ударил в ноздри.
        — Повторюсь: если решишь бороться — можешь потерять всё, что любишь. Саму жизнь. Шансов — статистическая погрешность. Но они есть. В победе ты изменишься сам. Станешь тем, кого они смертельно боятся. Чьё имя не посмеют произносить вслух. Чей призрак поселится в их самых страшных кошмарах.
        Арсений не выдержал и резко повернулся — заднее сиденье было пусто. Посмотрел в зеркало — только темнота и трасса. Впереди — Нижнехватовск.
        Журналист нажал на газ.


            Глава 10. Александр Анатольевич Немец — Часть 1. «Вонь»   
 

        Более ста вёрст он ехал не спеша, отходил от разговора с Юсупом Альбертовичем, выстраивал предстоящий диалог с Немцем. Любой разговор с ним требовалось обыграть в голове на несколько ходов вперёд. А новость о том, что Фикальев — человек Немца, добавила в будущую встречу новую, неучтённую константу.
        Но всё это будет завтра, а сейчас усталость: от дороги, дождя со снегом, тяжести чужих исповедей. Негромкая музыка расслабляла. С минуты на минуту покажется въезд в Нижнехватовск. Арсений знал: издалека виден памятник — факел с живым огнём в каменной руке, ждал этого момента, надеялся увидеть...   
        И вдруг запах в машине переменился.
        Резко. Мгновенно.
        В машину вползла вонь — густая, сладковато-гнилостная, химическая с привкусом хлорки и разложения. Так смердят человеческие экскременты, смешанные с промышленными стоками. Это месиво переставало быть просто дерьмом, превращаясь в часть городского дыхания. Лемнискатав рванул ручку воздухозаборника, но поздно. Смрад уже расползся по салону, въелся в обивку и осел в носу.
        Арсений в который раз обругал себя: вечно забывает выключить забор воздуха перед въездом.
        Открыл окно — стало только хуже.
        Когда ветер дует в сторону трассы, Нижнехватовские очистные напоминают о себе раньше, чем памятник с огнём. Это не запах — сущность города, вывернутая наружу. Вонь, которая врезается в память и остаётся с тобой ещё несколько километров — напоминание: ты попал не в открыточный фасад, а в живой организм — с заднего прохода.
        Нижнехватовск пропитан решениями — теми, что рождались в кабинетах и заверялись в приёмной Хрюколова. Те, кто планировал, строил, подписывал акты, — они давно получили премии. А тошнотворный дух остался встречать гостей. 
        Арсений поднял стекло, выключил печку и просто перестал дышать носом. Проскочил на жёлтый, прибавил скорость. На следующем светофоре приоткрыл окно, принюхался — и сразу открыл все, вдавив педаль.
        Улицы были пусты, давно уже перевалило за полночь. Редкие машины проносились мимо, не замечая друг друга. Светофоры мигали жёлтым — город спал, и только патрульные машины изредка прочёсывали пустые проспекты.
        Внедорожник домчал быстро. Администратор на ресепшене — сонная, равнодушная — узнала Арсения, но даже глаз не подняла, просто протянула ключ. Он медленно поднялся по широкой лестнице, таща саквояж в одной руке и ноутбук на другом плече, ввалился в гостиничный номер. 
        Скинул куртку на кресло, стянул свитер и залез в душ. Горячие струи хлынули по лицу, по спине, смывая не только дорожную пыль и амбре, но и то, что впиталось глубже: голос Юсупа Альбертовича, его остановившийся взгляд, виноград в руке, тишину после слов «племянник мой в камере повесился».
        Он стоял так, пока вода не начала остывать.
        Потом, прямо в белом махровом халате, завалился на широкую кровать. Простыни накрахмалены до хруста. По привычке включил телевизор. Мелькнули кадры ночных новостей. Безымянный голос твердил о погоде, пробках, курсе валют. Журналист не слышал — звук шёл фоном, белым шумом, за которым можно спрятаться от собственных мыслей.
        А потом — провал. Сон пришёл как обморок. Тело просто отключилось, не спросив разрешения.
        Звонок ворвался в сознание. Арсений нащупал мобильник на тумбочке, взглянул на экран — и выругался: индикатор зарядки мигал красным, почти ноль.
        — Ты что, ещё спишь? — громыхнул на том конце голос Немца.
        Арсений покосился на настенные часы, стрелки только перевалили за восемь утра.
        — Через час буду, — сказал он, уже собираясь отключиться.
        — Какой час? Давай быстрее. Кто с утра встаёт, тому Бог подаёт.
        — Я во втором часу приехал, — бросил Арсений, но связь оборвалась.
        Лемнискатав прекрасно знал: тот сделал специально. Чтобы не только разбудить, но и позлить спросонья, с первой секунды дня продавить: выбить из колеи, навязать свою волю ещё до начала разговора. Излюбленная тактика: войти в твоё пространство первым, захватить инициативу, пока ты не успел собраться с мыслями.
        Десяток лет знакомства — срок, за который изучают не только привычки друг друга вдоль и поперёк, но и тактику, слабые места, точки входа. И он всегда так делал, когда необходимо перехватить инициативу.
        Арсений ход узнал. И не обижался: если Немец так поступает, дело действительно важное. Случилось нечто, ради чего стоило будить среди ночи, сбивать настрой, рисковать их и без того непростыми отношениями. Тот не разменивался по мелочам. Если он включал свой излюбленный приём — ставки выросли.
        Оставалось понять только одно: что именно понадобилось с такой срочностью? И, поняв, не просто соглашаться и подыгрывать, а выставить свои условия. Потому что в этой игре, где они знали друг друга до последней косточки, любая уступка без взаимного обмена — поражение.
        Он просчитал, что получит взамен, ещё до того, как переступит порог его кабинета.
        Информация.
        Та самая — без неё собственная игра теряла смысл. Та, ради которой он ехал сюда через ночь и половину округа. Собеседник владел тем, что Арсению в данный момент жизненно необходимо. И сейчас, разбудив его ни свет ни заря, Немец сам открыл дверь для разговора, где отдать придётся не меньше, чем получить.
        Главное — не сбиться, не поддаться, не позволить раннему звонку стать поражением. Они нужны друг другу. И оба понимали это.
        Журналист сел на кровати, потёр лицо ладонями и посмотрел в окно — светало. Город просыпался, но здесь, на территории, было тихо, как в лесу.
        Встал и побрёл в ванную. Торопиться незачем, гостиница стояла на территории Немца. Офис, дом, крытый стадион, реабилитационный центр — всё на одной огромной локации. Вотчина. Маленькое государство со своим хозяином. И дорога займет не более пятнадцати минут.
        Периметр штаб-квартиры окружен пятиметровым железобетонным забором. Глухая стена, без просветов. Ворота — под стать: массивные, бронированные, но открыты. Проезд перекрыт кованым шлагбаумом.
        Лемнискатав подъехал к нему и остановился в паре метров. Из будки выскочил хмурый охранник в камуфляже. Выправка, взгляд, положение автомата — всё говорило об одном: этот человек военный. И будет стрелять, если придётся. Палец на спусковом крючке, ствол направлен в землю, но в лёгком наклоне чувствовалась пружина. Охранник замер напротив машины, глядя в лобовое стекло, затем махнул свободной рукой сверху вниз.
        Арсений опустил стекло.
        Секьюрити перевёл взгляд с лица на заднее сиденье, задержался на секунду, потом снова на Арсения.
        — К кому?
        — К Немцу, — ответил он.
        Короткий кивок, шаг назад, взмах рукой в сторону будки, и шлагбаум медленно пополз вверх. Журналист тронулся с места, въезжая на территорию, над которой, между густых крон высоких кедров и елей, были натянуты в несколько слоёв тяжёлые, армейские, плотные маскировочные сети.
        Всё здесь подчинено одному порядку — военному. Где любой метр пронизан контролем, ни один шаг не ускользает от взгляда, любое движение находится под прицелом.


           Глава 10. Александр Анатольевич Немец — Часть 2. «Шашка» 


        Припарковавшись, Арсений вышел из машины и направился к ступеням. Из двери офиса вышел охранник — брат-близнец того, что на воротах, тоже с автоматом. Молча открыл дверь, жестом приглашая зайти.
        Внутри, у рамки металлодетектора, стояли ещё двое. Один махнул на рамку. Арсений прошёл — металлодетектор пискнул. Он жестом велел вынуть всё из карманов и положить рядом. Журналист подчинился. Второй провёл металлоискателем — молча, профессионально. Удостоверившись, подал одобрительный знак первому.
        — Пройдёмте, — коротко бросил тот и повёл Лемнискатава на третий этаж. У двери кабинета стоял ещё один.
        Этот хотя бы спросил:
        — Кофе? Чай?
        Арсений бывал здесь уже раз сто. Может, двести. Потерял счёт визитам ещё лет пять назад. И каждый раз — один и тот же ритуал. Охранники сменялись, но порядок оставался незыблемым: рамка, металлоискатель, пустые карманы, молчаливые кивки.
        Когда-то бесило и казалось унизительным, параноидальным. Но со временем Арсений привык. Понял: регулярная процедура — не недоверие к нему лично, а система. Немец выстроил её раз и навсегда, и она работала как часы. И если ты хочешь иметь с ним дело, принимаешь правила такими, какие они есть.
       Постепенно чувство раздражения пропало и стало частью пейзажа. Как тот пятиметровый забор, маскировочные сети, сам Немец в своём кресле.
       —  Двойной и покрепче, и если можно чем-то перекусить, а то я не успел позавтракать. — Арсений улыбнулся и вошёл. 
        Кабинет огромный и светлый, больше напоминал музей, чем место для работы. Оружие — повсюду. Мечи, сабли, ружья. На полу, у стены, — пулемёт «Максим». Рядом тактический шлем-сфера с нашивкой, которую журналист видел только в репортажах из горячих точек.
        Но главным украшением были несколько десятков фотографий. Немец на снегоходах в полярной пуховой куртке, рядом с известными полярниками, чьи имена знала вся страна. Ледяные торосы, бескрайняя Тундра, улыбающиеся лица людей в меховых кухлянках — всё создавало ощущение, что хозяин пространства не просто бизнесмен, а человек, для которого Север не место на карте, а судьба.
        Среди всего этого великолепия рабочий стол выглядел почти аскетично. Только раскладная деревянная полка под бумаги, письменный набор с карандашами и ручками. И резная шкатулка — глушилка для телефона.
        Свою трубку Арсений всегда оставлял при входе, на специальной полочке, заодно и подзаряжал. И это тоже часть правил, к которой давно привык.
        Одна вещь неизменно вызывала недоумение: в кабинете напрочь отсутствовала цифровая техника. За все годы общения с Немцем Арсений ни разу не видел того с ноутбуком или планшетом. Создавалось впечатление, что он испытывает первобытный ужас перед «машинами» из-за полного непонимания их принципов.
        Немец энергично поднялся, вышел из-за стола и без паузы шагнул навстречу — они обнялись. Крепко, по-свойски, как люди, знающие друг друга не один год.
        — Смотри, что мне братишка из Чечни подарил.
        Он взял со стола и протянул журналисту старую шашку. Изящно выкованное лезвие — рука мастера, знавшего толк в стали и смерти. Глубокие зарубки, бурые пятна: этим клинком отрубали головы, рассекали тела. Изящество и смерть сплелись навсегда.
        От неё веяло кровью.
        Арсений взял её в руки — и почувствовал сразу. Перевернул клинок, посмотрел на торец. Там, где рука не достаёт, дерево сохранило резьбу — затейливую, почти ювелирную. А ниже, где хват, — гладкая, маслянистая поверхность. И в ней, почти незаметные, вмятины.  Пальцы сами сжали рукоять, и на миг показалось, что держит не оружие, а чью-то судьбу.
        Немец смотрел молча, уголки губ поднялись.
        — Любишь ты, Саня, хвастаться, — усмехнулся, отдавая шашку. — Именно поэтому так рано позвонил? Разбудил? Я же ночью приехал. Мы с тобой договаривались после обеда увидеться.
        — Да, не получается. — Немец развёл руками. — Срочно в Москву улетаю.
        Арсений усмехнулся про себя, отлично зная эту песню. Никакой Москвы. Старый, обкатанный приём: создать видимость, что встречу приходится выкраивать между делами.
        — Я не позавтракал, кофе не пил, не перекусил и не выспался с дороги, — пробормотал он, опускаясь в кресло.
        — Да переставай ныть, сейчас всё принесут. — Немец махнул рукой в сторону двери. — И кофе, и бутерброды. Ты не переживай.
        Он чуть подался вперёд, меняя тон.
        — Ты лучше расскажи, как там Семьянин поживает? Привет передал?
        — Передал, конечно. Ты же обещал заехать? Обижаешь старика.
        — Обещал. Заеду, — ответил, но как-то уклончиво.
        — А если по существу, напрягся он сильно. — Арсений понизил голос. — Новая власть решила его пощипать. До выборов, конечно, обострять не будут: никому не надо. А вот потом... — Он сделал паузу. — Хотя, если он по своему региону хорошие результаты покажет в Госдуму, и по округу, то, думаю, оттянет время. Чуть-чуть. Но не больше года.
        Немец слушал не перебивая.
        — Да ещё молодое поколение подрастает, — продолжил журналист. — Уже подгрызать стали. В Нефтеобьске Пытайло городскую Думу настроен серьёзно переформатировать. С большинством хочет зайти. И я тебе скажу, по моим данным, у него может получиться.
        — И что тогда? — коротко спросил он.
        — А тогда он серьёзно подвинет «Хозяина реки». А там, если с Губернатором договорится и главу своего поставит... — Арсений замолчал. — Это очень большой кусок, не только политической власти. Финансы огромные из его влияния уплывут.
        Немец смотрел в упор, не отводя взгляда.
        — И я тебе скажу больше, Александр, — журналист выдержал взгляд, — не без москвичей это всё происходит.
        Арсений помолчал, потом спросил:
        — Ты сам-то с Рой повстречался?
        — Встретился. — Короткий ответ говорил сам за себя: тему он обсуждать не намерен.
        Дверь открылась. Охранник внёс поднос с кофе, чаем и бутербродами, бесшумно поставил на стол и вышел.
        — Передай мне чай, — отрезал Немец.
        Арсений подал кружку, взял бутерброд, откусил, запил кофе. Жевал медленно, без спешки.
        — Будешь? — протянул руку с бутербродом.
        — Нет. Я позавтракал. — Немец откинулся в кресле. — У меня подъём в шесть. Пробежка, зарядка, три раза в неделю — спарринг. В промежутках — стрельбы.
        Он вытащил из тумбочки два пульта, одним включил телевизор, вторым промотал запись, остановил на фигуре в военной форме с генеральскими погонами. Нажал «плей».
        Военный генерал произносил поздравительную речь. В конце открыл коробку, продемонстрировал пистолет и две обоймы к нему.
        — Это мне на пятьдесят лет генерал Шаламов подарил. — Немец не скрывал гордости. — Немецкий пистолет. Таких в России несколько штук.
        Арсений узнал легендарного боевого генерала. Внутри ёкнуло — такой подарок из таких рук стоил многого. Но продолжал жевать, делая вид, что всё происходящее интересует его куда меньше, чем утренний завтрак.
        Немец покосился с лёгким недовольством — явно ожидая другой реакции.
        Журналист прожевал и спросил как ни в чём не бывало:
        — Со Слимом познакомился?
        — С Александром Михайловичем — да. Пообщались. И не только с ним, как по мне, самый вменяемый и адекватный.
        — Это по сравнению с Фикальевым?
        — А что Фикальев? — Немец пожал плечами. — На прошлых выборах провёл блестящую кампанию. Завёл парламентское большинство «России Справедливой». Думаю, именно это качество и стало решающим фактором в назначении заместителем Губернатора и ответственным за выборы в округе.
        Лемнискатав допил кофе, поставил пустую кружку на стол.
        — Мне люди сказали, что Фикальев — твой человек. Что ты ему помогал в Лангепаске.
        — Кто тебе это сказал? — Немец выплюнул вопрос резко, с раздражением. Арсений не упустил этот момент.
        — Не важно. Важно знать, отплатит ли он тебе той же монетой. А в свете последних назначений от него чуть ли не напрямую зависят результаты. Если он будет против того или иного кандидата, вряд ли у того что-то получится. Административные барьеры, сам понимаешь.
        Он выдержал паузу.
        — У тебя-то самого как дела по выборам? Информация же подтвердилась, Хрюколов в составе «партии власти» идёт. А ты от кого? От «Родины»? От «России Справедливой»?
        — Самовыдвиженцем. — Он говорил спокойно, но впервые в голосе проступила рефлексия. — Как и раньше. Замеры и соцопросы показали: партиям сейчас никто не верит.
        — Как отреагировала Рой на твой компромат о Хрюколове? — журналист вглядывался в глаза. — На прошлой нашей встрече ты обещал всё слить. Но, как я понимаю, это не повлияло на выдвижение Хрюколова. И, исходя из этого, тебе же самому и навредило? Я правильно понял?
        Немец резко встал. Схватил со стола шашку, взмахнул, и через секунду кабинет наполнился свистом рассекаемого воздуха — резкие, колюще-рубящие движения, одно за другим. Минута, другая. Потом так же резко остановился, достал откуда-то ножны, вложил клинок и убрал в шкаф.
        — Ты понимаешь... — Он повернулся к Арсению, тяжело дыша. — Хрюколов создал секту пидарасов-педофилов. Под покровительством топ-менеджеров «Тюмень-Бритиш». На их деньги коррумпировал верхушку администрации и половину Думы Нижнехватовска. И если он изберётся в округ, эту заразу распространит на весь КМАО. И всё это под контролем англосаксов и Ми-6, которые его давно завербовали. Ты понимаешь?
        Вопрос был риторическим. Немец не ждал ответа. Но Лемнискатав всё-таки спокойно ответил.
        — Подожди, Саня. Ещё недавно ты мне говорил: «Если Хрюколов хоть на сантиметр приблизится к мандату — значит, я ничего не смыслю ни в выборах, ни в людях». И ещё фраза была: «Тогда надо сваливать из страны». А по последним раскладам, Хрюколов не только изберётся — он Думу возглавит на деньги «Тюмень-Бритиш». И при всём моём уважении, Саня, ты рядом с финансовыми возможностями этой конторы не стоял. А будет ли Хрюколов стучать Ми-6 — пусть другие органы разбираются. У них там свои многоходовки.
        Немец шагнул к нему и всем телом навис сверху.
        — Этот пидарас измарает весь округ. Этот садомит будет проповедовать и вербовать. А мы, государственники, ничем не можем этому помешать.
        Арсений отстранился, посмотрел снизу вверх — долгим, тяжёлым взглядом.
        — Ты что мне предлагаешь? Написать об этом на «Сановник.ру»?
        Вопрос повис в воздухе, и всё вставало на свои места.
        Утренний звонок, вырвавший из сна. Шашка: ею Немец рубил воздух, показывая не столько мастерство, сколько норов. Генерал с пистолетом на экране — намёк на связи, на вес, на то, с кем он на короткой ноге. Нависание над столом, когда он пытался продавить взглядом. Давление, начавшееся задолго до того, как Арсений переступил порог этого кабинета.
        Весь этот спектакль — точнее, его кульминация — проявился в вопросе, который Арсений сам и задал.
        — Но, Александр, от тебя — только слова, — журналист говорил тихо, но каждое слово падало, как камень в воду. — Обвинить Хрюколова в пидарастии — это одно. Сейчас это вообще может быть оценено как новый тренд и либеральное веяние. Но педофилия... — Он умолк. — Это, я тебе скажу, особо тяжкое преступление. Здесь не только иски о поруганной чести. Здесь клевета — а это уже уголовное обвинение. Ты осознаёшь это?
        Немец резко отстранился, отошёл, плюхнулся в своё рабочее кресло. Отпил чаю.
        — Деньги есть, и ты знаешь. — Речь звучала теперь ровно, словно вспышки не случалось. — И доказательства будут. Мои люди привезли из Москвы трёх активных... боевых… пидаров. Один бармен, другой графоман, и еще официант. Им сняли жильё, устроили на работу. Скоро будут результаты. Как на рыбалке: сначала подкормка, потом жирный червяк, затем подсечка. Всё у тебя будет. Надо только будет оперативно опубликовать.
        Арсений мотнул головой, принимая правила.
        — Будут материалы и факты — я согласен. Но и ты помоги мне с моими интересами по выборам. Я так понял, в твоей компании политтехнологи при делах. Но ты же идёшь не один. Я знаю, у тебя в городе двадцать кандидатов и пять в округ. Дай им команду — пусть наймут меня. Обозначат объём работы, я скажу гонорары. Мне не только их деньги нужны. При хорошем раскладе — политический капитал и отношения.
        Немец встал, прошёлся по кабинету, раздвинул шторы. В комнату ударил дневной свет.
        — Я подумаю. — Он обернулся. — А ты сегодня можешь встретиться с одним парнем? Воспитанник детского дома «Голубок». Он тебе кое-что расскажет — потом для материалов используешь.
        — У меня сегодня несколько встреч. Депутаты, общественники, день плотный. В чём суть?
        — Там как раз о городских педофилах всё узнаешь. — Он прошёл вдоль стола. — Телефон тебе скинут. С ним переговорили, будет ждать твоего звонка. Сам проявил инициативу.
        Он открыл дверь, в проёме тут же возник охранник.
        — Принеси ещё чай. — Обратился к журналисту: — Ты что-нибудь хочешь?
        — Давай ещё кофе и десерт. А то делами грузишь, а выхлопа с тебя — ни товара, ни навара.
        — Будет тебе и товар, и навар. — Усмехнулся, но глаза оставались холодными.
        Журналист поймал момент и снова уставился ему в глаза. — Так ты мне расскажешь о Фикальеве? А то всё в одни ворота. Мне не хочется слухами жить и по ним мнение лепить. Ты меня правильно пойми: мне с ним работу налаживать, и я обязан понимать — как.
        Немец снова сел в кресло, облокотился грудью на стол, сложив руки.
        — Он подо мной ходил в 90-х. С руки кормился. В криминал жёстко залез со своими пацанами, еле-еле, через московских адвокатов, удалось условным сроком отмазать…
        Он сдержанно проглотил слова.
        — Я тебе прямо скажу: по характеру он обычный сутенёр. Бабский угодник, ни одной юбки не пропускал, на этом и карьеру строил. В основном шлюхами торговал. Но бабы у него — странное дело — все с удовольствием работали.
        Немец еле слышно усмехнулся.
        — Я ему помог в депутаты избраться. Он, как только в Думе обжился и оперился, про меня забывать стал, а на второй срок когда зашёл — меня даже с днём рождения по телефону не поздравил. Сейчас даже не знаю, что от него ждать. Хорошо хоть пока трубку берёт и помочь на выборах пообещал.
        Арсений допил кофе, доел десерт, пора было заканчивать: дальше Немец не пойдёт. Фикальев — закрытая тема. Слишком дорожил он этим ресурсом, чтобы рисковать, посвящая журналиста в детали.
        — Ты когда прилетишь из Москвы? — Он встал.
        — Завтра после обеда буду в офисе.
        — Тогда я ещё на денёк останусь, в городе поработаю. По результатам вечером встретимся.
        — Обязательно позвони по тому номеру. Встреться. И завтра эту тему обсудим.
        — Договорились.
        Пожали руки. Журналист вышел.


        Глава 10. Александр Анатольевич Немец — Часть 3. «Трон для педофила» 


        Забрав телефон с полки и включив, Арсений отметил несколько пропущенных звонков и SMS. Изучать их на месте не стал — сунул в карман, сел в машину и выехал за ворота.
        Обедать решил у старинного друга детства. Тот держал ресторан в центре — место, где Арсения всегда ждали, где можно выдохнуть, собраться с мыслями и выстроить план встреч на сегодня и завтра.
        Спустившись в зал японской кухни, Арсений попал в полумрак и приглушённую музыку — здесь он спрятался от утреннего шума и чужих голосов. Устроившись в кабинке и сделав заказ, в ожидании пролистал звонки и сообщения. Ждал вестей от нескольких источников, но главное — от Слима. Аналитическая справка по фонду «Будущим потомкам» должна вызвать именно ту реакцию, на которую он и рассчитывал.
        Сигнал пришёл.
        Одна из SMS — от Слима, со свежей ссылкой.
        Официантка принесла заказ, поставила тарелку, но Арсений даже не взглянул. Отодвинув еду в сторону, открыл MacBook и вошёл в закрытый файлообменник.
        Письмо от Слима короткое, по сути лаконичное: «Ваша информация изучена и принята в работу. Не затягивайте с публикацией. В материалы по Хомич добавьте интересы «Председателя». Встретьтесь с заместителем Попина — Шаптуновым. Он передаст документы. Не откладывайте обработку».
        Арсений перечитал, закрыл письмо. Открыл админку «Сановника», навёл курсор на заранее выставленную публикацию в двух частях.
        Щелчок — и статьи появились на титульной странице «Сановник.ру».
        «Фонд «Будущим потомкам»: как боль одного человека стала болезнью целого поколения». Часть 1 и Часть 2.
        Он резко захлопнул крышку ноутбука, отодвинул к стене и принялся за остывший обед.
        Шторы кабинки раздвинулись. На пороге появился Константин с подносом, уставленным чашками, чайником и конфетами. Поставив его на стол, он обнялся с Арсением. Крепко, по-братски, без лишних слов.
        Константин сел напротив, разлил чай, тёмный, пахучий, с травяным настоем, от которого шёл пар и уют.
        — Травы жена лично собирала, — сказал он как бы между прочим. — Авторский сбор.
        Арсений кивнул. Он знал, как работает напиток: снимает усталость, проясняет голову, возвращает телу лёгкость. Именно то, что сейчас необходимо.
        — Надолго к нам? — спросил Костя.
        — Запланировал поработать сегодня и завтра. И попросить тебя, по нашей традиции, оставить эту кабинку для меня. И официантам скажи — будут подходить люди, пусть провожают ко мне.
        — Договорились. Всё как обычно, без лишнего навязчивого сервиса. Камеры выключу, глушилку тебе сейчас принесут. Так что полную конфиденциальность гарантирую. Обслуживать тебя и твоих гостей будет Наташа. Ты её знаешь, сегодня её смена.
        — Отлично, большое спасибо, мой друг.
        — Да не за что. — Костя встал из-за стола. — Я пока тебя покину, людей сам видишь — много. Интернет хороший?
        Арсений показал большой палец. Костя вышел.
        Конфиденциальность в работе Арсения обусловлена не прихотью, а условием выживания. Не столько для себя — для тех, кто садился напротив и становился источником. Люди должны знать: их не запишут и не подставят.
        Глушилка делала своё дело — блокировала запись на любых носителях намертво. В этом пространстве Арсений мог говорить свободно, провоцировать на откровенность, не оглядываясь. А если собеседник всё же пытался записать разговор, после встречи он получал лишь информационный шум. Ни слова, ни голоса, ничего.
        Арсений пролистал память телефона и в пропущенных SMS увидел номер с подписью: «Сергей Кондаков, детский дом «Голубок». Просьбу Немца не стоило игнорировать — информация могла оказаться сенсационной.
        Набрал номер. Ответили сразу.
        — Здравствуйте, Сергей. Меня зовут Арсений Васильевич. Мне сказали, что у вас есть для меня информация.
        — Да. Сказали, что вы позвоните. Я ждал.
        — Вы можете подъехать в ресторан «Японская кухня»? Я буду здесь вас ждать.
        — Через сорок минут буду.      
        Разговор прервался. Арсений отложил телефон и подвинул к себе ноутбук, открыв «Сановник.ру».
        Интернет взорвался.
        Журналист ожидал чего-то подобного, но не думал, что так быстро. Комментарии сыпались один за другим, обновляя страницу каждую минуту. Люди не просто читали — они кричали: текстом, капслоком, знаками вопроса и восклицания — их будто душило.
        «Копдырева в тюрьму!»
        «Патриархов ответит?»
        «Где наши деньги, сволочи?!»
        «У меня двое детей, я им ничего не оставлю, потому что вы всё украли».
        Одни писали сбивчиво, с ошибками, захлёбываясь гневом. Другие — сухо, по фактам, перечисляя цифры и даты. Но всех объединяло одно: ярость на власть, обокравшую их, на систему, десятилетиями делавшую вид, что так и надо, и — странное дело — на Патриархова, чья фамилия в статьях даже не упоминалась.
        Арсений смотрел на экран — и чувствовал, как ярость проникает внутрь. Чужая боль становилась своей. Чужой гнев превращался в топливо. В голове рождались слова, абзацы, третья и четвёртая части.
        Согласование от Слима получено. Общественный резонанс пошёл. Негатив на Патриархова и администрацию нарастал, и то — только первые публикации. А что будет, когда вскроются аферы в страховой компании «Агория»? Когда они узнают, как десятилетиями обворовывали окружные предприятия — и теперь люди теряют работу? Арсений понимал, что это только начало.
        — Арсений Васильевич? — прозвучал сиплый, больной голос. Таким голосом говорят те, кто привык молчать и только изредка выдавливать из себя слова.
        Шторы раздвинулись, и в проёме появился парень. Сильно худой, сутулый, среднего роста, но казался ниже — плечи сведены вперёд, будто всю жизнь нёс на себе что-то невидимое и неподъёмное.
        Арсений поднял взгляд и на секунду замер.
        Лицо было бледным, вытянутым и сплошь покрыто угрями. Они лезли друг на друга, крупные, розовые, воспалённые. Некоторые созрели до белых головок, наполненных гноем и вот-вот лопнут. Другие только набухали, красными буграми проступая под тонкой, больной кожей.
        Глаза запали глубоко, словно вдавленные внутрь чьей-то тяжёлой рукой. Под ними — огромные синюшные круги, лиловые, почти чёрные у самых век, переходящие в жёлто-зелёный к скулам. Губы обветренные, потрескавшиеся, с воспалёнными заедами по углам. Каждое движение рта должно причинять боль, но парень, кажется, уже привык.
        Волосы грязные, цвета выцветшей пшеницы, свалявшиеся в неопрятные, сальные пряди. Они торчали в разные стороны — явное свидетельство того, что расчёсываются исключительно пальцами и то не всегда. На подбородке — жидкие, неравномерные пучки волос, которые нельзя назвать бородой. Скорее, попытка, брошенная на полпути, когда перестаёшь верить, что из затеи что-то выйдет.
        Журналист смотрел и не мог отвести взгляд. Сколько ему, двадцать? Двадцать два? Не больше. Но выглядел на пятьдесят. Болезнь, голод, страх — пропитали каждую клетку, сделав стариком.
        Одежда довершала картину. Дешёвая мятная куртка, потерявшая форму. Джинсы, не знавшие стирки. Кроссовки с отходящей подошвой. Запах дешёвого дезодоранта добавлял тошнотворную ноту.
        Парень стоял в проёме, не решаясь войти, и смотрел на Арсения с надеждой и страхом одновременно.
        — Проходи, садись, — Арсений указал на место напротив. — Может, хочешь поесть? Вот меню.
        Он протянул папку. Тот взял, но не открыл — просто держал в руках, точно не зная, что с ней делать.
        — Да, я бы перекусил, — ответил он наконец, снимая куртку и осторожно, словно боясь занять слишком много места, присел на краешек дивана.
        — Заказывайте что хотите. Я угощаю. Не стесняйся.
        Подошла официантка. Сергей сделал заказ — быстро, почти не глядя в меню, выбрав самое дешёвое. Официантка удалилась, и пространство погрузилось в тишину, которую Арсений решил не затягивать.
        — Сергей, я журналист. — Арсений говорил негромко, но каждое слово ложилось ровно, без нажима. — Занимаюсь расследованиями. Люди, о ком я пишу, — те, кто сидит в кабинетах, распределяет бюджеты, решает судьбы. Разные ветви власти: администрация, Дума, бизнес, силовики.
        Он замолчал, давая привыкнуть к своему голосу, к обстановке, самому факту этого разговора.
        — Немец сказал, что у вас есть информация для моего расследования. Я не знаю, что именно он вам говорил, но если вы готовы — я готов слушать. Всё, что скажете, останется между нами. Насколько это возможно. Как я понял, речь пойдёт о педофилии среди высших должностных лиц администрации и Думы Нижнехватовска, а также бизнесменов из нефтяной компании «Тюмень-Бритиш». И в этих деяниях, как мне сказали, каким-то образом задействован детский дом «Голубок».
        Кондаков молчал, глядя в стол.
        — Если можно, рассказывайте всё. Подробно. С деталями. И — обязательно — с фактами, которые можно будет проверить.
        Арсений посмотрел в глаза. Тот вздрогнул и сразу отвёл взгляд. Но через секунду заговорил.
        — Меня мать бросила, когда мне было десять. Просто ушла из дома и пропала. Отца я не знаю. Соседи привели меня в детский дом «Голубок». С того времени и до восемнадцати там жил.
        Говорил Сергей тихо, монотонно, точно читал вслух чужую, много раз пересказанную историю.
        — Нас там было около семидесяти детей. Несколько возрастных групп. Мальчики и девочки жили отдельно.
        Сделал паузу, собираясь с мыслями.
        — Рассказывать, что у нас голодное детство, врать не стану. Кормили нас хорошо, одевали хоть и по казённому, но далеко не хуже других. Да, имела место дедовщина. Старшие парни били младших, но без злости, старались синяков не оставлять, чтобы воспитатели не заметили, да в карточку не записали. Всегда присутствовали разговоры, убеждения, психологи.
        Поднял глаза, и в них впервые мелькнуло что-то живое.
        — Психологи у нас стояли во главе. Их слушали все — воспитатели и учителя. Действовала своя шкала наказаний. Если ты хулиганил или плохо учился, тебя наказывали: полы мыть, туалеты драить. Даже тюрьма своя — кладовка, куда запирали особо накосячивших. Но самое страшное наказание оставалось другим — запрет на выездные выходные.
        Арсений замер, боясь спугнуть.
        — Этого боялись все. Мальчики и девочки. После тринадцати-четырнадцати лет.
        Снова замолчал. Официантка принесла заказ, поставила блюда. Он скользнул взглядом по тарелке, но не притронулся.
        — В пятницу в детдом приезжал микроавтобус с сопровождающими. Они выбирали детей, в среднем десять-пятнадцать за раз, и увозили на базу отдыха «Нефтяник». Это служило основным местом. Там детей делили на группы, по три-пять человек, и снова развозили. Но нашлись и такие, кого увозили поодиночке.
        — Куда развозили? — тихо спросил Арсений.
        — По частным баням. По гостиницам. Но основным и постоянным местом оставался «Нефтяник». Там была главная баня с большим залом, и чаще всего всё происходило именно там.
        Теперь он говорил быстрее, словно боялся не успеть.
        — Выглядело это... как в кино. Как декорации к историческому фильму про Древний Рим. Баня огромная: колонны, мрамор, пальмы в кадках — настоящие, высокие, до потолка. Несколько отдельных комнат с низкими диванами. В центре зала — большой стол, ломящийся от еды и фруктов. А во главе, на возвышении, стоял высокий позолоченный трон с бархатной красной подушкой. Все мужчины в одних простынях, на головах — золотые лавровые венки. Как патриции на пиру. Возлежали на диванах, пили вино, разговаривали вполголоса. Играла живая арфа.
        Выдавил горькую усмешку, не произнеся ни слова.
        — Потом свет приглушали, музыка менялась, и начинались ритуалы — они называли это играми. В зал заводили голых мальчиков, иногда и девочек. Выстраивали вдоль стены или рассаживали на низких скамьях, и мужчины подходили к каждому. Медленно, с чувством, с расстановкой. Как в дорогом магазине выбирают товар.
        Сергей осмелился посмотреть на Арсения. В глазах не было ненависти — только выжженная горечь.
        — Некоторые ходили в венецианских полумасках с прорезями для глаз — чтобы сохранить иллюзию анонимности. Но иллюзию, не больше. Потому что находились и те, кого мы знали, кого часто видели по телевизору. Кто выступал с трибун, давал интервью о заботе о детях и будущем округа. Никто по-настоящему не прятался — все уверовали: это никогда не выйдет наружу.
        — Хрюколов? — перебил Арсений, хотя уже знал ответ.
        — Он всегда сидел на троне. Всегда открывал празднество.
        Сергей молча облизал губы. Руки дрожали. Арсений не торопил.
        — Нельзя сказать, что нас насиловали, — голос стал глуше, как если бы говорил из глубокого колодца. — С нами работали.
        Он прервался, и в молчании уместились годы.
        — Психологи нас обрабатывали — не раз, не два. Год за годом. Объясняли, убеждали, втирались в доверие, становясь самыми близкими и родными. А потом... потом это уже не казалось чем-то чужим или плохим.
        Усмехнулся — печально, беззвучно.
        — И всё было... по согласию. Понимаете? Каждый из нас знал: если согласишься — у тебя появится личный счёт, оформленный на психологов. И все, с кем ты...
        Он запнулся, голос дрогнул, лицо на мгновение исказила судорога.
        — Трахался, перечисляли туда деньги. Регулярно, без задержек, как зарплату. Все дети мечтали попасть на эти выезды. Оттуда привозили дорогие подарки: телефоны, ноутбуки, брендовую одежду. Можно было улететь на частном самолёте в Москву, в другие города. Те, кто летал, после восемнадцати имели возможность уехать за границу. Им оплачивали институт. У них появлялось будущее.
        Поднял глаза на Арсения и снова провёл языком по сухим губам.
        — Вот... если кратко.
        Журналист молчал. Смотрел на парня, и в голове роились тысячи вопросов. С чего начать? Где та ниточка, за которую можно потянуть? Как не спугнуть, не сломать, не дать ему захлопнуться снова?
        — Вы давайте сначала покушайте, — Арсений подвинул к нему тарелку с супом. — А то у тебя всё остыло. Потом продолжим.
        Подвинул и хлебницу. Тот взял ложку, зачерпнул, отправил в рот — в ту же секунду голод заставил наброситься на еду. Ел быстро, почти не жуя, словно боялся, что отнимут.
        Арсений раскрыл ежедневник, но рука остановилась, не коснувшись бумаги. Слишком много всего. Слишком чудовищно. Информация давила, не желая выстраиваться в ряды.
        «Стоп. Выдохнуть. Сначала — порядок».
        Закрыл глаза на секунду. Открыл. Вопросы начали медленно складываться. Взял ручку и стал записывать. Коротко, сухо, только суть.
        Сергей ел молча, быстро не останавливаясь. Арсений не поднимал голову от ежедневника, но краем сознания фиксировал каждое его движение. Ложка звякнула о дно тарелки.
        — Спасибо, — негромко произнёс он, отодвигая пустую тарелку.


                Глава 10. Александр Анатольевич Немец — Часть 3.
                «Трон для педофила» продолжение…


        Арсений поднял голову, встретился с ним взглядом — и вдруг понял: перед ним уже не тот испуганный парень, вошедший полчаса назад. Вкусная пища сделала своё дело. Глаза стали чуть спокойнее, плечи — чуть ровнее.
        — Ты готов? — спросил журналист.
        Тот кивнул.
        — Тогда давай по порядку. Я буду записывать, ты — рассказывать. Не торопись. Если устанешь — скажешь, сделаем передышку.
        Журналист перевернул страницу ежедневника, поставил число и посмотрел на собеседника.
        — Начнём с самого начала. С того дня, когда ты впервые узнал, что существуют эти выезды?
        Он провёл ладонью по рту и задумался. Потом заговорил — не громко, но без прежней монотонности. Голос окреп, точно вместе с едой вошла решимость.
        — Мне исполнилось тринадцать, и меня перевели в старшую группу, где жили мальчики до восемнадцати лет. На выходные большая половина детей из нашей спальни уезжала, а когда возвращались, привозили подарки, обменивались друг с другом, делились впечатлениями: кто куда ездил или летал и сколько получил. У них имелось всё, а у меня — ничего. Те, кто не ездил, завидовали. Если выезжал — появлялся статус. Ты становился кем-то, если тебя брали.
        Он горько усмехнулся.
        — Я сначала не понимал. Думал, просто поездки, подарки. А потом один парень, постарше, рассказал... что там на самом деле. Испугался и решил, что никогда не поеду.
        Арсений записывал, не поднимая головы.
        — И что изменилось?
        Лицо Сергея скривилось в мрачной гримасе.
        — Психологи. Приходили ко мне каждую неделю по понедельникам. Раз за разом. Говорили, что всё нормально, куплю телефон и одежду. Если соглашусь, будут личные деньги, а старшие ребята будут уважать. Появится будущее. А если с кем-то подружусь, то могут усыновить и увезти за границу.
        Он поднял серые глаза на Арсения. В них отсутствовали эмоции — только выжженная правда.
        — Я согласился попробовать. Думал, ненадолго. Убеждали, что обязательно справлюсь. А потом... потом это стало просто частью жизни. Как школа или еда.
        Арсений молчал, давая выговориться.
        — Первый раз, когда повезли на «Нефтяник», не знал, чего ждать. Думал, будет страшно. А было... как в кино: красиво, музыка, запахи. И ко мне подошёл один, представился как Мирон Ласкович. Потом увидел его по телевизору — депутат Клесман. Тот часто говорил о детях и будущем, не забывая о морали.
        Рассмеялся — коротко, хрипло, а потом резко замолчал. В кабинке стало тихо — только где-то в глубине ресторана играла приглушённая музыка и звенела посуда.
        — Он у меня стал первым. Потом появилось много разных: по одному и группами. Правда, я никуда не летал. Не повезло. Когда закончил одиннадцать классов, Клесман помог. Через администрацию — сначала квартиру дали в аренду, а потом и в собственность оформили. Лично занимался. Я на него зла не держу. Вся ненависть — на депутата по фамилии Нум. Первый, кто угостил наркотиками. Подсадил. А потом пользовал, приглашая своих друзей из «Тюмень-Бритиш». Именно через них я и сейчас покупаю, уже пять лет.
        Шторы раздвинулись. Вошла официантка. Арсений посмотрел на него.
        — Ещё что-то закажешь?
        Собеседник замялся, глянул на пустые тарелки.
        — А можно пива?
        — Конечно. — Арсений подтвердил заказ и попросил ещё Костиного чаю.
        Официантка исчезла. Через пару минут на стол поставили большую кружку с густой шапкой пены. Он схватил кружку обеими руками и жадно припал к ней.
        Арсений ждал. Не торопил, давая напиться.
        Когда тот поставил кружку и вытер губы тыльной стороной ладони, журналист заговорил. Голос спокойный, ровный — но в нём уже звучал металл следователя.
        — Сергей. Кого ты можешь назвать по фамилиям из тех, кто участвовал в вывозе детей из детдома? И ещё. Кого из бывших воспитанников «Голубка» можешь порекомендовать? С кем я могу поговорить? Кто сейчас подтвердит твои слова?
        Он резко поднял голову, глаза расширились.
        — И самое главное. Доказательства. Чем подтвердишь то, что только что рассказал?
        Арсений отложил ручку и пронизывающе посмотрел на него.
        — У меня есть много фотографий, где я на разных мероприятиях с Клесманом. Есть Лариса — она тоже из нашего детдома, наркоманка, сейчас лечится. Остальные разъехались, в городе никого нет. Но вы можете сами посмотреть в выходные за «Голубком»... — заикаясь, зачастил и снова схватил кружку.
        — Когда можешь показать фото?
        — Да прямо сейчас. Я недалеко отсюда живу, могу принести. Вы долго будете здесь?
        — Да, я буду допоздна. Буду тебя ждать.
        — Договорились. Я очень быстро.
        Резко встал, схватил куртку и быстро удалился.
        То, как резко исчез Кондаков, заставило Арсения сильно засомневаться. В их будущей встрече — или встречах? У него был большой опыт общения с самыми разными людьми. Годы журналистских расследований, сотни интервью — с чиновниками, бизнесменами, жертвами, преступниками.
        Давно научился чувствовать собеседников. Не читать мысли — нет. Но улавливать то, что остаётся за словами: паузы, взгляды, жесты, дрожь в голосе. И сейчас, оставшись один в полумраке, прокручивал в голове каждую секунду их разговора.
        Кондаков говорил искренне. В этом Арсений не сомневался. Слишком много боли, чересчур много деталей — и то, что невозможно сыграть. Но...
        Журналист знал, на что способны наркоманы за дозу. Понимал, насколько хорошими актёрами они могут быть, когда нужно разжалобить, вызвать доверие, получить своё. Видел, как ломается психика, как правда и ложь переплетаются в один клубок — распутать его без риска порвать всё невозможно.
        Лемнискатав откинулся на спинку дивана, посмотрел на пустую кружку Кондакова. На свой ежедневник с вопросами без ответов.
        Вернётся? Арсений не знал. Но одно точно: если вернётся и принесёт фотографии — это будет первый реальный шаг, ниточка, за которую возможно потянуть. Доказательство, достойное лечь на стол.
        А если нет? Значит, ошибся или разыграли. И тогда за всем спектаклем стоял Немец, легко способный срежиссировать всё: подослать наркомана и разыграть комедию. Проверить журналиста на вшивость, подбросив жареные сенсационные факты. Слишком удобно, и главное — вовремя. Перед самыми выборами.
        Он прокрутил в голове список действующих лиц.
        Хрюколов — прямой оппонент Немца по избирательному округу. Клесман — идёт на выборы главы Нижнехватовска и конкурент его ставленника. Нум — окружной депутат, педофил, наркобарон, посредник с топ-менеджментом «Тюмень-Бритиш» — ещё один противник его команды на выборах.
        Арсений усмехнулся. Гриша бы сказал: «На тоненького, Сеня. На тоненького».
        Но нужно дорабатывать день, не теряя надежды на то, что сомнения — всего лишь сомнения, а не приговор. Он позвал официантку, попросил убрать посуду. Впереди ещё несколько встреч на сегодня, а завтра вечером — итоговый разговор с Немцем. Сделал несколько звонков.
        Все встречи, запланированные заранее, так или иначе касались предстоящих выборов. В основном — с представителями оппозиционных партий. Им нужна реальная поддержка, и взамен они охотно делились информацией на своих оппонентов — тех, кто шёл от власти.
        Арсений дотошно вникал в политическую кухню Нижнехватовска. Предвыборные расклады перед майскими праймериз — то самое время, когда компромат льётся рекой. С обеих сторон. Именно сейчас можно собрать максимум информации почти на каждого кандидата. А потом после выборов в спокойной обстановке собирать этот пазл: кусок за куском, имя за именем. Пока вся картина не ляжет на стол. Участники становились героями его расследований.
        Прошла одна встреча. За ней — вторая. Когда последний посетитель вышел, за штору заглянул Костя.
        — Ну как день прошёл?
        — Спасибо за всё, братишка. Отработал по полной. Завтра ещё рывок — и домой. А сейчас в гостиницу и спать. Если время будет, заскочу. Договорились?
        — Завтра жду на обед.
        Они обнялись, и Арсений вышел.

       
         Глава 10. Александр Анатольевич Немец — Часть 4. «Исповедь депутата»


        Ранний подъём. Психологический поединок с Немцем — каждый жест либо оружие, либо ловушка. Час исповеди с Сергеем: театр одного актёра, после которого не знаешь, верить или послать. Потом — соискатели мандатов. Они тянулись бесконечной вереницей, каждый норовил сбросить компромат на конкурента, лишь бы стать «своим». И всё это предстояло перепроверять неделями, а то и месяцами.
        К ночи едва дополз до гостиницы.
        Контрастный душ — ледяной, обжигающий, смывающий не только усталость, но и всё, что налипло за день: ворох чужих голосов, размытые очертания лиц, стёртые фамилии и цифры — как ластик прошёлся по листу бумаги.
        Телевизор работал только для фона. На экране мелькала какая-то передача, но лица уже не задерживались в сознании. Отключив телефон, успел лишь подумать:
        Безумный... безумный день.
        С этими словами Арсений провалился в сон.
        Глаза открыл ближе к обеду. Потянувшись на широкой кровати, позвонил на ресепшн, попросил двойной эспрессо и завтрак в номер. И пошёл умываться. Позавтракав, включил телефон — посыпались SMS. Самым настойчивым оказался Немец.
        Арсений набрал. На той стороне ответили сразу.
        — Привет. Ну ты поспать. Я уже в городе, давай срочно заезжай ко мне, есть дело. Да, ещё: у тебя видеокамера с собой?
        — Да.
        — Всё, бери с собой и срочно приезжай. — Немец отключился, не дожидаясь ответа.
        С Немцем нужно закрыть вопрос по Сергею — и чем быстрее, тем лучше: ведь вчера тот так и не появился. А интрига с видеокамерой подхлестнула интерес.
        Зайдя в кабинет Немца, Арсений увидел знакомого — депутата Нижнехватовской Думы Валентина Никандова, с которым не раз брал интервью. Тот, как всегда, выглядел безупречно: свежевыбрит, костюм от кутюр, белая рубашка, красный галстук. От него исходил аромат дорогого парфюма.
        Немец показал рукой на стул напротив Никандова. Арсений сел.
        — Вы же знакомы? — спросил он, обращаясь к Никандову.
        — Да, конечно. Арсений обо мне писал несколько раз.
        — Ну тогда идите в бильярдную. Арсений, запиши всё, что Валентин скажет. Потом пообедаем — решим, что будем делать со всем этим.
        Арсений с Никандовым прошли в соседнюю комнату — просторную, обставленную с той же основательной роскошью, что и весь кабинет. В центре, будто музейный экспонат, стоял бильярдный стол — но по потёртостям сукна чувствовалось, что им пользуются регулярно. Вдоль стен — кожаные диваны, напротив — небольшая кинозона с мягкими креслами.
        У окна примостился круглый стол, окружённый несколькими деревянными стульями. Арсений отодвинул один из них, положил на стол ежедневник, а рядом установил видеокамеру и включил запись. Никандов сел напротив, поправил галстук и посмотрел в глаза журналиста. Говорил он негромко, но твёрдо — каждое слово ложилось как кирпич в стену обвинения.
        — Уже записываешь?
        — Да.
        — Александр Анатольевич попросил дать тебе информацию. О секте педофилов, а также гомосексуалистов, которые занимают самые высокие посты в нашем городе.
        Он выпрямился и молча посмотрел на Арсения, давая тому время осмыслить слова.
        — Я расскажу всё. Подробно, с деталями. Потому что решил разрушить эту систему. Когда-то я дал слабину — согласился играть по их правилам. Но этому пришёл конец.
        Никандов сцепил пальцы в замок, положил руки на стол.
        — Главное условие: строго конфиденциально. Только для тебя. Я понимаю, что ты будешь записывать. И я не против. Если на тебя подадут в суд, ты сможешь предъявить запись как первоисточник. Это твоя страховка. Но пока суда нет — моей фамилии нигде быть не должно.
        — Договорились. Меня это полностью устраивает.
        Никандов выдохнул, точно сбрасывая последний груз.
        — Тогда начнём.
        Он поправил манжеты, взглянул на включённую камеру и заговорил — спокойно, как на допросе, но без страха.
        — Наш мэр — Хрюколов. На деньги и под крышей градообразующей компании «Тюмень-Бритиш» создал тоталитарную секту. Вход в неё — только для мужчин нетрадиционной ориентации. Но это не главное.
        Никандов подался вперёд, и голос стал тише, жёстче.
        — Все, кто занимает высокие посты в администрации и Думе города: заместители, руководители и начальники — почти все были сознательно втянуты в педофилию. Председатель Клесман и несколько депутатов — тоже в этом кругу.
        Это система. Их замазали специально. Чтобы создать круговую поруку по выкачиванию бюджетных средств, принимать неликвидные активы нефтяной компании на баланс города и выстроить тотальный коррупционный механизм, замешанный на уголовщине.
        Понимаешь? Люди не просто воруют. Воруют так, чтобы обратной дороги не было. Каждый из секты понимает: если хоть раз откроет рот — не просто опорочат, а посадят не за взятку, а за педофилию. А на зоне судьба педофилов ещё страшнее, чем смерть. Вот бетон, на котором стоит система Хрюколова.
        Никандов говорил долго и спокойно, но в голосе чувствовалась горечь человека, который видел это своими глазами, или даже пережил. Арсений не перебивал, а видеокамера продолжала записывать — красный огонёк на корпусе горел ровно, без единого моргания.
        — Все процессы по втягиванию молодых специалистов в секту происходят, на первый взгляд, безобидно. Сначала просто приглашают на мужской корпоратив. Обычная пьянка, ничего особенного. Там накачивают спиртным — или, в редких случаях, подсыпают наркотики. Человек теряет контроль. Его привозят в баню. И там, как бы невзначай, рядом начинают совокупляться мужчины. Он видит это — спьяну, в дыму, в полумраке. А потом к нему подходят и объясняют: «Хочешь должность? — называют конкретную — присоединяйся».
        Никандов замолчал, взял со стола бутылку с водой, с усилием открутил крышку, сделал несколько жадных глотков, поставил бутылку обратно и вытер губы тыльной стороной ладони.
        — Если отказывается — его тихо задвигают. Создают условия, чтобы сам уволился. А всё происходящее списывают на пьянку, которую никто не помнит. Ни доказательств, ни свидетелей. Если соглашается — получает должность. Начинает работать, ходит на «банные корпоративы», считает, что всё под контролем. Но когда приходит время встраиваться в коррупционную схему, его привозят на базу отдыха «Нефтяник». Там проходит ритуал приобщения.
        Он покачал головой и встретился взглядом с Арсением. Во взгляде — ни страха, ни сомнения.
        — После этого выхода нет.
        Он замолчал.
        Арсений слушал очень внимательно, почти не делая пометок — смыслы ложились в голову сами, без записей. Никандов говорил, и с каждым словом он всё отчётливее узнавал вчерашнюю исповедь. Информация практически не отличается: всё совпадает — от фактов до схем и имён. Разница только в том, кто сидит напротив.
        Вчера — опустившийся наркоман, бомж, которому никто бы не поверил. Сегодня — депутат городской Думы. Богатый, самодостаточный, в дорогом костюме, с идеальным маникюром и безупречной дикцией. Человек, кому есть что терять. Делая эти заявления, он идёт на колоссальный риск.
        Арсений почувствовал, как внутри что-то переключилось.
        Сомнения, терзавшие после вчерашнего разговора, таяли. Быстро. С каждым словом Никандова. Сергей не мог врать — совпадение слишком точное.
        Он поднял взгляд на собеседника и вдруг понял: этот человек не просто свидетель. Он — бомба. И сейчас только что взорвалась у него в руках.
        Журналист задавал массу уточняющих вопросов. Не просто слушал — препарировал каждую деталь, проверял на прочность, искал слабые места. Но их не нашёл. Никандов излагал всё детально, сохраняя невозмутимость, плавно жестикулируя руками. Как человек, давно решившийся и теперь просто ставящий точку.
        Камера не выключалась ни на секунду. Когда последний вопрос задан и всё, что можно вытащить, лежало на плёнке, журналист молча нажал кнопку и прекратил запись.
        Ни слова, ни прощания. Бесшумно встал, поправил пиджак и вышел из бильярдной. У двери остановился на секунду, бросил взгляд на охранника Немца:
        — Скажи, я жду на улице. Здесь душно.
        И вышел.
        На улице Лемнискатав остался один. Кедры стояли безучастно — высокие и равнодушные. Им нет дела до того, что случилось в нескольких метрах. Для них — просто день. Для Арсения — день, после которого мир не будет прежним. Тот страшный груз, безжалостно сваленный Никандовым, теперь лежал на плечах журналиста, и с этим грузом предстояло жить дальше. От него не отмахнуться и не забыть. Почти невозможно сделать вид, что ничего не случилось. Он — здесь: в голове и в видеозаписи. В каждом имени, прозвучавшем за последний час.
        Арсений глубоко вдохнул влажный воздух, но лёгкие всё равно не наполнились. На плечо опустилась тяжёлая рука.
        Арсений вздрогнул от неожиданности.
        — Ну, что скажешь? — с ухмылкой спросил Немец.
        Арсений помолчал, собирая мысли.
        — Сказать, что я впечатлён, — ничего не сказать, — он потёр переносицу. — Но вчера наркоман Кондаков обещал мне фотографии свои с Клесманом принести. И пропал.
        Немец хмыкнул.
        — Его вчера менты возле подъезда взяли. Дебил назначил там стрелку с наркобарыгой — их вместе и приняли. Сейчас в СИЗО уже сидит.
        Арсений замер. Такого он не ожидал. Совпадение? Закономерность? Или чья-то рука, вовремя убравшая неудобного свидетеля?
        — Знаешь, Саня... — Арсений говорил медленно, будто нащупывая слова. — Что-то я не хочу есть. Я, наверное, сейчас домой в Нефтеград поеду. Слишком много информации за последние пару дней набрал. Как бы не подавиться.
        Немец не отводил взгляда. Смотрел в упор, и во взгляде читался не праздный интерес, а холодный, деловой расчёт.
        — Ты будешь об этом писать?
        Арсений спокойно встретил его зрительный толчок — без вызова, но и без готовности подчиниться.
        — Сейчас скину тебе запись. Если хочешь — отдай кому-нибудь другому, пусть напишут. А мне нужно очень хорошо подумать.
        Он сосредоточился, ощущая, как мысли складываются в единую картину, и слегка наклонил голову, как бы прислушиваясь к себе.
        — Я сейчас понимаю: все эти педерастические дела не могли быть не замечены федеральной службой безопасности. Они в этом процессе имеют свой гешефт. И, понимая это, я должен просчитать всё. Тем более — интересы новой власти и Рой.
        Немец молчал, слушая.
        — И больше тебе скажу. — Арсений понизил голос. — Педерастическое либеральное лобби сейчас у власти. И не это ли — новая доктрина государства?
        Он развёл руками.
        — Мне нужно очень хорошо подумать, Саня. Очень.
        Немец нахмурился, но в голосе не слышалось злости — только давящая настойчивость.
        — Ты подумай, конечно. Но с публикацией не затягивай. Ты хочешь, чтобы вот такая мразь, как Хрюколов, прошёл в округ? Ты понимаешь, что этого допустить нельзя?
        Арсений усмехнулся — горько, беззвучно.
        — Ужас я понимаю. Но и ты меня пойми.
        Он обвёл взглядом территорию: забор, охрану, маскировочные сети над деревьями.
        — Ты вон в броневике ездишь, с двумя машинами охраны. У тебя здесь неприступная цитадель — пятиметровый бетонный забор, сети в несколько слоёв, автоматчики по периметру. А что у меня?
        Он упёрся глазами в Немца.
        — Кроме врождённого бесстрашия и удачи — ничего. Ничего, Саня. Так что мне надо всё взвесить и принять для себя лично решение. А пока — не торопи меня.
        Он протянул руку.
        — Ладно. Пока.
        Немец молча пожал её, развернулся и пошёл в офис. Арсений направился к машине.
        Впереди — почти триста вёрст. А в дороге всякое могло случиться.


                Глава 11. Праймериз — Часть 1. «Партийный фильтр»


        Последний месяц выпал из жизни и календаря Арсения почти целиком — тридцать дней исчезли незаметно, спрессовавшись в один бесконечный марафон, где каждое мгновение становилось боем. Кофемашина в его кабинете поглощала электричества больше, чем некоторые редакционные помещения.
        Почти не покидал своего логова, погружённый в мысли, не замечая, как весна безжалостно вытравляла холод из ночей Нефтеграда, становившихся всё короче. А он всё сидел за MacBook, перебирая документы, вслушиваясь в голоса на записях, сводя цифры в таблицы. Время перестало существовать. Осталась только работа.
        Шестая часть о фонде «Будущим потомкам» ушла в сеть, следом — материалы по главе Нефтеградовского района Хомичу, написанные партнёром Шепило. Каждая публикация превращалась в эпицентр информационного взрыва. Под ними, как корневая система, разрастались форумы из комментариев, вытаскивая на свет всё больше участников воровства — чиновников, депутатов, силовиков из многих городов КМАО.
        За ничтожно короткое время «Сановник.ру» превратился в огромную информационную воронку, засасывающую очередные факты: крышевание бизнеса с отжимом активов, участие прокуратуры и судей в рейдерских захватах.
        Роль читателей эволюционировала: из потребителей — в генераторы контента. Слитые документы служили топливом для расследований Арсения. Каждое из них вздымало волну комментариев, которая оседала гигабайтами компромата. Процесс самозапускался, набирая критическую массу фактов.
        А параллельно, в тиши кабинетов, окружная власть во главе с Губернатором Рой и при прямом участии заместителя Фикальева судорожно готовилась к праймериз «Единого Отечества».
        Из федерального центра спустили директиву: провести предварительные выборы на территориях всей страны до единого дня голосования. Там, наверху, решили, что КМАО должен стать образцово-показательным регионом по обновлению элит. А обкатывать инициативу Генерального совета партии прибрал к рукам недавно назначенный Фикальев.
        Он выстраивал механизм под себя — жёстко, цинично, без сантиментов. Кандидатам внушалось: такова воля Губернатора. На деле же каждое решение и каждая фамилия в списках проходили строго только через него. Криминальный опыт, годами оттачивавший умение видеть слабые места и точки давления, теперь работал на партийную машину.
        К Фикальеву стекалась вся информация по кандидатам: списки от глав муниципалитетов, рекомендации от председателей местных дум, поручительные письма от финансовых группировок и московских лоббистов — как партийных, так и из бизнес-структур. Он не ограничивался подсчётом «подати», осевшей в общей кассе, — детально разбирал индивидуальные «спецпредложения» от политических «решал» для личного обогащения, сидя в самом центре паутины и формируя окончательные списки.
        Вся процедура формально называлась «партийным фильтром». Реально — фильтром служили деньги, личные интересы и амбиции финансовых лоббистов. Сумма взноса была общеизвестной: за место в городской Думе — миллион-два в зависимости от числа избирателей, за окружную — уже десять.
        Гениальная хитрость принадлежала Фикальеву: взнос не являлся юридически закреплённой гарантией победы, на деле лишь формальность — «пропуск» на праймериз, не дающий никаких преимуществ в борьбе за места.
        Дальше — с учётом вложенных денег, рекомендаций и, главное, личной преданности и взаимного финансового интереса с Фикальевым — соискатель получал долгожданный мандат.
        Экстремальный рабочий режим Арсения обусловливался не только расследованиями, но и подготовкой к праймериз. Через Слима периодически попадали актуальные списки кандидатов. В них мелькали знакомые лица: действующие депутаты, руководители градообразующих нефтяных компаний, выступавшие лоббистами своих организаций; бизнесмены, мечтавшие не столько приумножить, сколько сохранить бизнес; чиновники, которых двигали строительные институты.
          Все они сделали ставки — нажимая на рычаги: от экономических до личных связей и обещаний. Теперь подтверждали намерения Фикальеву.
        Арсений изучал каждого через публикации на «Сановник.ру». А в ответ читатели — избиратели этих кандидатов — снабжали деталями жизни. В основном нелицеприятными. Соискатели только готовились, а их планы рушились под тяжестью фактов из комментариев.
        Исходя из практики общих выборов, где Арсений участвовал неоднократно, он знал, что будет дальше. Всё повторится. Явка будет нарисована, голоса куплены, а несогласных — задавят авторитетом и властью. Целые пачки бюллетеней пронесут мимо кабинок. Мёртвые души «проголосуют» за нужных кандидатов. Наблюдателей от оппозиции вытеснят с участков под надуманными предлогами.
        Дебаты, впервые введённые на праймериз, стали не дискуссией, а ритуалом. Участники не спорили — проговаривали заученные тезисы, подготовленные политтехнологами из единого центра, на манер партийного собрания.
        К такому повороту Арсений готовился основательно, понимая, что власть не умеет иначе: навалится всей тяжестью, солжёт, не моргнув глазом, и подчистит результаты так, что не подкопаешься. Доказательством служили «утечки» от Слима — без сомнения, согласованные не только с Фикальевым, но и с самой Рой. В списках отсутствовали фамилии самых одиозных кандидатов. Не было информации о целом пуле действующих депутатов «Единого Отечества», подавших заявки на очередной срок.
        Особенно Арсения зацепила фигура Председателя Думы Касум-Манцыйского автономного округа Вени Семёныча Сундукова.
        Ближайший друг и соратник, тень Патриархова в коридорах власти, — первым продал экс-Губернатора. Без сантиментов и лишних колебаний, из единственного расчёта: остаться в кресле на очередной срок.
        И теперь, разменяв восьмой десяток, Сундуков проявлял немыслимую активность. Колесил по округу, молодился, хорохорился, давал интервью не только местным, но и федеральным каналам — и в каждом клялся в абсолютной преданности власти Рой.
        Выглядело настолько жалко и ущербно: седой старый политик на глазах превращался в посмешище и клоуна. Все помнили, как ещё несколько месяцев назад клялся принародно в вечной дружбе Патриархову и непоколебимой верности.
        Перед инаугурацией Рой провела формальное голосование. Кроме неё, в нём участвовали два спойлера от других партий — спектакль для общественности, демонстрация демократической процедуры. Любой, даже самый наивный, понимал: шансов у спойлеров нет. Но даже те, кто мог воздержаться, снижали легитимность губернаторши.
        Сундуков метался по кабинетам и кулуарам окружной Думы, убеждая — а где-то и угрожая — чтобы депутаты, и прежде всего его собственная фракция «Единого Отечества», единым порывом проголосовали за Рой. Тем, кто сомневался или готовился воздержаться, он сулил кары, от которых становилось страшно. Так он демонстрировал власти значимость и незаменимость.
        Журналист знал: Патриархову было мерзко. Противно. Вторая фигура в округе, многолетний соратник, теперь выплясывал перед хозяевами, унижая и опошляя то, что строили вместе.
        И в Душе Патриархова вопреки обстоятельствам теплилась надежда: может, хоть кто-то из депутатов воздержится? Может, хоть один голос прозвучит не «за»?
        Не прозвучал.
        Дума — голос народа — предательски отвернулась от воли большинства, проголосовавшего бы за Патриархова. Единодушно, всем составом, передала власть тем, кто ещё вчера значил ноль в округе.
        Юридически безупречно.
        Формально — демократично.
        По сути — наглый, узаконенный рейдерский захват, где парламентские процедуры стали инструментом грабежа, а демократические принципы превратились в фарс. И било вдвойне: не нашлось ни одного, кто для вида попытался сохранить лицо. Сорок человек — и ни одного сомневающегося.
        У Арсения не было фактов о том, кто из депутатов пойдёт на выборы. Но имелось чутьё. Журналистское нутро, годами не подводившее, подсказывало: 
        Хрюколов там будет обязательно.
        А значит, Сундукова власть использует — и использует презрительно, позволяя покрасоваться перед камерами, обещая золотые горы, но место председателя не отдадут никогда. Слишком чужой для них, к тому же старый.
        И, возможно, так и правильно. Предателей не любят ни в одной системе. Рано или поздно каждый получает по заслугам. А Сундуков — вечное презрение.


            Глава 11. Праймериз — Часть 2. «Толерантность как идеология»


        За две недели до назначенной даты праймериз информационное поле начало оживать. Из официальных источников одна за другой стали появляться фамилии тех, кто до последнего момента оставался за скобками.
        Почему их скрывали?
        Причины назывались разные — якобы договаривались с партией, утрясали вопросы с администрацией. Но суть не в этом. Главное — они не хотели привлекать к себе лишнего внимания: рано и опасно.
        Пока шла торговля и решались судьбы, Фикальев тщательно плел свою паутину. А люди предпочитали оставаться в темноте.
        Арсений жил в режиме нон-стоп. Одно расследование цеплялось за другое, публикации уходили в сеть одна за другой. И почти каждый вечер, когда в кабинете гас свет и оставался только синий отблеск монитора, он ловил себя на одной и той же мысли: ещё есть время.
        Обязательно соберётся. Обработает информацию о Нижнехватовских педофилах, разложит по полкам, проверит факты, сопоставит с показаниями Кондакова, записью Никандова — всем тем грузом, что уже месяц лежал в запароленной папке. Обязательно. Но не сегодня.
        Журналист помнил предупреждение Шамана.
        То, что прозвучало тогда в машине, среди запаха озона и шуршания шин, не походило на обычные его пророчества. Шаман говорил жёстко, сухо, без привычной загадочности. Не предупреждал — ставил диагноз.
        На кону — жизнь. Не карьера, не репутация. Шаман говорил о другом. О том единственном, что нельзя вырвать из прошлого, заполнить другим или воскресить.
        Арсений помнил, как слова оседали внутри. Не исчезали, не растворялись в повседневной суете. А лежали где-то на дне сознания. Он понимал: Шаман не шутит никогда. И это осознание — страшнее любой угрозы. 
        Но червячок сомнения. Маленький, навязчивый, не уходил — грыз изнутри, точил, не давал покоя. Журналистское чутьё, не раз выручавшее Арсения, теперь работало против хозяина. Рисовало картины, от которых хотелось отмахнуться, но те возвращались снова и снова.
        Арсений мог представить виртуозную игру Немца — мастера многоходовых комбинаций. Организованное им сценическое действо выглядело убедительно. У Немца имелись все рычаги: финансовые и административные ресурсы, социальные связи. Он шёл на выборы прямым конкурентом Хрюколова. И, возможно, готов заплатить любую цену, чтобы убрать соперника.
        Рассказ наркомана с большим стажем можно счесть правдой, а можно — отработкой за гонорар.
        А Никандов? Жертва шантажа, инструмент Немца или даже доброволец, получивший бонус за участие.
        Арсений оттягивал момент. Сознательно, методично, с профессиональным мастерством нагружал себя другой работой — лишь бы не вникать в суть педофилии.
        «Завтра», — думал он. «Послезавтра. Когда закончу срочное».
        Но срок пришёл.
        Лемнискатав стоял на финишной прямой. Дальше — только выбор: прятаться больше нельзя. Надо решиться и начать писать.
        Конечно, журналист понимал: это ещё не настоящие выборы.
        Праймериз — всего лишь отбор внутри одной партии. Тренировка перед настоящим боем. Остальные кандидаты — от оппозиции, самовыдвиженцы, те, кто не прошёл партийный фильтр — будут бороться за мандаты только в сентябре. Момент для окончательного решения ещё есть. Можно тянуть и ждать, делая вид, что всё под контролем.
        Но праймериз — лакмус.
        И Арсений выбрал промежуточный вариант.
        Он не мог больше откладывать, но и бросаться в омут значило потерять контроль. Поэтому решил: подробно описать, оформить как аналитическую справку — сухо, фактологично, без эмоций. Направить Слиму, ждать обратной связи и реакции Губернатора.
        Он помнил обещание Немца в «Верстаке» — отдать всю информацию по Хрюколовским педофилам лично Рой. Если отдал, а Хрюколов всё равно пошёл на выборы в окружную думу, а Клесман — на главу Нижнехватовска, значит, что-то не сработало. Информация не повлияла на её решение. И надо понять — почему.
        Ситуация могла развиваться по трём сценариям: Немец не отдал информацию, либо отдал, но «слив» проигнорировали, и последний — Рой умышленно проигнорировала ситуацию, поскольку ей выгодно сотрудничество с Хрюколовым и Клесманом. Управляемых марионеток. Готовых на всё.
        Немец после последней встречи молчал. Никаких намёков на свои планы — только редкие появления в местных СМИ — умело дозировал информацию, поддерживая интерес, интриговал. На прямые вопросы журналистов о намерениях баллотироваться в окружную Думу не отвечал. Отшучивался, переводил стрелки. А конкурент Хрюколов тем временем открыто заявил, что возглавит предвыборный список от «партии власти».
        Лемнискатав решил, что откладывать работу по педофилам больше нельзя и набрал Немца.
        — Привет, Александр. Как предвыборные дела? В нашу сторону случайно не собираешься?
        — Здорово. — Голос Немца — сухой, с едва заметным раздражением. — Пока не планирую.
        Арсений пропустил этот тон мимо ушей, понимая: сейчас главное — не эмоции, а информация.
        — Я звоню по поводу нашей встречи в «Верстаке». Тогда ты говорил, что передашь Рой всю информацию по педофилам.
        Немец молчал, но Арсений уже не мог остановиться.
        — Пару дней назад Хрюколов дал интервью. Он идёт от «Единого Отечества». А на должность главы города поддерживает Клесмана. Я так понимаю, эти кандидатуры согласованы не только Фикальевым, но и Рой?
        Молчание продолжалось.
        — У меня к тебе два вопроса, Саня. Первый: ты передал? Второй: какая была реакция?
        — Всё под контролем, люди на местах работают. Информацию передал. Но обратной связи не получил.
        В голосе Немца звучала обречённость. Он пытался сохранить уверенность — Арсений слышал по интонации, по тому, как тот растягивал слова, пробуя их на вес, надеясь, что слова ещё что-то значат. Но давалось это тяжело.
        Пауза снова затянулась. Арсений уже хотел переспросить, но Немец опередил:
        — Ты будешь по этой теме что-то писать и публиковать?
        В голосе прозвучал не праздный интерес. Что-то другое. Смесь надежды и безысходности, которую Арсений слышал за годы работы лишь несколько раз.
        — Да, — ответил Арсений. — Но решил сначала подготовить аналитическую справку из собранной информации. Систематизировать, всё проверить и разложить по полочкам. И звоню к тебе с просьбой: дай мне информацию, переданную Рой. Чтобы я объединил и усилил свою, сделал неопровержимой.
        Он замолчал, ожидая реакции.
        Последовавшее удивило до глубины. Немец не ответил сразу. Переспрашивать и уточнять не стал. Просто... исчез в трубке. Тишина была такой плотной, что Арсений на секунду подумал — связь прервалась.
        — Они все пидорасы! — голос сорвался, зазвенел. — До меня наконец-то дошло. Они из таких, как Хрюколов, слепят новую Думу, и всю власть на местах — из таких же. Покорных, управляемых и готовых на всё.
        Рой из либеральной команды Президента. Толерантность к содомитам — их идеология. Им чужд и не нужен патриотизм. Они его уничтожают. Им не нужны идейные. Нужны те, кто не задаёт вопросов.
        Мразей поставили к нам только наживаться. Их не интересует инфраструктура, не медицина, не образование, не люди. Это пришли временщики с командой вахтовиков.
        Едва Рой села в кресло, как приехали эмиссары в Нижнехватовск с целью взять в концессию нашу энергетику, водоканал и теплосети. Мне вчера доложили: лично Рой передали тридцать миллионов долларов за эти объекты и положительное решение.
        Ты понимаешь? Она только села! А что будет дальше? Распродадут всё в округе, получат гешефт — а там хоть трава не расти.
        — Александр, — Арсений произнёс спокойно, но в голосе прорезалась та сталь, которая появлялась, когда разговор уходил в тупик. — В прошлую нашу встречу ты уверенно отвечал, что у тебя всё под контролем. Рейтинги высокие, а люди работают. Сейчас я слышу другое. Ты сомневаешься. И сомневаешься, как я вижу, сильно.
        Тишина в трубке.
        — Так ты мне дашь информацию по Хрюколову?
        — Дам. Если ты мне пообещаешь её опубликовать.
        — Нет, — Арсений отрезал сразу, без раздумий. — Я не готов. На данный момент я готовлю только справку для Слима. Факты и анализ, без публикации.
        — Тогда, — голос Немца стал тихим, почти безжизненным, — то, что я им передал, у них и так есть. У меня входящий звонок. Давай пока.
        Связь прервалась.


             Глава 11. Праймериз — Часть 3. «Гнильцой тянет»


        Арсений не сразу осмыслил нижнехватовские события. Несколько недель ушло на то, чтобы информация, полученная от Сергея Кондакова и Никандова, перестала испепелять и осела. Внутреннее жжение он разбавлял колоссальным объёмом работы — ставил перед собой сложные задачи, публиковал новые расследования.
        При этом он не бросал копать в том же направлении. Собирал данные из разных источников — упрямо и методично, почти автоматически. Не анализировал взаимосвязи. Только систематизировал: раскладывал по папкам, фиксировал даты, сохранял контакты. Для будущего осмысления. Для того самого «на потом», что с каждым днём отодвигалось дальше.
        В центре внимания — несколько ключевых фигур.
        Первая — директор детского дома «Голубок» Лариса Ахрипова. Пожилая женщина, давно и тяжело страдавшая алкоголизмом. На работе появлялась редко — иногда неделями не выходила из квартиры. Но отсутствие не сказывалось: за всем следили другие.
        Психологи. Те самые, что по совместительству работали в детдоме, а по основному месту — в Нижнехватовской психоневрологической больнице. Штатные доктора, числившиеся в серьёзном учреждении, но львиную долю времени и внимания уделявшие детям.
        Они контролировали всех: воспитателей, учителей, саму Ахрипову. Детдом жил под их неусыпным надзором.
        Окулья Жабалик — главврач психбольницы и личный друг семьи Хрюколова. Именно к ней через Хрюколова шли с проблемами, которые официально не решались.
        Виолетта, супруга мэра, когда-то сотрудница администрации — последние годы не работала. Слухи о её тяжёлом психическом расстройстве расползались, как ядовитый газ, по всему Нижнехватовску. В мэрии многие сотрудники становились невольными свидетелями её заболевания.
        Хрюколова под личным контролем Жабалик глушила симптомы таблетками и процедурами. Но однажды случилось то, что сломало её окончательно.
        Она случайно зашла в комнату, где массажист делал Хрюколову «массаж». Но увиденное массажем не назвать. Прямой сексуальный акт. Откровенный, безобразный, не оставляющий сомнений.
        Виолетта устроила скандал, страшный и громкий, с битьём посуды и дикими криками, угрожая Хрюколову: что всё расскажет журналистам, пойдёт в газеты, на телевидение — куда угодно.
        Тогда Хрюколов обратился к Жабалик, и та, как старый друг семьи, помогла. Виолетту закрыли в психоневрологическую больницу. Зашла на ногах — через пару месяцев выехала в инвалидном кресле овощем (информацию передал Арсению местный журналист). Умерла она буквально за несколько дней до официального объявления Хрюколова об участии в праймериз. Совпадение?
        Прямых доказательств гомосексуальных контактов Хрюколова или Клесмана у Арсения не было — ни видео, ни фото. Только косвенные улики. Но их было множество.
        Например, видео с камер детдома: празднование Нового года — спиртное, дети пьют с учителями. Не по чуть-чуть — по-взрослому. Воспитатели не просто не мешали — участвовали. Наливали, обменивались тостами, угощались закусками.
        А ещё у многих сирот дорогая брендовая одежда — по нескольку тысяч. Гаджеты: последние айфоны, наушники, планшеты. Откуда деньги? Вопрос риторический.
        Улики непрямые, но многочисленные. Плюс два интервью с обвинениями — Кондаков и Никандов. Но для служебной записки — обозначить проблему и заставить систему реагировать — вполне хватало.       
        Журналист сел за работу — и через два дня справка на десяток страниц была готова и отправлена заместителю Губернатора Слиму с припиской: «Оперативно дайте обратную связь до праймериз. Чтобы успеть опубликовать».
        Лемнискатав сидел в кабинете. Фоном работал новостной канал — привычный шум, давно не замечаемый. Взгляд прикован к экрану ноутбука. В окне сообщения горело: «Доставлено».
        Слим перезвонил ближе к вечеру.
        — Арсений Васильевич, — голос как обычно низкий ровный, абсолютно безэмоциональный, — нужно, чтобы вы подъехали в Касум-Манцыйск. Требуется скоординировать работу по вашим публикациям.
        Арсений молчал, ожидая продолжения.
        — Но перед этим заезжайте к Семьянину, у него конфликт с Пытайло. Ситуация вышла на федеральный уровень. Уточните суть, мне нужно понимать расклады из первых рук.
        Слим замолчал.
        — Когда? — спросил Арсений.
        — Послезавтра с утра. Сначала Семьянину, потом ко мне. Время встречи сообщу позже.
        — Хорошо, буду, — связь оборвалась.
        Звонок заместителя Губернатора — хороший знак. За всё время сотрудничества — после череды сухих обменов через закрытый почтовый сервис, после десятков коротких «принято», «ждите», «работайте» — это всего лишь вторая личная встреча. Первая случилась в самом начале, и то опосредованно: ведь аудиенция была у Рой. И вот теперь вторая.
        Но главное не в звонке. Главное — в просьбе.
        Слим попросил встретиться с Семьянином и выяснить суть конфликта с Пытайло. Просьба ставила Арсения на новую ступень отношений. Не просто исполнитель и поставщик информации. Теперь он становился тем, кто гипотетически мог не только разобраться в сути конфликта, но и помочь его решить. Посредник, аналитик, доверенное лицо.
        Хоть и поздний вечер, журналист набрал номер Семьянина. Трубку не взяли. Убрав телефон в карман, начал собираться. Засунул MacBook в портфель, выключил свет. Заставил замолчать бормотавший телевизор, запер офис и направился к лестнице.
        Спустившись на два пролёта, услышал знакомый кашель. Сухой, прокуренный, с хрипотцой. Зуборев стоял на площадке, опершись рукой о перила, и всматривался куда-то вниз, в тёмный лестничный провал.
        — Анатолий Прохорович? — Арсений не скрывал удивления. — Вы чего здесь так поздно?
        Зуборев обернулся. В свете тусклой лампочки на его лице прорисовались глубокие морщины, и блеснула хитринка в живых глазах — та, что не исчезала даже в самые тяжёлые дни.
        — Добрый вечер, — Арсений шагнул ближе. — Вижу, тоже допоздна сегодня задержались. Что-то случилось?
        Тот усмехнулся, поправил очки.
        — Здравствуй, Сеня. Да, кругом дурдом. Власть рехнулась на этих праймериз. Вчера всех согласовали, сегодня верстку к обеду сдали — и сразу звонок из приёмной.
        Кашлянул в кулак.
        — Мэр Нефтеграда сам лично звонит и в истерике требует срочно убрать кандидата из списка. А у меня уже всё в печати. Понимаешь? Готовый номер, останавливаю, перевёрстываю, и вот только сейчас отдал в печать.
        Зуборев покачал головой.
        — Если бы кто другой, я бы даже разговаривать не стал. Но видать, сильно жопу прижгло, или торг не состоялся. Такого напряжения и истерики не припомню.
        Он помолчал, собираясь с мыслями.
        — И главное, Шаптунов его зам, получив поддержку от олигарха Капайло — и не только финансовую — в открытую оппозицию пошёл. Резких заявлений в СМИ наделал, амбиции не скрывает: в кресло Попина метит. Клятвенно обещал, что после победы меня своим замом по информполитике сделает.
        Зуборев криво усмехнулся.
        — Я отказал.
        — Почему? — спросил Арсений.
        — Хотел было к тебе его отправить, но что-то меня остановило. Чужой он. Не наш. Не нефтеградовский — гнильцой от него тянет. Новый Губернатор свои правила вбивает, и вижу — давит по-страшному. Всех, кто с Патриарховым работал, под корень извести хочет.
        Он снова прокашлялся.
        — Ты с ним, если появится, поосторожнее. Шаптунов этот — троянский конь, или просто пешка, которую скоро съедят.
        Арсений кивнул.
        — Спасибо, Анатолий Прохорович. Буду иметь в виду. Провожу тебя до машины, — произнёс Арсений.
        — Проводи. По дороге расскажешь, как у тебя самого дела.
        Арсений сел в машину, завёл двигатель и вырулил со стоянки. Город уже спал — редкие фонари, пустые улицы, только где-то вдалеке мигали жёлтым светофоры. Почти доехал до дома, когда в тишине салона неожиданно завибрировал телефон.
        Экран засветился. Семьянин.
        — Слушаю, Владимир Николаевич.
        В трубке на секунду повисла привычная пауза — Семьянин никогда не начинал разговор с порога.
        — Здравствуй, друг. Не разбудил?
        Арсений усмехнулся, глянул на часы на приборной панели. Половина первого.
        — Нет, с работы еду. Звонил вам по поводу — разговор есть. Завтра к Слиму в Касум-Манцыйск еду, хотел к вам вечерком заглянуть, если пригласите.
        — Давай заезжай. Буду рад тебя видеть.
        Короткий щелчок — и связь прервалась.
        Арсений зашёл в квартиру. Супруга, как всегда, не спала — сидела на кухне с книгой, пила чай. Две собаки бросились к нему, ласкаясь и виляя хвостами, словно не видели год. Ева поднялась, подошла, поцеловала.
        — Есть будешь? — спросила тихо, указав на плиту.
        — Уже поздно, — ответил он, но, чтобы не обижать, взял пару бутербродов, прожевал на ходу.
        Прошёл в комнату к Алисе. Дочь спала, уткнувшись носом в подушку, разметав по одеялу свои рисунки. Арсений собрал и аккуратно сложил все листки, поправил одеяло, поцеловал в макушку и вышел.
        Быстро приняв душ, завалился на кровать, но сна не было.
        Мысли снова и снова возвращались к завтрашнему дню. Встреча со Слимом и его просьба увидеться с Шаптуновым, от которого он должен получить документы. Предупреждение Зуборева всплыло сразу, как только он подумал о Шаптунове: «У него компромат на Попина». Завтра надо обязательно пересечься.
        Журналист лежал в темноте, ощущая, как внутренний метроном отсчитывает секунды. Предвыборная лихорадка захлёстывала города, росла и набирала обороты, неумолимо добираясь до своего пика. Ежедневно медиапространство пестрило новыми слухами, скандальными событиями и фигурантами. А здесь, в Нефтеграде, психоз Попина — лучшее подтверждение диагноза всей кампании.
        Рабочий день настиг Арсения на беговой дорожке. Закончив зарядку и отжавшись от пола, он наматывал круги: ритмично, почти медитативно. Звонок застал на середине дистанции — экран высветил незнакомый номер. Арсений сбавил темп, потянулся, взял трубку.
        — Здравствуйте, Арсений Васильевич? — голос молодой, женский, с той слащавой вежливостью секретарш больших начальников. — Беспокоит приёмная Шаптунова. Мой руководитель хотел согласовать с вами встречу. Когда вам было бы удобно?
        Арсений вытер пот со лба, усмехнулся. Шаптунов сам нашёлся — значит, Слим и здесь подсуетился.
        — Добрый день. Через час удобно.
        — Ждём. Всего доброго.
        В приёмной Арсения встретила широкой улыбкой высокая блондинка с голубыми глазами — той самой секретарши, чей голосок слышал утром.
        — Вас ожидают, Арсений Васильевич, — пропела она и, чуть приоткрыв дверь, жестом пригласила войти.
        Изнутри доносился громкий, уверенный голос.
        Арсений переступил порог.
        Шаптунов ходил по просторному, залитому светом кабинету и говорил по телефону. Увидев вошедшего, кивнул на стул и продолжил разговор, не сбавляя тона.
        Арсений присел и, не отрываясь, наблюдал за заместителем главы.
        Высокий. Плотного сложения. Длинные волосы, уложенные в аккуратное каре. Прямой нос, пухлые губы, тонкая изящная золотая оправа очков. Костюм — идеальный, с иголочки. Вылитый иностранный клерк из дешёвого сериала.
        Наконец Шаптунов закончил разговор, бросил телефон на стол и впервые посмотрел на Арсения в упор, как бы приценивался, но в уголках губ пряталась усмешка.
        — Арсений Васильевич, — начал он без предисловий. — Ваш информационный канал «Сановник.ру» за последнее время стал настоящим открытием. А вы — бесстрашным воплощением настоящего журналиста. Я внимательно читаю все ваши материалы.
        Голос Шаптунова стал мягче, вкрадчивее. Арсений уловил этот тонкий чиновничий инструмент обольщения.
        — И я готов предоставить вам документы. Речь идёт о влиянии и финансовой заинтересованности бизнесмена Двурушникова, или, как в узких кругах его называют, «Председатель», в контактах с администрацией. Конкретно — закупка песка для отсыпки объездной дороги. Ущерб администрации, по предварительным данным, оценивается почти в миллиард рублей. Вам интересно?
        Арсений тоже не стал уходить в политес и спросил прямо:
        — А каков ваш интерес? — говорил он спокойно, без нажима. — Почему вы обратились ко мне, а не в прокуратуру? Ведь моё появление в вашем кабинете сегодня же станет известно Попину. А после публикаций вы станете нерукопожатным. По крайней мере, в ближнем окружении главы.
        — Не буду скрывать, и уверен, для вас это не секрет: я выдвигаю свою кандидатуру на ближайшие выборы. С губернаторской поддержкой рассчитываю победить. Предвыборная борьба уже вступила в решающую стадию.
        Моя команда идёт на праймериз — и по всем прогнозам нас ждёт убедительная победа. А насчёт прокуратуры... Вы же знаете: у нас не принято стучать. К тому же прокурор — тем более прокурор — свой человек в кругу «Председателя». А песок, который приобрела администрация, намыла компания Мракова, тоже члена «Банного клуба».
        Шаптунов усмехнулся.
        — И не мне вам рассказывать, какая там круговая порука, в этом полукриминальном обществе.
        У Арсения зазвонил телефон, он мельком взглянул на него и отклонил вызов.
        — Раз уж мы говорим начистоту, — Арсений чуть подался вперёд, — скажите: Капайло — это только деньги или он тоже в доле? Вы как заместитель по строительству напрямую курируете его стройки, а сейчас у него очень большие проблемы со сдачей объектов. Недавно пошли первые иски в суд. К тому же мне известно, что с ним разорвали контракты ведущие нефтяные компании, а партнёра в Москве арестовали. И могу я узнать, кто из действующих депутатов в вашей команде? Ведь должен понимать с кем буду иметь дело?
        — Вы недоверчивы, Арсений Васильевич. Вот вам исчерпывающий пакет документов. Здесь всё: контракты, платежи, имена. — Он положил перед Арсением флешку. — Посмотрите и сами примите решение, что с этим делать.
        Шаптунов говорил теперь жёстче, без прежней слащавости и демонстративно посмотрел на часы, давая понять, что встреча окончена.
        Арсений не спеша взял носитель, посмотрел на него, будто взвешивая.
        — Хорошо. Изучу документы. Если появятся вопросы — куда мне позвонить или написать?
        Шаптунов вынул из кармана пиджака визитку, передал её Арсению и протянул руку для прощания. Арсений пожал и вышел.

               
             Глава 11. Праймериз — Часть 4. «Удар ниже пояса»


        Перед отъездом в Нефтеобьск Арсений отчётливо понимал: явиться к Семьянину без подготовки — значит провалить разговор ещё до начала, провалить и задачу от Слима, которая грузом висела на плечах. 
        Общая картина событий у Арсения имелась. Но важны не контуры, а детали — способные стать либо козырем, либо ловушкой. Требовалось либо знать детали, либо точно понимать: их нет. Владимир Николаевич не из тех, кто промолчит, заметив пустые глаза, или спустит мычание вместо ответа.
        Поэтому Арсению недостаточно пробежаться по верхам и обозначить присутствие в теме. Требовалось вникнуть в каждый, на первый взгляд незначительный, комментарий или пост, вычленить из массива информации те самые нюансы, на которых можно выстроить выигрышную стратегию или хотя бы минимизировать потери.
        Открыл ноутбук и нырнул в ленты новостей, телеграм-каналы, местные форумы, паблики — во всё, где могло обсуждаться то, что происходило в городе накануне праймериз.
        Картина вырисовалась безрадостная. Намного хуже предположений. То, что происходило в сети, напоминало даже не баталии — войну на уничтожение. И фронт войны проходил прямо через Нефтеобьск.
        Интернет кипел. Информационные схватки шли по всему полю: одни поливали других, третьи отбивались, четвёртые просто наблюдали, но все оказались втянуты в водоворот.
        Но самой агрессивной оказалась риторика группы Пытайло. На каждый избирательный округ он выставил по кандидату — молодых, дерзких и голодных. Те критиковали не просто — оголтело, безапелляционно поливали грязью действующих депутатов, конкурентов, всех, кто хоть как-то связан с Семьяниным. И главное, что объединяло этих молодых — непонятная ненависть к «Хозяину реки».
        У людей Семьянина за плечами — многолетний бэкграунд, связи, ресурсы. Но и провалы, ошибки, непопулярные решения. А у людей Пытайло — только амбиции, агрессия и, судя по всему, хорошее финансирование.
        Арсений заметил и другое: СМИ, даже те, что обычно держались нейтрально, вдруг запестрели темами налоговых проверок на предприятиях Семьянина. По одному из ключевых предприятий холдинга силовики арестовали руководителя. А на анонимных ресурсах один за другим появлялись вбросы на самого Семьянина: обвиняли в тоталитарном правлении, приписывали все криминальные события, случившиеся в городе за последние годы.
        Он откинулся на спинку кресла. Не надо быть великим политтехнологом, чтобы увидеть: накат спланировали, организовали и провели на высоком уровне. Мощностей Пытайло здесь явно не хватало. За всем просматривался почерк федеральных режиссёров.
        Вопрос возник сам собой: участвует ли в конфликте Рой?
        Пока её СМИ молчали. Но Арсений понимал: захоти Губернатор прекратить вакханалию — хватило бы одного звонка. Одного короткого разговора с Пытайло и предупреждения, брошенного между делом. И тот отступил бы, прижав своих голодранцев и борзописцев. Но она не замечала и демонстративно не вмешивалась.
        А возможно, Арсений чего-то не видел. Может, звонок кулуарный уже состоялся, но Пытайло саботирует. А возможно, тот получил карт-бланш от силы, которая умеет действовать тоньше и грязнее. Вопросов было больше, чем ответов.
        По дороге в Нефтеобьск, и всю дорогу сомнения крутились вокруг одного: во что выльется противостояние? И насколько дорого оно обойдётся Семьянину?
        Подъехав, Лемнискатав встретил охранника у ворот. Припарковался, и тот молча проводил гостя в столовую.
        За большим столом во главе сидел Семьянин. Рядом с ним — человек семь: действующие депутаты Нефтеобьска и глава города Ферапонт Мазута. Когда Арсений вошёл, Семьянин поднялся, вышел навстречу, и они крепко обнялись.
        Журналист сел за стол рядом с Семьянином. Тут же к нему подошла прислуга, наклонившись, тихо поинтересовалась, не желает ли гость отужинать. Арсений согласился не потому, что голоден, — а это простой и естественный способ влиться в общий стол, не выпадать из разговора и не привлекать внимания к своему появлению. Еда здесь — часть ритуала, а не просто утоление голода.
        Семьянин не повысил голос, не сделал резкого движения. Просто повернулся к мэру Нефтеобьска и спросил — спокойно, почти буднично, но в таком спокойствии зазвучала властность.
        — Ферапонт, расскажи поподробней, что за претензии к тебе у Фикальева? Чего он хочет? Чем грозит?
        Тон — не партнёрский, даже не начальственный. Тон старшего — того, кто вправе спрашивать, не объясняя почему. Того, кто не ждёт ответа, а требует.
        — Фикальев прямо мне заявил, — Мазута произнёс тихо, но в голосе проступила отчаянность, которая бывает у человека, зажатого в угол. — Я должен лично поговорить с председателем Думы города и с каждым из депутатов из его списка, предложив добровольно снять свои кандидатуры с праймериз.
        Он сделал паузу, будто переживая слова заново.
        — Иначе... — Мазута развёл руками. — Иначе сами понимаете.
        Один из присутствующих — плотный мужчина с тяжёлым взглядом — не выдержал. Вклинился в разговор резко, почти грубо, и голос дребезжал от раздражения.
        — Если мы снимемся, люди Пытайло не просто получат большинство. Получат ручного председателя-марионетку. И тогда ни одну инициативу Мазуты без торга с Пытайло не провести. Коллапс всего, что мы развивали и вкладывали годами.
        Он перевёл дух.
        — А когда все проекты встанут колом, Пытайло пойдёт к Рой и заявит: люди Семьянина набрали объёмов, а сдать не могут. Срывают сроки, и ввод в эксплуатацию социальных объектов. И все эти удары, — повернулся к Семьянину, — пойдут по вам, Владимир Николаевич.
        Его поддержал сидящий напротив, с бледной худобой, с писклявым, почти детским голосом.
        — Давление идёт на всех в холдинге. Арест Николая — не случайность. Блокировка счетов его предприятия — не случайность и не бюрократическая проволочка. Сигнал. Серьёзный, продуманный накат.
        Окинул стол глазами.
        — Что нам делать, Владимир Николаевич? Почитай каждому поступают угрозы. В местных СМИ — травля, невиданная прежде. Это не просто выборы. Веянье новой власти.
        Его голос, несмотря на писклявость, зазвучал жёстко:
        — Я не верю, что Фикальев проявляет личную инициативу, не согласовав свою позицию с Рой. А из этого заявления следует только одно: у нас прямо забирают Нефтеобьск.
        Тишина за столом стала плотной, как бетон. Мазута сидел, опустив взгляд в тарелку, и вдруг заговорил — почти шёпотом, но с такой горечью, что все замерли.
        — Он произнёс: «Ты же понимаешь, Ферапонт, что твой покровитель уже не тот. Ему самому скоро будет не до вас. А я — надолго. Так что выбирай».
        Семьянин отодвинул тарелку, вытер губы салфеткой и медленно перевёл взгляд на Мазуту. Давящий, не оставляющий места для манёвра. Тот, даже сидя, почувствовал, как подгибаются колени.
        — Ферапонт, ты сколько уже городом руководишь?
        Тот дёрнулся, словно от подзатыльника.
        — Почти четыре года, Владимир Николаевич.
        Семьянин покачал головой — медленно, будто не верил своим ушам.
        — Четыре года, — повторил он. — До того работник прокуратуры. А ведёшь себя как нашкодивший пацан, которого застукали с папиросой в туалете.
        Подался вперёд, и голос стал страшнее.
        — Ты сейчас сидишь и говоришь мне, что боишься какого-то выскочку? Который ещё вчера шлюх в Лангопаске крышевал, а сейчас в себя поверил?
        Семьянин усмехнулся — недобро, жёстко.
        — Если этот сутенёр велел сниматься, мы так и сделаем. Только завтра не пятнадцать кандидатов, а все тридцать — пишут заявления в аппарат «Единого Отечества», что не желают участвовать в постановочном спектакле под названием праймериз, устроенном Фикальевым, и все как один снимаются с выборов из-за шантажа и прямого давления. С именами, датами, фактами.
        Выдержал паузу.
        — И пусть все заявления у тебя будут, а копии скинь секретарю партии прямо завтра и скажи: если Фикальева не успокоят, то послезавтра в Москву направим. Пусть там это всё глотают.
        Семьянин обвёл взглядом присутствующих — как бы взвешивал каждого. Глава Нефтеобьска сидел, не поднимая головы. Плотный мужчина сжал кулаки. Бледный с писклявым голосом мелко тряс головой, словно не веря в происходящее.
        Из дальнего угла стола раздался голос пожилого депутата, чьё лицо хранило следы усталости и седой щетины. Весь вечер молчал, только слушал да покручивал в пальцах карандаш. А теперь заговорил негромко — так, что все головы повернулись к нему.
        — Владимир, — произнёс голос, усталый, но твёрдый. — А если им наплевать? Если заявления положат под сукно? А Фикальев скажет: «Ну и что, подумаешь, тридцать человек снялись, таково их право»?
        Семьянин медленно поднялся, обошёл стол и остановился у окна. Раздвинул шторы — за стеклом уже густели сумерки, но в тёмной глади отражались лица сидящих за столом. Смотрел на них, а не в окно.
        — Тогда, — произнёс, не оборачиваясь, — вон Арсений возьмёт интервью у депутатов и председателя Думы. Опишет на «Сановник.ру» всю ситуацию со всеми подробностями. Причины, по которым кандидаты отказались участвовать. Шантаж, давление, угрозы.
        Он повернулся.
        — А я отправлю публикацию наверх. Тем, кому надо. Вот тогда мало уже точно никому не покажется.
        Арсений уже закончил ужин, допивал чай. Слушал внимательно, и теперь, когда пауза затянулась, заговорил.
        — Владимир Николаевич, вы абсолютно правы. Ход — самый результативный. Такой скандал для «партии власти», да ещё в нашем округе, где высшее партийное руководство планировало показательное нововведение, — удар ниже пояса. Они получат резонансный шум на федеральном уровне. А за такое по головке не погладят. Нагнут и отпорют по полной.
        Семьянин негромко рассмеялся и потер рукой об руку.
        — Вот и я о том же.
        Арсений аккуратно сдвинул тарелку, убрал приборы и оперся локтями о стол. Движение не выдавало волнения — все поняли, сейчас будет сказано что-то важное.
        — Завтра у меня встреча со Слимом. Он просил изучить противостояние и предоставить своё видение конфликта. Также сообщил, что история, уже — он выделил интонацией последнее слово, — вышла на самый верх.
        Замер на мгновение, внимательно всматриваясь в лица сидящих вокруг.
        — Если я правильно понимаю расклад, Фикальев действует по собственной инициативе, перекраивая политическое поле Нефтеобьска. Рой дала ему карт-бланш — но не больше. Сама она, как я вижу, стоит над схваткой.
        Арсений на мгновение опустил голову, затем поднял взгляд, как бы преодолевая внутреннее напряжение.
        — На этой территории Фикальев действует через окружного депутата Колодеза, объединив с ним намерения и вступив в коалицию с Пытайло. И там прослеживаются московские интересы. Но из того, что я услышал, заместитель Губернатора явно перегнул палку. Его методы начинают вредить самой Рой. Создают излишний шум, привлекая внимание федералов, которых лучше не дразнить.
        Посмотрел на Семьянина в упор.
        — Завтра я передам Слиму своё видение. Обрисую факты, откуда следует, что Рой может понести серьёзные репутационные издержки на старте своего правления. Если она этого не хочет — ей придётся осадить Фикальева.
        Разговор ещё продолжался, но основную тему закрыли. Люди потихоньку начали расходиться — кто-то засобирался под предлогом позднего времени, кто-то просто молча вставал и, обозначив прощание жестом, исчезал в дверях. В столовой становилось просторнее и тише. Через четверть часа в комнате остались только двое.


         Глава 11. Праймериз — Часть 4. «Удар ниже пояса» продолжение…


        Семьянин сидел во главе стола, задумчиво вертя в пальцах пустой бокал. Арсений — рядом, положив локти на стол и глядя куда-то в сторону, где на стене играли блики от камина.
        Поставил бокал, посмотрел на Арсения.
        — Ты меня спрашивал про Колодеза. — Он усмехнулся — но так, как усмехаются люди, знающие про покойников больше, чем написано в моргах. — Информации у меня много. Но что именно тебе надо? Понять, с кем имеешь дело и на что он способен?
        Арсений молчаливо согласился.
        — Тогда слушай. Среди депутатов у него кличка «Тарифыч» — он монополист по ЖКХ в городе. Трое его людей сидят в парламенте Нефтеобьска — все директора управляющих компаний. Полный контроль над коммуналкой: тарифы, платежи, аварийки, закупки. Всё через него.
        Но город ему стал тесен, или аппетиты выросли. Как я понимаю, свой опыт он решил масштабировать на округ, с размахом. Мне достоверно известно: вместе с Фикальевым они отжали в Нижнехватовске городскую управляющую компанию. Вчистую. Руководство сменили, активы переписали, все счета обнулили.
        Семьянин подался вперёд.
        — Из собственности города исчез реальный актив, нёсший золотые яйца: ремонтная база и имущество на несколько миллиардов. А Хрюколов молчит. СМИ молчат.
        Помолчал, как бы давая Арсению всё додумать самому. Потом не торопясь, с расстановкой произнёс:
        — Без Хрюколова не обошлось. Без его прямого одобрения у них бы ничего не вышло в Нижнехватовске. Это нереально. Значит, Фикальев, Колодез, Пытайло — о чём-то договорились. И я тебе скажу, о чём. Маловероятно, что о деньгах или каких-то активах взамен. Хрюколову нужно только одно — политический Олимп. Он же не случайно так с хлебного места уходит на выборную должность обычного депутата. Это не самоцель, а ступенька. А наверху — только одно кресло.
        Замедлил речь, поправляя очки.
        — Председателя Думы КМАО. Единственное, ради чего такая компания могла объединиться. Всё остальное — мелочь.
        Семьянин встал, поднял свой стул и передвинул ближе к Арсению.
        — А вот тебе история, которая характеризует Колодеза больше любых слов. Мне её когда-то рассказал председатель Думы Нефтеобьска Кабулько. В то время, когда это произошло, он был начальником ОМВД.
        На мгновение умолк, перебирая пальцами край скатерти, чтобы Арсений мог собраться с мыслями.
        — В середине двухтысячных Фикальев наладил канал логистики наркотиков из Лангепаска в Нефтеобьск. Очередную партию привёз какой-то наркоман в ночной клуб, принадлежавший Колодезу. Через этот клуб товар не только завозили, но и распространяли прямо там.
        Семьянин налил в стакан воды и выпил.
        — Но дальше случилось то, что случилось. Наркоман, привезший ту партию, попался на крысятничестве. Свои же его и заподозрили. Привели в кабинет к Колодезу, стали допрашивать, а тот под кайфом был. То ли сердце остановилось, может, до смерти забили — но он откинулся.
        Понизив голос, продолжил:
        — Четверо их было. Трупешник вывезли, скинули где-то. Экспертиза показала — умер от передозировки наркотиков. Но Кабулько потом узнал: дали эксперту на лапу. Хорошо дали.
        А дальше самое интересное. В течение недели продал клуб, но перед тем снёс всё подчистую — даже половые доски и обои отодрал. А те свидетели, что были с ним в кабинете, — пропали. В течение года, все трое. Один за другим.
        Семьянин откинулся, устало прикрыл лицо ладонью, потом убрал руку и уставился куда-то в пустоту поверх плеча Арсения, точно видел не стены, а картинку из прошлого.
        — Вот такая история, Сеня. Но всё это пережитки девяностых. Ты же застал те времена в полном объёме, что мне тебе рассказывать? Всё видел сам.
        Тогда действовал один закон — закон сильного. Выживали только те, кто мог ударить первым, кто наглее и удачливее остальных. Сейчас, конечно, всё иначе. Хотя бы видимость законности появилась. Но, к сожалению, именно видимость.
        Семьянин покачал головой.
        — Сформировавшиеся и устоявшиеся правила игры сейчас снова меняются. Власть в Москве выстраивает вертикаль. Рой — яркий тому пример. И бизнес туда же: холдинги укрупняются, мелкие — под нож. «Магнит», «Пятёрочка» — схема одна: демпинг, централизация, оптимизация расходов. Ты сам видишь, как это работает.
        И если мы здесь, на этой земле, на периферии, будем сидеть сложа руки и слушать молодых дилетантов, подобных Фикальеву, мы проиграем политически. А вслед за политикой придут нищеброды и горлопаны Пытайло — и потеряем всё.
        Голос стал жёстче.
        — Им терять нечего, у них и так ничего нет. А чтобы кормиться, они будут сдавать и продавать любые городские активы. Принимать законы не на благо города, а на благо финансовых групп, которые их привели.
        Сначала власть, потом деньги. Так что выбор у нас простой: или мы сейчас дерёмся, или нас сомнут и всё заберут.
        — Я вас услышал, Владимир Николаевич. — Арсений произнёс негромко, но в голосе проступила та особая твёрдость, появлявшаяся, когда он говорил о самом важном. — Но вы и сами прекрасно понимаете: молодые и агрессивные будут лезть, локтями толкаться, и ничего мы с этим не поделаем. Это круговорот природы. Как говорят: «В нашем деле главное — вовремя выйти в кэш». Уверен, вы это правило знаете лучше меня.
        Он на пару секунд застыл, собираясь с мыслями.
        — Но что касается меня... То, что я узнаю в последние несколько месяцев, — не о негодяях и злодеях. О другом. Во власть лезут выродки, настоящие чудовища, в которых собрано всё самое худшее, что может в человеке. Спрессовано и доведено до абсолюта.
        Арсений посмотрел на Семьянина.
        — И от этого, Владимир Николаевич, становится печально. Очень печально. — Он потёр виски. — С вашего позволения, разрешите мне сегодня остаться у вас. Завтра с утра я уеду в Касум-Манцыйск, вечером, возможно, обратно по дороге заеду — надеюсь, будут какие-то новые вводные.
        Чуть заметно улыбнулся.
        — Да, чуть не забыл: вам Немец привет передавал.
        Семьянин кивнул, не меняясь в лице.
        — Ну всё, кажется. Пойду отдыхать.
        — Давай, иди. — Семьянин поднялся из-за стола. — Тебя завтра разбудить или сам встанешь? Завтрак в номер принесут. Я рано утром уеду, так что пока на связи.
        Не стал ждать ответа. Медленно, тяжело побрёл в темноту коридора, и через несколько секунд его силуэт растворился в полумраке старого дома.
Арсений остался один за столом. Тишина обступила его со всех сторон.
        Тут же, бесшумно ступая, к нему подошла служанка — та самая, что встречала его у входа, и тихо спросила:
        — Проводить вас до номера, Арсений Васильевич?
        — Проводите, пожалуйста, — Арсений поднялся и пошёл за ней.


               Глава 11. Праймериз — Часть 5. «Момент истины»


        Утро в усадьбе Семьянина пахло хвоей, сыростью и чем-то ещё — тем особенным, что бывает только в старых деревянных домах, где каждое бревно дышит историей.
        Арсений открыл глаза. Несколько секунд лежал неподвижно, глядя в дощатый потолок, собирая мысли в кулак. Потом резко сел, стряхивая остатки сна одним движением.
        Вода в умывальнике обожгла холодом — привела в чувство быстрее любого кофе.
        Завтрак ждал на передвижном столике у двери. Он вкатил его в комнату, плотно перекусил, стараясь не думать о том, что ждёт впереди. Слишком много вопросов и мало ответов.
        Через полчаса уже сидел в машине, выруливая с парковки, взял курс на Касум-Манцыйск, до которого более двухсот километров.
        Трасса стелилась под колёса ровной серой лентой, уходящей за горизонт. За окном просыпался северный день: низкое небо, ещё не набравшее силу солнце, редкие облака. Мелькали перелески, проплывали мимо небольшие посёлки с аккуратными домиками, на обочинах пробивалась первая зелень — весна брала своё даже здесь, на Севере.
        Машин мало, что позволяло Арсению ехать не напрягаясь, прокручивая в голове предстоящий разговор в разных интерпретациях.
        Главный вопрос, ответ на который Арсений обязан получить сегодня, касался Хрюколова. Точнее — как теперь с ним быть. Информация о педофильной секте уже сверстана в «Сановник.ру» и ждёт команды, и только Слим мог дать сигнал: публиковать, придержать или использовать иначе.
        Именно в его ответе для Арсения крылся важный индикатор, проявляющий истинные намерения новой власти. Рой, Фикальев, Слим, вся их команда — кто они? Как будут использовать инструмент под названием власть? На кого будут ставить — на управляемых марионеток, дрожащих перед угрозой компромата и шантажа, или свободные умы, способные договариваться, анализировать и принимать судьбоносные решения?
        Для Арсения конфликт Семьянина и Пытайло не тупик — выход. Война не входила в его планы: он предлагал сделку. Распределение на победителя и побеждённого считал неверным — вместо этого стремился к хрупкому, но единственно возможному балансу, позволяющему сохранить то, что ещё поддаётся спасению.
        Он был полностью готов к разговору. Подъезжая к городу, отправил Слиму короткое сообщение: «Через час буду у администрации».
        Ответ пришёл мгновенно: «Пропуск заказан. Поднимайтесь».
        Арсений усмехнулся. Тот не тратил слов даже на SMS.
        Подъехал к монументальному зданию администрации КМАО, получил пропуск и поднялся на третий этаж. Кабинет встретил тишиной и строгостью приёмной.
        За столом сидела невысокая молодая девушка. Аккуратно приглаженные волосы, стянутые в тугой хвост, — ни одной выбившейся пряди. Серый деловой костюм, скроенный так, чтобы не привлекать внимания, делал её почти незаметной. Косметика и украшения отсутствовали, как и какие-либо проявления индивидуальности. За большими, чуть старомодными очками прятались умные, цепкие зрачки.
        — Здравствуйте, Арсений Васильевич, — произнесла она тихо, но твёрдо. — Присядьте, пожалуйста. Александр Михайлович скоро освободится.
        Арсений кивнул, опустился на стул и взял со стола глянцевый журнал. Перелистывал страницы, делая вид, что читает, но сам внимательно наблюдал за секретарём и за общей обстановкой.
        В приёмной — стерильная чистота. Лишних предметов нет — каждая деталь имела значение. Всё выверено и на своих местах. Здесь не работали — здесь служили. Функционировали.
        Дверь кабинета открылась. Журналист поднял голову от журнала — и внутри всё на секунду сжалось. Из кабинета вышел Фикальев. Тот самый, чьё имя последние дни не сходило с языка. Чья тень, казалось, преследовала Лемнискатава даже в мыслях. И вот теперь — лицом к лицу.
        Фикальев взглянул на Арсения — и замер. Секунда. Две. В глазах мелькнуло неуловимое: узнавание, оценка, мгновенный расчёт. Приняв решение, коротко, сквозь зубы процедил:
        — Здравствуйте.
        И, не дожидаясь ответа, резко развернулся и вышел из приёмной.
        — Проходите, — сказала секретарь, придерживая дверь.
        Арсений переступил порог.
        Кабинет оказался просторным, залитым светом — насколько это вообще возможно в пасмурный северный день. Высокие окна занавешены тяжёлыми зелёными портьерами, но их аккуратно раздвинули, и между ними светилась белая тюль, смягчавшая серость за стеклом.
        Двинулся вдоль длинного стола для совещаний, который окружали два десятка массивных кожаных кресел. Шёл в глубину кабинета, туда, где за огромным письменным столом, заваленным бумагами, сидел Слим.
        Эта рабочая крепость производила внушительное впечатление. Папки, скоросшиватели, переплёты, стопки документов громоздились на полметра в высоту, закрывая хозяина почти полностью. Настоящие бумажные баррикады. Из-за них виднелись только макушка и край плеча.
        Слим словно выпрыгнул из своего кресла — на фоне его невысокой фигуры оно выглядело исполинским. Легко, без лишней суеты, подошёл к Арсению, протянул руку, коротко поздоровался и указал на стол совещаний. Сам перешёл на другую сторону сел напротив.
        — Арсений Васильевич, вам удалось понять суть конфликта политических групп в Нефтеобьске? — Слим задал вопрос первым — хитрый ход: пока Арсений будет рассказывать и отвечать, тем меньше останется времени для ответов самому Слиму.
        — Да, разобрался, Александр Михайлович. Насколько я могу судить, третьи силы — с большой долей вероятности из Москвы — решили всерьёз ослабить политическое влияние Семьянина. А потом, когда он станет уязвим, либо отжать его активы, либо предложить за них минимальную цену на переговорах, где он уже не сможет диктовать условия.
        Он дал информации несколько секунд и продолжил.
        — Для этой операции выбрали двоих: Пытайло и Колодеза. Оба депутаты Думы КМАО. Первый — амбициозный, перспективный, с бойцами и агрессивной риторикой. Второй — монополист по ЖКХ. У Пытайло блок из пяти депутатов, у Колодеза — из трёх.
        Арсений чуть сместился в кресле, оказавшись ровно напротив.
        — Фикальев поставил ультиматум главе города Нефтеобьска Мазуте: снять с праймериз пятнадцать кандидатов от Семьянина. Если это сработает, Пытайло и Колодез получают подавляющее большинство в Думе. А значит — полный контроль. Смогут диктовать условия мэру, блокировать его инициативы, дискредитировать перед Рой и спокойно проводить интересы своих московских бенефициаров. Всего в Думе двадцать пять кресел. Если план удастся, более двадцати окажутся под их контролем.
        Замолчал. Слим не перебивал, не задавал вопросов, не менял позы. Тот просто сидел, чуть подавшись вперёд, и смотрел на него с тем особенным вниманием, которое бывает у людей, привыкших слушать не слова, а то, что между ними. В его взгляде читалось: «Я здесь. Я слушаю. Продолжай».
        — Семьянин это понял. Поэтому все его кандидаты снялись. Добровольно, массово, с заявлениями о давлении. И теперь, Александр Михайлович, если вы не отрегулируете этот процесс прямо сейчас, завтра федеральные СМИ выйдут с заголовками: «Провал праймериз в КМАО». И удар придётся по Рой. Лично.
        Решение я вижу только одно. — Арсений говорил твёрдо, без тени сомнения. — Дать указание Фикальеву отойти от политических игрищ. А Пытайло и Колодезу объяснить: вся возня с информационным давлением, натравливанием «нукеров» — прекращается. Праймериз должны пройти честно. В рамках установленных правил.
        Он расслабил плечи. Первая часть разговора перешла в финальную стадию.
        — А дальше пусть решают предварительные выборы. Только они покажут, сколько кандидатов от «партии власти» действительно достойны мандатов. Это не только снимет напряжение, но и продемонстрирует наверху, как власть умело препарирует скандалы, которые вырываются на федеральный уровень. Холодно, профессионально, без паники. Вскрывает, изучает, делает выводы — и идёт дальше. Именно так строится репутация: не на отсутствии ошибок, а на умении их разбирать.
        — Я вас услышал, спасибо за оперативно предоставленную информацию.
        Слим поднялся и прошёл к своему столу, заваленному бумагами так плотно, что казалось — они вот-вот рухнут. Убрал несколько стопок, освобождая пространство, и достал откуда-то снизу огромную папку. Положил её перед Арсением. Сам сел обратно, откинулся в кресле.
        — Это аудиторская проверка окружной страховой компании «Агория». Тема большая. И, как я успел узнать о вас, — масштабная, острая и с риском для жизни. Именно то, что вы любите.
        Подвинул папку чуть ближе к Арсению.
        — Изучите документы и подготовьте аналитическую справку. По участникам и посредникам, а также по всем коррупционным схемам. Мне нужно видеть всю картину целиком и в деталях: кто, с кем, через кого и сколько.
        Слим снял очки, положил их на стол и тяжело вздохнул.
        — Выявили дыру в бюджете компании. Больше семи миллиардов. Клыкова будем сажать.
        Арсений подвинул папку к себе. Открыл сразу с конца — там, где выводы. Пробежал взглядом. Закрыл.
        — Насколько быстро?
        — Мне не к спеху. До больших выборов ещё больше трёх месяцев. А Клыков, Арсений Васильевич, не просто директор «Агории», он кошелёк партийной кассы Патриархова.
        Слим говорил спокойно, без нажима.
        — Мы не планируем зачищать весь депутатский корпус. Но треть мандатов придётся сдать. И деньги, аккумулируемые Клыковым, должны идти в пользу тех, кого мы согласовали. А он вкладывается в аутсайдеров. Так что затягивать с публикацией не стоит. Но и спешка ни к чему. Главное — чтобы результат был.
        — Хорошо. После праймериз сразу займусь. — Он замолчал, глядя прямо перед собой, будто взвешивая, стоит ли продолжать. — Хотел бы уточнить по поводу справки на Хрюколова и его группу?
        Он намеренно не стал усиливать фразу. Ни «секта», ни «педофилы», ни «пидорасы» — только сухой, официальный оборот. Но вопрос прозвучал, и Слим дёрнулся.
        Дёрнулся явно. Мгновенно, словно ударили током.
        Он снова поднялся — уже во второй раз за короткий разговор — и подошёл к своему столу. Начал суетливо перебирать папки, стопки, скоросшиватели, как бы искал что-то, хотя только что сидел спокойно. Потом вытащил откуда-то снизу большой плотный толстый конверт. Вернулся на место и словно упал в кресло.
        Арсению это бросилось в глаза. Слим — всегда спокойный, выверенный, чинный — сейчас суетился. Движения стали нервными, пальцы теребили край конверта, взгляд на секунду уходил в сторону. Он явно не знал, как ответить.
        Но всё-таки решился.
        — Мне неприятно об этом говорить, и вообще заводить этот разговор. — Голос стал ниже, тяжелее, точно каждое слово приходилось выдавливать. — Но вашу справку я отправил не только в Администрацию Президента, но и в аппарат партии. Жду ответа. И, как я понимаю, получу его только после праймериз.
        Тишина затянулась ровно настолько, чтобы Арсений понял: это точка.
        Смотрел на Слима, потом убрал взгляд. В голове моментально начали прокручиваться вопросы, приготовленные заранее.
        — Я правильно вас понял, что пока публиковать материал мне не стоит?
        — Да. Правильно. — В голосе Слима прорезалась сталь. Жёсткая, холодная, не терпящая возражений.
        Арсений сделал глоток воздуха — и продолжил.
        — В моём вопросе ключевое слово — «пока». Если ответ, оттуда, — сжал ладонь, показал большим пальцем вверх и несколько раз дёрнул рукой, — не придёт? Наверху оценивают риски и понимают весь бэкграунд этой группы?
        Слим смотрел на него долго, изучающе. Потом ответил — так же жёстко, но с ноткой усталости:
        — Понимают. И риски оценивают. Но прямых доказательств вины Хрюколова в педофилии нет. Есть только сомнительные интервью наркомана Кондакова и не менее сомнительные показания депутата Никандова, на которого самого есть убедительные доказательства причастности к гомосексуализму. Вы понимаете, в чьих интересах будут эти публикации? Кому они выгодны? Немцу. Отсюда и делайте выводы.
        Слова повисли в воздухе, и тишина между ними.
        — Если вы сейчас обвините Хрюколова в совершении тяжкого преступления без стопроцентных доказательств, вы не только можете сломать человеку жизнь. Если это окажется клеветой, вся государственная машина будет работать против вас. Вот так, Арсений Васильевич.
        Он подвинул конверт к Арсению.
        — И ещё. Мы видим, насколько качественны ваши материалы, какой резонанс они вызывают. Мы высоко ценим ваш профессионализм. Поэтому общим решением решили финансировать ваш проект. Вот ваш первый гонорар в два миллиона рублей.
        Арсений посмотрел на конверт. Потом перевёл взгляд на Слима.
        — Я понял.
        Взял конверт в руку, взвешивая не столько деньги, сколько то, что за ними стояло. Тяжесть не только в бумаге — в самом моменте.
        Поднялся.
        В голове пронеслось: сейчас — единственный шанс оставить конверт на столе и выйти. Просто развернуться и уйти. Остаться свободным журналистом, каким Арсений себя всегда считал. Тем, кто не берёт денег у власти, не становится частью системы.
        Но именно власть оценила работу Лемнискатава. Ту, что делал несколько месяцев — от всей Души, с полным погружением, бессонными ночами, вычищенными до блеска фактами. И не было стыдно. Ни за одну публикацию. Ни за одно слово.
        Сейчас он стоял посреди кабинета: в одной руке — огромная папка с аудиторской проверкой «Агории», компромат, который мог утопить не одного Клыкова. В другой — конверт с деньгами, первый гонорар от тех, кто ещё вчера — просто часть расследования.
        Момент истины.
        В голове вдруг всплыли слова Гриши. Тихие, почти забытые, но сейчас они прозвучали отчётливо, словно старик стоял за плечом: «Если не знаешь, как поступать — поступай как государственник».
        Арсений замер на секунду. Потом принял решение.
        Протянул руку Слиму. Тот пожал — коротко, сухо, но без тени сомнения.
        — Я изучу все документы. —Он чуть приподнял папку. — Дам обратную связь. По Хрюколову соберу дополнительную информацию. Если будет что-то существенное — вышлю.
        Развернулся и пошёл к двери.


             Глава 12. Прокурор — Часть 1. «Пломба на совести»

             
        По всей России прошли праймериз «Единого Отечества». Касум-Манцыйский округ оказался одним из лидеров внедрения инициативы, спущенной сверху — той самой, что должна показать Москве: новая команда умеет работать, держать удар и добиваться результата.
        Для власти во главе с Рой — первый серьёзный политический экзамен. И они его прошли. Главное удалось — избежать громких скандалов, которые могли бы выплеснуться за пределы округа. В большинстве муниципальных образований сформировали списки лояльных кандидатов. Тех, кто пойдёт на выборы в единый день голосования. Опыт получен. Экзамен сдан.
        Но компетенции приобрёл не только новый Губернатор.
        Арсений впервые участвовал в процессе не как сторонний наблюдатель или статист. Ему досталась роль одного из организаторов — того, кто конструировал и просчитывал результаты, безжалостно обнуляя людей Патриархова и «Председателя», которые возомнили себя неприкасаемыми, тем самым расчищая трассу для кандидатов новой власти.
        А информационный ресурс «Сановник.ру» превратился в настоящий фильтр — механизм зачистки. Самые одиозные соискатели мандатов, попавшие под публикации, снимали свои кандидатуры, исчезая не только с политического поля, но и из округа.
        Ему удалось вписать «Сановник» в политтехнологический процесс — отточить и закалить в баталиях, превратить в идеальный, отлаженный инструмент управления с многотысячной аудиторией, работающий теперь на него.
        Тем временем те самые подзатыльники, схлопотанные Фикальевым за пару недель до голосования, сделали своё дело. Амбиции чиновника пригасли, конструкция перестала скрежетать. Праймериз прошли относительно гладко. Даже в Нефтеобьске, где всё могло взорваться, обошлось.
        Но обошлось — не значит в пользу Семьянина.
        Там, в Нефтеобьске, перевес оказался не в его сторону. Всего два кандидата, но достаточно, чтобы потерять контроль. Не смертельно, не фатально, но очень неприятно. Политический бомонд города понимал: праймериз — только первая партия. В Думе есть другие игроки.
        Блок Колодеза от «России Справедливой» уже сидит в креслах. Самовыдвиженцы — тоже не подарок. Семьянину придётся выстраивать коалицию заново и формировать хрупкий баланс, но на данный момент никаких гарантий нет.
        Горячка предварительных выборов спала в течение недели. Не сразу — постепенно, как температура после тяжёлой болезни.
        Арсению перестали звонить по ночам. Телефон больше не вибрировал на тумбочке, не вырывал из сна чужими голосами и срочными вопросами. Потом исчезла необходимость отвечать на сообщения в любую минуту. А затем наступила тишина — настоящая, глубокая, почти забытая. Когда слышно тиканье часов на кухне, порывы ветра за окном, дыхание Евы рядом и голос Алисы, играющей в своей комнате.
        Арсений взял отпуск — для себя и для неё. Не на пару дней, чтобы выдохнуть и снова нырнуть в работу: требовался полноценный отдых. Тот, что оставляет после себя лёгкую усталость, а главное — внутреннюю пустоту, и её предстоит заполнить чем-то другим.
        — Две недели, — сказал он Еве. — Никаких звонков. Никаких «срочно». Только мы.
        Она улыбнулась, но не поверила.
        Последние дни Арсений жил в режиме, необъяснимом для себя самого. Внешне — ровно. Даже слишком.
        Шепило работал как часы, публикуя одно расследование за другим. Серия про Хомича раскрутила маховик — остановить этот процесс невозможно. На поднятом общественном резонансе возбудили уголовное дело. Потом ещё одно, в вихрь которого втягивались новые фигуры из свиты «Председателя».
        Те, кто недавно рассчитывал органично влиться в новую власть, вдруг почувствовали: прежние схемы перестали работать. Убытки стали превышать прибыль. Резкие перемены привели к одному: бывшие партнёры, охваченные параноидальным страхом, перестали брать трубки.
        Федеральные СМИ нагнетали, наполняя информационную повестку арестами высокопоставленных чиновников по всей стране. Нетерпимость к коррупции перестала быть лозунгом, став инструкцией. Силовики вышли из спячки, получили импульс и с холодной одержимостью шили дела с особой старательностью.
        Даже Поманорёв, прокурор Нефтеграда, мастодонт, последний мнимый оплот «Председателя», — и тот залёг на дно. Не отсвечивал, делая вид, что ничего не происходит, игнорируя регулярные стоны и чаяния патрона.
        Внешне — победа. Чистая, громкая, под стать заголовкам. Но внутри Арсения росло другое. То, что не имело названия. Тяжесть, с которой просыпался по утрам — с чувством, что не выиграл, а встроился.
        Арсений знал причину. Конверт. Тот, что лежал в прикроватной тумбочке четвёртую неделю. Толстый, плотный, с деньгами, переданный Слимом. Брал в руки несколько раз — и ни разу не распечатал. Деньги внутри молчали. Но их молчание — громче любого вопроса. Который простой. И сложный одновременно.
        Это плата?
        За то, что выбрал молчание вместо голоса. Упустил шанс опубликовать то, что мог бы. Не совершил решительного поступка, хлопнув дверью в кабинете Слима и плюнув, послав его ко всем чертям. В итоге просто отгородился от реальности.
        А теперь пачка денег — словно пломба на совести. Точно железобетонная плита, холодная и давящая.
        Или гонорар?
        За работу, сделанную как государственник. Честный журналист, знающий: слово может убить, — он видел это своими глазами. Поэтому факты перепроверял по три раза. Сомневался во всём, даже в том, что казалось очевидным. Работал чисто, жёстко, без оглядки.
        Но одно дело понимать головой. Другое — жить с этим. Если плата — значит, теперь он один из них. Тот, чьё имя будут шептать за спиной.
        Если гонорар — можно спать спокойно. Но спать спокойно не получалось. Грань стиралась, как мел с классной доски. И Арсений ловил себя на том, что уже не помнит, где была надпись.
        Думал об этом в душе. За рулём. Когда смотрел на спящую Алису. Когда Ева касалась его руки за ужином. Дилемма не уходила. Она душила. Не горло — Душу.
        Именно с этим предстояло разобраться в отпуске — не с отдыхом, с конвертом и правом его открыть.
        Арсений сел на кровать и приоткрыл дверцу тумбочки. Конверт лежал на том же месте, под пачкой старых чеков и инструкцией к фотоаппарату — и ждал.
        Взял в руки. Тот же вес. Та же плотность. То же беззвучие.
        Положил обратно.
        Встал, закинув на плечо походную сумку, взял чемодан Евы. У двери остановился. Не обернулся. Просто стоял, глядя в белую поверхность двери.
        — Всё, — сказал он вслух. Той пустоте, которую предстояло заполнить.
        Рука легла на ручку двери. Одно движение — и выйдет.
        Но внутри, на самой границе сознания, всплыл голос. Не тот, привычный, думающий. Другой. Гортанный, низкий, идущий из глубины. Голос Шамана: «Ты можешь потерять всё. Всё, что у тебя есть. Всё, что ты любишь.»
        Арсений сжал ручку.
        — Я помню, — сказал тихо, даже не поняв, кому отвечает.
        — Но шанс есть, — добавил про себя. — Статистическая погрешность.
        Дверь открылась, и они с Евой вышли.
        Ступеньки эхом откликались на стук её чемодана. Арсений неслышно шагал рядом, обременённый лишь сумкой и собственными мыслями. Их совместное молчание красноречивее любой беседы.
        Анапа встретила запахом моря, раскалённого асфальта и цветущих абрикосов. Мама Евы, сухонькая, быстрая, с вечно озабоченным лицом, всплеснула руками: «Худющий какой! Кормить буду неделю!» — и тут же утащила Еву на кухню, а Арсения отправила в сад — «дышать, а не в телефоне сидеть».
        Телефон он действительно выключил. В первый же час. И не включал две недели.
        По утрам просыпался от жары и крика чаек, от того, что рядом — совсем другой покой, наступающий после отключения новостной ленты, та отрешённость, в которой можно просто лежать и слушать, как за окном возится мать Евы, звякает посудой, переругивается с соседкой.
        Ходили на море — не тёплое, но живое. Ева заходила по колено и замирала, глядя куда-то в линию горизонта. Арсений плавал, пока не начинало сводить руки от холода, а потом лежал на песке и смотрел в небо. Не думал. Просто смотрел.
        Цвела вишня и черешня. Белым-бело, словно снег, не желавший таять, назло северной памяти. Сидели в саду, пили чай с мятой, и Ева иногда касалась руки — просто так, без причины. Проверяла, здесь ли он.
        А он — здесь. Впервые за долгое время — целиком.
        Две недели пролетели как один день — тот самый, желанный для бесконечного повторения. Почти забыл телефонные звонки в час ночи и запах бумаги.
        В последний вечер Ева спросила:
        — Ты хочешь вернуться туда же?
        Арсений посмотрел на море. На горизонте догорал закат — красный, густой, как старая кровь.
        — Да, там очень много незаконченных дел, — ответил он. — Но теперь я знаю, зачем.
        Самолёт сел в час ночи, Нефтеград встретил привычной хмарью и низким небом, но Арсений знал: его ждут.
        Не потому, что незаменим, а потому что игра, как и жизнь, не останавливалась. Она просто ждала, когда будет сделан следующий ход.
        Выходя из аэропорта, включил телефон, экран вспыхнул списком уведомлений — длинным, бесконечным. Но Арсений не открыл ни одного, сунул телефон в карман и пошёл к парковке.
        Сел в машину, завёл двигатель. Фары выхватили из темноты знакомый забор, указатель выезда, пустую стойку охраны. И вдруг — запах. Озон. Тот самый, от которого холодеет затылок. Арсений не обернулся. Просто замер, глядя в лобовое стекло.
        Голос Шамана прозвучал негромко, почти устало:
        — Ты видел море. Чувствовал, как Ева касается твоей руки. Видел цветы, что пахнут так, словно смерти нет. Ты помнишь это?
        Арсений молчал.
        — Хорошо. Теперь ты знаешь, что именно можешь потерять. Не понаслышке, не по картинкам в голове. Ты любил и жил этим, две недели. — Продолжительная пауза. — Запомни это время, оно может стать последним.
        Тягостная тишина, потом — лёгкое движение сзади, как если бы кто-то поправил край сиденья. Ева приоткрыла окно.
        — Ну что, — сказал Арсений вслух, ни к кому не обращаясь. — Погнали.
        Запах озона исчез. Остался только холодный, привычный, родной ветер с Севера. Впереди ждали три месяца до выборов, решающих политическую судьбу региона на ближайшие пять лет. Не спринт, где можно выложиться и упасть. Марафон, где каждый шаг должен быть выверен. И этот задел требовалось делать с трезвой головой и ледяным расчётом.


          Глава 12. Прокурор — Часть 2. «Судиться с журналистами — себе дороже»


        Первое утро рабочего дня встретило Арсения ярким солнцем. Лучи пробивались в щель между шторами — нагло, по-летнему напоминая: две недели отдыха кончились, но тело ещё помнит тепло. Отсутствовали привычная скованность в плечах, боль в спине и внутреннее ощущение срочности, «надо — срочно — успеем».
        Потянулся, хрустнул шеей и вдруг понял: не хочется на коврик. Тянет наружу, на улицу. Пробежаться по парку за домом, пока Нефтеград до конца не проснулся.
        Он натянул кроссовки, хранившие память о днях, когда бег был лишь движением, а не способом убежать от мыслей. Парк приветливо встретил умиротворяющим шёпотом только что распустившихся листьев.
        Бежал внатяжку, прислушиваясь к пробуждающимся лёгким, к сердцу, набирающему обороты в ритме короткого северного лета.
        Вернувшись домой и приняв на скорую руку душ, Арсений вдохнул запах приготовленного Евой завтрака. Не спеша, смакуя яичницу с помидорами и беконом, оттягивая момент, когда придётся разбирать звонки и сообщения.
        Едва мелькнула мысль, как телефон ожил мелодичной трелью, возвещая о начале предвыборного марафона.
        Ответив на звонок, уловил голос Шепило. Тот говорил, глотая слова, с нервной скороговоркой — типичный признак паники.
        — Привет. Арсений, у тебя всё нормально? Что случилось? Ты куда пропал?
        Лемнискатав помедлил секунду.
        — В отпуске был. Через час буду в редакции.
        Шепило выдохнул — облегчённо, но не до конца.
        — Я уже там. У Зуборева тебя жду.
        — Договорились.
        Положил трубку, допил кофе, поцеловал Еву и вышел.
        Зайдя в накуренный кабинет, Арсений замер на пороге. Завидев его, Анатолий Прохорович затушил сигарету в переполненной пепельнице и сразу спросил:
        — Ну ты загорел. Проходи. Чай? Кофе?
        Шепило сидел — за столом, заваленным бумагами. Выглядел измотанным — как человек, не спавший пару ночей подряд.
        Арсений поздоровался, коротко махнул головой и сел напротив.
        — Хомич подал иск о защите чести и достоинства, — без предисловий начал Шепило. — На прошлой неделе. Сумма — больше миллиона.
        Нервным жестом вытер пот со лба и протянул через стол несколько листов с гербовыми печатями.
        Журналист взял документы и принялся читать. В кабинете стало тихо. Только где-то в коридоре гудел старый холодильник.
        Пробежавшись по исковому заявлению, ухмыльнулся и отложил листы в сторону, обратившись к хозяину кабинета:
        — Прохорович, будь другом — чай. Крепкий, с двумя пакетиками.
        Зуборев крякнул, поднялся и направился к чайнику — молча, без лишних слов. Старый электроприбор ожил, вплетаясь в общую атмосферу.         
        Шепило смотрел на Арсения выжидающе, но не выдержал первым:
        — Ты чего лыбишься? Там миллион. Миллион, Арсений. Не шутки.
        — А я и не шучу, — Арсений откинулся на спинку стула, закинул ногу на ногу. — Это у Хомича паника. Самая обычная, крысиная. Мы его загнали в угол твоими материалами, и теперь он прыгает на всех подряд. Инстинкт самосохранения отключился напрочь.
        Зуборев поставил перед ним дымящуюся кружку. Арсений отхлебнул, поморщился от крепости, но довольно причмокнул. Потом перевёл взгляд на Шепило.
        — Ты главного не понимаешь. Он сейчас не на нас нападает, а сам себе яму роет. Судиться с журналистами — это как стричь свинью. Помнишь поговорку?
        Шепило нахмурился, но Зуборев усмехнулся в усы:
        — Визга много, а шерсти мало?
        — Во-от вот, — Арсений поднялся. — Именно. Каждое заседание — информационный повод. Нас будут цитировать все, кому не лень: параллельные СМИ, федеральные, местные — все побегут снимать процесс. А мы на нём выложим документы, те самые, на которых твои материалы стояли.
        Выразительно посмотрел в сторону Шепило.
        — И свидетелей позовём, кого Хомич топтал годами, они в суде всё расскажут, под протокол. На их показаниях новые публикации и вырастут.
        Зуборев сел на своё место, достал новую папиросу, но закуривать не стал — просто крутил в пальцах.
        — А если судья — его человек? Если прокурор Поманорёв надавит?
        — Скорее всего так оно и будет. И пусть давит.
        Арсений даже не задумался.
        — Процесс открытый, пресса в зале. Если судья начнёт косячить — мы в каждый заголовок вынесем. «Судья под крышей жулика и вора». Им это надо?
        Шепило провёл ладонью по лицу, будто умываясь.
        — Ты уверен? У него за спиной «Председатель». У того ресурс…
        — Ресурс, — перебил Арсений, — который тает на глазах. Ты забыл, кто теперь в округе главный? Поманорёв залёг на дно и не отсвечивает. «Председатель» сам под колпаком. А Хомич — их разменная монета, которую сдадут сразу, если запахнет жареным.
        Допил чай одним глотком, поставил кружку на стол — глухо, весомо.
        — Проблемы нет, Алеф. Это наш шанс. Мы отработаем на процессе алгоритм: как вести сопровождение и работать со свидетелями, выворачивать оружие против самих истцов. И когда следующий придёт — а они придут, поверь, — тот уже будет знать: с нами судиться себе дороже.
        Зуборев чиркнул зажигалкой, наконец прикурил. Глубоко затянулся, выпустил дым к потолку.
        — Значит, война?
        Арсений посмотрел на него — спокойно, почти устало.
        — Это не война, Анатолий Прохорович. Показательное избиение Хомича, на открытом заседании, под софитами и камерами.
        В кабинете снова повисла тишина, только где-то далеко хлопнула дверь.
        Шепило медленно потёр виски круговыми движениями, будто принимая что-то внутри себя.
        — Хорошо. Я начинаю готовить свидетелей.
        — Начинай. И документы перепроверь. Всё, до последней цифры, чтоб ни одна закорючка не выпала.
        Он направился к двери, но у порога остановился, обернулся.
        — И да. Миллион — это смешно. Если бы у него действительно был административный ресурс и чёткий расклад, он бы попросил прокуратуру возбудить уголовку. А лезет в гражданский суд. Вот и вся арифметика. А когда боится — значит, мы всё делаем правильно. Я буду у себя.
        Дверь закрылась с мягким шипением пневматического доводчика.
        Офис Арсения после двух недель отсутствия встретил прохладой и запахом пыли. Включил телевизор — новостной канал, звук на минимум, чтобы фоном. Намочил тряпку из пластиковой бутылки, протёр столешницу, подоконник, стеллаж. Механические движения, в которых не надо думать.
        Достал из портфеля MacBook, открыл, погрузился в кресло. Экран загорелся — и вместе с ним включилось всё остальное. Почта, список звонков, сообщения, уведомления.
        Надо заставить себя отзвониться всем. Включиться.
        Первый рабочий день начался с неприятного сюрприза, однако возникшая проблема могла стать источником ценного опыта — без таких испытаний его не обрести.   
        Пролистал телефон. Ни одного пропущенного и сообщения от Слима. Ни от Немца. Один звонок от Семьянина — Арсений набрал сразу, но абонент был недоступен.
        Несколько от Басова и длинное SMS. Углубился в чтение.
        Выяснилось: Кручин получил статус адвоката, уже взял несколько дел в коллегии Басова. И самое важное — сдал документы на выборы как самовыдвиженец.
        Арсений набрал Османа Басова. Трубку взяли сразу.
        — Ты почему не отвечал? — голос был рассерженным, но сквозь злость пробивалось облегчение.
        — Я тоже рад тебя слышать, — усмехнулся. — Был на отдыхе. Надо было мозги привести в порядок. Какие новости?
        — Ну ты даёшь — Басов выдохнул. — Мы тут напряглись. Я уже начал справки наводить, думал, случилось что. Хорошо, моя дочь на связи с Алисой и сказала, что вы с Евой в отпуске. А так бы я тебя в розыск подал.
        Арсений почувствовал, как на том конце провода Осман улыбнулся.
        — Новостей много, — продолжил он. — Я тебе писал: Кручин получил корочки, сейчас в моей коллегии. Способный юрист, многое получается. Будет участвовать в выборах. Сейчас ищет деньги на кампанию и просил поговорить с тобой — чтобы именно ты возглавил его предвыборный штаб. Что думаешь?
        Лемнискатав замер на секунду, переваривая услышанное.
        — Соглашусь. Мне интересна Дума Нефтеграда. Кто его конкуренты?
        — Одна девушка от «Единого Отечества» и какой-то самовыдвиженец от «нациков» из организации «Совесть».
        — Понял. Встречусь с Кручиным, обсудим. Что ещё?
        Басов понизил голос — там, где обычно начиналось главное.
        — В городе передел. Позиции «Председателя» пошатнулись — и серьёзно. Коммерсанты начали активно крышу искать в окружном парламенте. От «партии власти» кандидаты уже обозначились на праймериз — там пара нефтяников из профсоюза и один руководитель «ГазНефтьХолдинга», у них с деньгами всё в порядке.
        А вот молодые строители — и один из них от «России Справедливой» — уже начали активно пиариться на местных каналах. К ним целые очереди с предложениями. Направо и налево обещания раздают, берут деньги не стесняясь. Это сейчас основной актив «Председателя».
        Пауза.
        — И ещё одна новость, очень важная. У Поманорёва врачи обнаружили рак. Говорят, несколько лет осталось. Ушёл в запой, на работе не появляется.
        Журналист не произнёс ни звука, вслушиваясь в слова.
        — Вот, если кратко, — подытожил Басов. — А так — жду тебя с моей Лейлой у себя дома. Можешь Еву взять. Есть что не по телефону обсудить.
        — Хорошо, подумаю. Я на связи. Пока у себя — если хочешь, сам заезжай.
        — Ладно, будет время — заскочу. Пока.
        Арсений прервал связь и закинул руки за голову. Первый рабочий день накрывал как цунами. Он просчитывал развития событий и разные варианты, закладывая определенные риски.


                Глава 12. Прокурор — Часть 2.
               «Судиться с журналистами — себе дороже» продолжение…


        То, что Кручин сдаст экзамен на адвоката и выставит свою кандидатуру, — не удивило. Как и партийная возня «Справедливой России» с молодыми и голодными, те хватают деньги не глядя, раздают обещания и скоро начнут кусаться. Дискомфорт создадут, не больше.
        Утро преподнесло сюрпризы, превзошедшие самые мрачные прогнозы.
        Информация Басова — лишь малая часть реального передела влияния в Нефтеграде. Во всём округе события разворачиваются с подобным масштабом и скоротечностью. Старые связи рвутся, новые — ещё не сложились.
        Но важная новость, которая взбодрила по-настоящему — Поманорёв.
        Прокурор Нефтеграда. Мастодонт. Человек, которому платила добрая половина бизнесменов города. Он десятилетиями сидел на всём финансовом потоке, как главный по задвижкам — открывал и закрывал, когда считал нужным. Решая не только про деньги, но и кому жить, а кому — нет.
        Теперь судьба ударила наотмашь: неизлечимый рак, отмеривший несколько лет, а скорее всего и того меньше. Запой — временно. Прокурор являлся фигурой, которую нельзя просто убрать или игнорировать. Именно по нему у Арсения была отдельная ветвь анализа, которую держал в голове.
        Но сейчас больной, загнанный в угол зверь опаснее здорового.
        Поманорёву терять нечего, может пойти во все тяжкие. Не просто собирать дань за спокойствие — а инициировать проблемы для тех, кто ещё вчера платил. Выбивать последнее, пока есть сила. Доить по максимуму, не глядя на последствия. И передавать всё своей семье — двум уже взрослым дочерям.
        А может — уйти на покой. Уехать в нескромный домик на Урале, с молодой женой. Доживать остаток в тишине, подальше от всего, что построил и разрушил.
        Арсений не мог не учитывать такой расклад, если Поманорёв сорвётся в штопор — под раздачу попадут все. Кто платил ему годы, и те, кто только собирался зайти на этот рынок.
        А в свете предстоящих выборов — непросчитываемые действия Поманорёва в сцепке с «Председателем» и Попиным, а также его позиция по отношению к новой власти и реакция на выпады Шаптунова. Все неизвестные в этом уравнении не давали журналисту принять решение.
        Слишком много переменных и вариантов, каждый из которых тянет за собой шлейф последствий.
        Шаптунов, заместитель главы по строительству Нефтеграда, вдруг поверил в себя и в олигарха Капайло — тот обещал преподнести ему в клювике кресло мэра.
        По просьбе Слима Арсений перед отпуском изучил документы, которые Шаптунов передал с пафосом. «Песочное дело» — махинации с песком для отсыпки объездной дороги. Ущерб под миллиард. Прямые связи с «Председателем» и его «Банным клубом». Если ударить — Попин посыплется и подтянет за собой всех.
        Шаптунов — марионетка Капайло, факт, не требующий доказательств. И удар по мэру опосредованно расчистит ему дорогу на предстоящих выборах. При таком раскладе «Председатель» может помочь Попину исключительно за счёт прокурора, но тот нестабилен, а действия не просчитываются.
        Арсений снова прокрутил в голове все «если».
        Но и не бить нельзя. Слишком хорошая фактура была на мэра, которая почти наверняка повлечёт за собой возбуждение уголовного дела. И возможно, как дополнительный бонус, зацепит «Председателя» или в крайнем случае Мракова — того, кто непосредственно намывал песок.
        А если ко всему донести до общественности прямой интерес Капайло и его арестованного в Москве компаньона, на освобождение которого он обескровил свои предприятия, выведя деньги не только с производства, но и со строек, где в любой момент могут появиться обманутые дольщики. И единственный вариант выплыть из всего этого болота — набрать кредиты под будущие проекты, которые мог бы согласовать будущий карманный мэр Нефтеграда.
        И если планы Капайло с его бандитским прошлым и криминальными интересами встроиться в политику города воплотятся, очень сильно пострадают горожане, а последствия будут трагическими.
        К тому же после первой встречи с Шаптуновым у Арсения сложилось устойчивое отвращение к его слащавой московской показушной манерности латентного гомосексуалиста. Длинные волосы, уложенные в каре. Жеманный голос с нарочитыми ужимками.
       Ковыряясь в сомнениях и оценивая риски, Арсений решил: прежде чем публиковать, посоветоваться со Слимом. Тем более что именно он инициировал ту встречу с Шаптуновым.
        Арсений набрал номер.
        Почти сразу — короткий, сухой щелчок. Низкий голос без интонаций:
        — Слушаю.
        Арсений так и не привык к этому стилю. К тому, что Слим никогда не здоровается первым, а паузы в разговоре значали больше, чем слова. Но он позвонил первым — значит, и здороваться первому.
        — Здравствуйте, Александр Михайлович. Изучил документы Шаптунова на Попина. В них напрямую прослеживается интерес Капайло. Если публиковать односторонне, бить только по Попину — расчистим дорогу Шаптунову. Но тот — марионетка. И обязательно будет враждебно воспринят горожанами. Его группа депутатов, которых поведёт на выборы, откусит немало мандатов, уже согласованных окружной администрацией. Что значительно ослабит влияние новой власти.
        Замолчал на мгновение. В наполненном безмолвии Слима слышался скрежет мысленных шестерёнок.
        — Я считаю, — продолжил Арсений, — правильней поднять в информационном поле интересы Капайло и его ставленника. Вскрыть «песочное дело» так, чтобы ударило по обоим. А Попин в группе лиц станет обвиняемым. Тогда мы не просто меняем шило на мыло. Мы чистим поле.
        Пауза. Длинная и плотная.
        — Работайте, — наконец ответил заместитель Губернатора.
        Журналист не спешил, зная манеру вести разговор: если Слим молчит и не вешает трубку — значит, ещё не всё сказано. Он уже открыл рот, но Слим заговорил первым.
        — Хотел бы попросить вас обратить внимание на фракцию «Либеральная Россия» в Думе КМАО. К ней проявил интерес Чемязовский и начал финансировать предстоящую кампанию не только тех, кто есть, но и выставляет новых кандидатов по другим округам. Они уже заявляют о себе. Изучите каждого. Подготовьте справки.
        И снова тишина. Арсений ждал. Слим молчал.
        — Хорошо, — ответил Лемнискатав.
        В трубке раздались только короткие гудки.
        То, что прозвучало как просьба, он воспринял как задание. Не диалог —обмен. Ты мне, я тебе.
        Не возразив против удара по Шаптунову, Слим предоставил журналисту стратегическое преимущество, дав право на самостоятельные политические ходы, продвигая личные интересы на поле Нефтеграда.
        А также понимание, что Рой не видит Попина будущим главой Нефтеграда, было ожидаемо. Но то, что не делает ставку на Шаптунова, а значит, и на его людей в городском парламенте, меняло всё. Потуги Капайло, распускаемые им слухи о поддержке на самом верху с намёком на Губернатора, оказались блефом. Финансовые вливания становились бесполезными.
        А если так — значит, есть кто-то третий, кого Рой и Слим видят в кресле главы Нефтеграда, нейтральная компромиссная фигура, о поддержке которой скоро официально объявят. 
        Со стороны Слима последовала просьба проработать информацию по Чемязовскому.
        Иуда власти Патриархова возвращался в политическую повестку через партию «Либеральная Россия», которая уже давно представлена фракцией в Думе КМАО и органично встроена в политический ландшафт.
        Старый враг прежней власти превращается в серьёзного оппонента Рой. Опасность Чемязовского не столько в деньгах и связях, как в опыте.
        Пятнадцать лет рядом с Патриарховым. Создание параллельной теневой структуры, через которую утекли миллиарды. Знание каждой болевой точки округа — и не только старой, но и новой администрации. Он видел, как они встраиваются в те же схемы и финансовые потоки. Ввязываются в аналогичные конфликты.
        И теперь Чемязовский сыграет на противоречиях. На том, что одни ненавидят Рой за смену элит, другие — Патриархова за старые обиды. Как игрок с большим опытом умеет ждать. Мог эффективно финансировать тех, кто затем выйдет на трибуну и скажет нужные слова.
        Если его план сработает и удастся расширить системную оппозицию, то серьёзно изменит расклад в окружной Думе и самых больших муниципалитетах. В Нефтеграде его интересы на противоречиях поддержит «Председатель». В Нижнехватовске, где «Тюмень-Бритиш» — градообразующее предприятие, а Чемязовский — один из её основных акционеров он обладает огромным административным ресурсом.
        Свои люди во власти, в Думе, в надзорных органах. Даже Хрюколов, если и не выступит открыто, то через Клесмана, чьи амбиции стать мэром пересекаются с интересами Чемязовского, — сработает на него.
        А если всё сложится, Чемязовский залезет в КМАО. Не как беглец или изгой, а как фигура. С именем, которое снова зазвучит в кабинетах. Вернётся не просить, а диктовать. Так как он не играет по правилам — он их пишет, подстраивая под себя любую систему. Деньги, страх, компромат, нужные чиновники в нужных креслах — знал, чем давить, и никогда не ошибался в выборе инструмента.
        Семьянин перезвонил только поздно вечером — словно в унисон первому рабочему дню, который никак не хотел кончаться и не отпускал Арсения. Новости сыпались одна за другой, не давая выдохнуть. Вводные от Слима, звонки, файлы, наброски — всё смешалось в один бесконечный поток.
        Когда Арсений наконец сохранил рабочий файл с черновиком новой статьи и закрывал ноутбук, трубка на столе завибрировала.
        Арсений глянул на часы, отметил, что почти десять, и ответил на вызов.
        — Добрый вечер, Владимир Николаевич.
        Привычная затяжная пауза.
        — Здравствуй, мой друг. Не отвлекаю?
        — Нет, ещё на работе, после отпуска навёрстываю.
        — Знаю, — усмехнулся Семьянин. — Ко мне на днях Немец заскакивал. Посидели, о тебе вспоминали. Набирал тебя — ты вне зоны был.
        — Да, две недели отдыхал.
        — Молодец, — Семьянин сказал это коротко, но в голосе проскользнуло что-то похожее на зависть. — Правильно. Потому что теперь отдыхать будет некогда. Я вот зачем звоню: на меня вышел Хомич с Поманорёвым. Откуда-то узнали о наших отношениях и попросили переговорить с тобой. Предлагают по-хорошему прекратить наезд «Сановник.ру» на Хомич. Если нет — прокурор подключит свой ресурс, обещая серьёзные проблемы.
        — Хомич подал иск в суд о защите чести и достоинства, — раздражённо и с непониманием ответил Лемнискатав. — Чего ещё хочет?
        — Как я понял, готов отозвать иск, если ты удалишь с «Сановника.ру» все материалы о нём. Разойтись по-мирному. Если нет — грозится ужасными последствиями.
        — Спасибо, Владимир Николаевич, но вряд ли.
        — Тогда будь очень осторожен. У прокурора много криминала на крючке. Любой из уголовников возьмёт заказ на тебя за избавление от тюремного срока. Так что будь внимателен.
        Он замолчал.
        — Да, ещё. Немец просил передать: Никандов — человек Чемязовского. Пойдёт на выборы от «Либеральной России».
        — Благодарю за информацию.
        — Давай, приезжай ко мне на днях. Надо о многом поговорить. По телефону всего не скажешь. Ладно, пока.
        И разорвал контакт.
        Бесконечный день наконец-то подходил к концу. Арсений провёл ладонями по лицу — резко, будто стирал усталость и всё, что навалилось за эти часы.
        Новые вводные от Слима. «Либеральная Россия», Чемязовский, справки на каждого депутата. Угрозы от Поманорёва, переданные через Семьянина. Прокурор смертельно болен, в запое, а значит — опасен вдвойне, может пойти во все тяжкие. Сообщение от Немца: Никандов — агент Чемязовского. Тот самый, кто обвинял в педофилии Хрюколова.
        Арсений посмотрел на мигающий курсор, потом на телефон. Сутки кончились. Подошёл к окну, распахнул створку. Ночной воздух ударил в лицо. Где-то там, в темноте, двигались чужие фигуры.


               Глава 12. Прокурор — Часть 3. «Двадцать лет рабства» 
   

        Поступившие угрозы от прокурора Поманорёва игнорировать нельзя. Лемнискатав осознал это сразу, едва Семьянин положил трубку. В таком состоянии Поманорёв непредсказуем и смертельно опасен. Но одно дело — знать, другое — увидеть своими глазами.      
        Всё началось на третий день.
        Арсений вышел из подъезда, чтобы выбросить мусор, и краем глаза зацепил тёмную «Волгу», припаркованную в тени старых тополей. Машина стояла с работающим двигателем, стёкла тонированы в ноль. Не придал значения — мало ли кто ждёт или отдыхает.
        Но вечером, возвращаясь с работы, стояла та самая «Волга» на прежнем месте. А чуть дальше — вторая, чёрная иномарка с номерами другого региона.
        На следующий день специально вышел раньше.
        «Волга» исчезла. На её месте появился потрёпанный джип с тонированными стёклами, а у подъезда напротив маячил бритый, накачанный мужчина в спортивном костюме. Явно не скрывался — демонстративно слонялся туда-сюда, бросая короткие взгляды в сторону Арсения.
        Они не прятались. Дежурили демонстративно — хотели, чтобы он видел, знал: за ним следят. Устрашение перестало быть абстрактным — оно материализовалось во дворе. Там курили в машинах и терпеливо ждали своего часа.
        Арсений понимал: если не отреагирует, угроза реализуется. Исход может быть фатальным. А если ударит первым — купирует или хотя бы отсрочит удар.
        Выбор стоял не между добром и злом, а между ожиданием и самозащитой.
        И ещё одно: переживал не столько за себя — как терзала мысль о семье. Не верил, что прокурор осмелится ударить по близким. Однако в нынешнем состоянии Поманорёв мог потерять контроль, превратиться в упыря.
        Ждать и надеяться на лучшее Арсений не мог, требовалось срочно принимать решение, и он вспомнил разговор с Басовым. Тот обещал поискать среди предпринимателей, кого Поманорёв обобрал до нитки, засадил или вынудил бежать. Такие люди есть всегда — молчат, потому что боятся. Но дай слово, пообещай защиту и трибуну, обязательно заговорят.
        Арсений договорился с Басовым о встрече и, не откладывая, поехал к нему в офис.
        Тот встретил в приёмной — хмурый, сосредоточенный. Кивнул на дверь переговорной:
        — Проходи. Там человек ждёт.
        В комнате за столом сидел невысокий кавказец. На вид — за пятьдесят, но в нём ещё чувствовалась сила: короткая седая борода, внимательные глаза, руки, сложенные на столе, — спокойные, без суеты.
        Басов сел рядом, представил:
        — Гусейн. Мой давний знакомый. Рассказывай.
        Гусейн замер в раздумье, не сдвинувшись с места — только пальцы на столе чуть заметно подрагивали. Взгляд ушёл куда-то в сторону, сквозь стену, словно там, за ней, осталось всё, о чём тот собирался рассказать. А потом медленно перевёл глаза на Арсения — с усилием, передавая груз, который носил в себе много лет и только сейчас решился сбросить.
        — Больше двадцати лет назад Поманорёв был обвинителем на моём процессе. Дело было мутное, но шансов выиграть — ноль. Он вызвал меня в кабинет и предложил сделку: я соглашаюсь на его условия, а он частично снимает обвинение. Я согласился – и с того момента стал его рабом.
        Зарегистрированная на моё имя строительная компания, по факту принадлежала прокурору. Через него я получал контракты, выигрывал тендеры. Поманорёв сам договаривался, меня только ставил перед фактом: там-то и там-то надо поучаствовать.
        Я готовил документы, участвовал. Деньги падали на счёт — он сразу забирал свою долю. Если нужно было больше, переделывал смету, и заказчики согласовывали без вопросов. Никто никогда не говорил ему поперёк.
        Он говорил ровно, без надрыва. Так говорят люди, которые давно всё пережили внутри и теперь выкладывают факты, как патроны в магазин.
        — Мою фирму использовал как хотел, не считаясь с моим мнением. У одного предпринимателя отжал базу отдыха — записал на меня. Часто приезжал туда отдыхать. Я встречал, накрывал столы, топил бани. Девочек привозил, когда требовалось.
        Гусейн замолчал, провёл языком по пересохшим губам и повернул голову к Басову.
        — Осман, дай воды, а? — голос сел, стал хриплым.
        Басов поднялся, не говоря ни слова, вышел из переговорной.
        Гусейн проводил взглядом, перевёл дыхание и продолжил:
        — А однажды он дал мне список адресов — штук пятьдесят. Сказал: «Проедешь, соберёшь». Я приезжал — мне передавали мешки с деньгами. Лично вёз их на дачу Поманорёва. Суммы иногда доходили до сотни миллионов. Сам складывал в его сейф из-под оружия. Когда сейф заполнялся — перекладывал в картонные коробки и прятал на чердаке. Так продолжалось несколько лет.
        Басов поставил два стакана с водой и один подвинул к Арсению. Гусейн жадно отпил половину.
        — Где-то полгода назад он принёс мне документы. Обычная такая папка, скоросшиватель, каких у меня в офисе сотни. Сказал: «Подпиши». Я открыл, пробежал глазами — и внутри всё похолодело. Кредитный договор, на полтора миллиарда, на мою фирму. Залогом — всё, что у меня есть: техника, недвижимость, будущие контракты. А в графе «целевое назначение» значилось: строительство школы по муниципальному контракту.
        — Подписывай, — сказал он. — Школу построят другие. А деньги уже распределены.
        Я молчал. А что я мог сказать?
        — Идиот, не переживай, — усмехнулся Гусейн. — Всё под контролем. Через полгода этих бумаг уже не будет.
        Я подписал.
        Гусейн поднял глаза, развёл руками.
        — Когда кредитные деньги пришли, Поманорёв приказал перечислить их на счета в офшорах. Я не перевёл. Впервые за двадцать лет я сказал «нет». Не вслух — делом. Просто взял и не перевёл.
        Таких фирм, как моя, и таких людей, как я, у него было несколько. Мы между собой общались — осторожно, намёками, но друг друга понимали. Каждый из них подписал кредит на миллиард, а кто-то и больше. Схема у всех одна: деньги пришли, поступил приказ прокурора — и они уходили в никуда: в кипрские компании, в трасты, в адреса, которых нет на карте.
        Кроме меня. И нескольких других.
        Гусейн опустошил стакан, вытер подбородок тыльной стороной ладони.
        — А месяц назад пошли слухи: у Поманорёва рак, и он уходит с поста. Тогда до нас дошло: он решил нас всех кинуть. Не просто подставить — подвести под уголовку. Чтобы мы сели, а он остался чистым. С деньгами, с островами и с семьёй в Лондоне.
        Те, кто из наших уже перевёл деньги, сейчас убежали из страны. Кто-то просто спрятался — сидит по норам, боится нос высунуть. А ко мне, как и к другим отказавшимся, кто не перевёл, пришли бандиты. Избили моего бухгалтера. Семью пришлось вывезти на родину, спрятать. И сам я теперь скрываюсь.
        Гусейн делился своей историей так, будто рассказывал про чужую жизнь — без эмоций, без дрожи в голосе.
        — Вот так, Арсений Васильевич. Двадцать лет рабства — и такой финал.
        Он достал из-под стола толстый портфель, вытащил несколько папок, флешки, нервно рассыпал по столу.
        — Здесь всё: документы, переводы, счета. Поманорёв, его молодая жена, дочери. Старшая сейчас в Англии. Младшая — в Анталии. Поманорёв купил ей с мужем целый остров недалеко от Анталии. Всё здесь — и на бумаге, и в электронном виде.
        Подвинул бумаги к Арсению.
        — Я понимаю: если я сейчас отдам ему деньги — вернуть их неоткуда. Банк возбудит уголовку, меня арестуют и посадят. Мне ничего не остаётся, кроме как передать всё вам. Чтобы вы опубликовали. Только это меня может спасти.
        Журналист смотрел на стопку документов, на флешки, на усталое лицо человека напротив. Потом медленно взял их:
        — Я изучу, — сказал он коротко. — Позвоню через пару дней.
        Вернувшись в офис, Арсений разложил документы на столе. Пробежался по первым листам — и понял: перед ним не просто компромат, а приговор Поманорёву. Всей его системе. Всему, что строил десятилетиями.
        Внутри закричало чувство опасности. Оно не обманывало никогда. Но отступать поздно.
        Приехал домой, снова убедился: следят. Те же машины и те же лица, которые не прятались. Ждать больше было нельзя.
        Почти четверо суток Арсений не выходил из дома, всё более погружаясь в изучение бумаг, скрупулёзно сопоставляя детали, шаг за шагом выстраивая картину, от которой волосы вставали дыбом и замирало сердце. 
        Коррупционная паутина, сплетённая Поманорёвым, тянулась к офшорным счетам, связывала с его дочерьми, вела к роскошному острову в Анталии и, наконец, упиралась в кредиты, обрекающие на долги ни в чём не повинных людей.
        Когда три части большого расследования были готовы, Арсений сел и написал вступление — коротко, жёстко, без пафоса:
        «Прокурор Нефтеграда Поманорёв высказал мне угрозы с требованием убрать с «Сановник.ру» расследования в отношении Хомич. Угрозы восприняты мной серьёзно. Прошу считать этот материал официальным заявлением в соответствующие органы».
        Ещё раз перечитал текст, добавил тире и нажал «Опубликовать».

               
               Глава 12 Прокурор — Часть 4 «Иллюзия дружбы»


       Звонок застал Арсения в то самое время, когда он обычно заканчивал завтрак, перебирая в телефоне утреннюю почту, — ещё не включившись в работу, но уже не принадлежа себе. Кручин помнил расписание наизусть: многолетняя дружба давала ему карту. И теперь он использовал этот манёвр.
        Голос в трубке слишком бодрый — с той фальшивой интонацией, за которой прячутся страх или ложь. Арсений почувствовал неискренность сразу. Тот сыпал вопросами — как дела, как Анапа, не замёрз ли. Они повисали в трубке и тут же гасли, не дожидаясь ответа. Ему не нужно знать — только заполнять паузы. Смеялся слишком часто и не к месту, проверяя, работает ли ещё рычаг.
        Дышал тяжело, шумно, с присвистом, шлёпая носом. Арсений слышал, как воздух с трудом пробивается через воспалённую слизь, и думал: вот так же будет давиться словами, когда придёт время говорить правду.
        Он слишком старательно делал вид, что они — старые друзья, встретившиеся после долгой разлуки. Интонации, паузы — всё подобрано, как под копирку, из старой, выученной роли. Только амплуа не шло. Текст рассыпался.
        Журналист молчал. Слушал. Ждал. Изредка коротко отвечал.
        Знал: это далеко не дружеский звонок, и даже не проверка, а разведка, попытка прощупать, насколько глубоко он внутри. А может — просто трусость, не знающая, с какой стороны подойти к главному. В любом случае — Кручин хотел встречи.
        Арсений слушал и чувствовал, как разрастается холодное понимание: этот человек больше не свой.
        Кручин наконец перешёл к делу — надо встретиться, есть важная информация. Голос интригующе понизился, словно собирался вытащить из рукава козырного туза. Но журналист услышал за лицемерием другое: желание, чтобы его спросили, дали право рассказать и снова почувствовать себя значимым — как прежде.
        Басов предупреждал: Кручин ищет встречи, хочет предложить возглавить его предвыборный штаб. Но по тому, как он мялся, обходил тему стороной, Лемнискатав понял: это только предлог.
        Арсений не спросил. Просто согласился на обед.
        Положив трубку, смотрел на экран. Мысли были заняты другим.
        Вчера опубликовал на «Сановнике.ру» вторую часть расследования про Поманорёва. Первая взорвала информационное поле. Вторая легла на раскалённую почву.
        Открыл сайт, пролистал вниз, к комментариям, почти каждый сочился ядом. Страница кипела, как вскрытый нарыв. Люди не стеснялись в выражениях: гневные, захлёбывающиеся посты обличали прокурора в крышевании бизнеса, в незаконных преследованиях, в сломанных судьбах. Кто-то писал о разорившихся предпринимателях, кто-то — о сотнях людей, которых Поманорёв отправил за решётку по заказным делам. Проклятия сыпались на него и его семью.
        Арсений вчитывался в строки — и с каждым комментарием убеждение крепло: всё делает правильно.
        Гнев города. Густой и многолетний, копившийся под спудом страха и безнаказанности. И теперь ему дали выход. Слова хлестали, как вода из прорванной трубы, — грязные, злые, но живые. В них не было лжи. Только боль.
        Из комментариев проступали детали, о которых раньше боялись даже шептать. Писали о первой жене Поманорёва — то ли убитой им, то ли доведённой до смерти. Кто-то перечислял предприятия, платившие дань, называл фамилии, суммы, даты. Один за другим выкладывали списки крышуемых фирм, схемы откатов, имена подставных директоров. Детали личной жизни, о которых прежде можно только догадываться, теперь лежали на всеобщем обозрении.
        Люди сорвали цепь. Их несло.
        Арсений читал и чувствовал, как разрастается странное удовлетворение. Не его слово — голос тех, кого годами давили, заставляя проглатывать обиды. И теперь он прорвался.
        Журналист закрыл страницу. Хватит. Нужно проветрить голову перед встречей. Отпустить чужую боль, чтобы не принять за свою. Иначе можно сгореть.
        Вышел на улицу и медленно побрёл в сторону редакции, выбирая путь через дворы — там, где поменьше людей. Арсений остановился, огляделся.
        Двор был пуст. Ни знакомой «Волги», ни потрёпанного джипа, ни бритого в спортивном костюме. Жизнь шла параллельно его войне. Ощутил короткое, острое облегчение, тут же сменившееся тревогой. Тишина перед бурей.
        Поманорёв убрал слежку. Значит, план работает. Плохо: он перестал демонстрировать силу, теперь мог ударить иначе, не грубо, а чем-то более изощрённым.
        В редакции Арсений сел перед MacBook, пробежался по новостям, взглянул на время. До встречи оставалось меньше двух часов. Нужно подготовиться и выжать из Кручина максимум. Набросал в блокноте вопросы. Не прямые, косвенные. Такие, где нельзя ответить односложно. Заставляющие говорить, оправдываться, раскрываться.
        Кручин теперь кандидат в Думу Нефтеграда. Идёт самовыдвиженцем. За ним никакой партийной поддержки, только собственные амбиции и, возможно, чьи-то интересы, о которых он пока молчит. Но главное — он был своим человеком в стане Попина и «Председателя». Или почти своим. А возможно только делал вид. Арсений обязан выяснить.
        Он перечитал список вопросов, мысленно проиграл разговор. Не давить, не спрашивать прямо, а позволить ему самому захотеть рассказать. Для этого — создать иллюзию доверия и дружбы.       
        Арсений приехал ровно в назначенное время. Кручин уже сидел за столиком. Увидев Арсения, резко и нервно вскочил, шагнул навстречу, приобнял. Объятие длилось секунду. Руки коснулись спины и тут же отпустили. Словно по привычке, по старому рефлексу, уже не работавшему, но тело ещё помнило.
        Журналист почувствовал сразу. Раньше Кручин приветствовал иначе — крепко, по-свойски, с той особой мужской теплотой, не требующей слов. Сейчас механически, словно отрабатывал программу.
        — Рад тебя видеть, — сказал он.
        Голос дрогнул. Пытался улыбнуться, но улыбка не складывалась.
        Арсений сел напротив. Посмотрел на адвоката в упор, не отводя взгляда.
        Тот дёрнулся, потёр шею, отвёл глаза.
        — Ну, — сказал Арсений спокойно. — Рассказывай. Что за важная информация?
        — Можешь меня поздравить! — торжественно поднял бокал вверх и отпил. — Первое выигранное уголовное дело в статусе адвоката. Клиентская база потихоньку набивается.
        Говорил и смотрел на Арсения выжидающе — так глядят, когда очень нужно, чтобы тебя похвалили и подтвердили: ты снова чего-то стоишь.         
        — С судьями познакомился, — продолжил он и в интонации проскользнула гордость. — Есть перспективные отношения. Думаю, скоро будут результаты.
        Кручин хвастался, стремясь произвести впечатление, а не поделиться радостью.
        Но Лемнискатав молчал.
        И он, не выдержав паузы, продолжил.
        — Нашёл несколько групп влияния, — произнёс он, перейдя на полушепот, точно выдавал государственную тайну. — Предложили профинансировать мою политическую программу. Дали серьёзные деньги на выборы.
        Замолчал, давая Арсению возможность удивиться и восхититься. Спросить «кто?».
        Журналист не спросил.
        Кручин дёрнул шеей — нервно, будто воротник жал. И выпалил главное:
        — И в связи с этим… я хотел тебя попросить. Помоги. Возглавь мой штаб. Лучше тебя я в округе не знаю политтехнологов. Ты этим занимаешься всю жизнь. Ты лучший.
        Арсений уловил суть ещё до того, как собеседник закончил говорить. Слова тонули в вязкой волне лести. За «лучшим политтехнологом» стояло другое: «ты мне нужен, я готов заплатить». Но не только деньгами. Тот хотел купить его памятью. Совместными вечерами, общими делами, иллюзией, что всё ещё братья.
        Лемнискатав выдержал паузу ровно настолько, чтобы та стала неудобной. Спросил спокойно, без нажима:
        — Кто именно предлагает деньги? Какие группы влияния?
        — Скрывать не имеет смысла, — ответил он, и проскользнула наигранная бравада. — Все структуры «Председателя». Ну и Попин, конечно.
        Замолчал, проверяя, как Арсений отреагирует на имя.
        Арсений молчал. Лицо оставалось непроницаемым.
        — Но в последнее время Попин стал такой… нервный, — продолжил Кручин, и в речи появилась та особенная интонация, с которой говорят о ком-то, кто уже не внушает страха. — Особенно после твоих публикаций про «Песочное дело» и Шаптунова. В администрации обыски прошли. В кабинете мэра в том числе. А значит — уголовку возбудили.
        Подался вперёд с видом заговорщика.
        — Но знаешь, что интересно? Вся его команда сплотилась вокруг него. Как ничего и не случилось. А Шаптунова объявили негодяем. Шестёркой олигарха Капайло. Мол, всё придумал и заказал публикации на «Сановник.ру».
        Кручин нервно усмехнулся.
        — Попин не может его уволить, ещё два года контракта. Так что Шаптунов взял больничный и сейчас якобы лечится.
        Арсений слушал и выстраивал в голове схему.
        Структуры «Председателя». Попин под статьёй, но держится за счёт команды. Шаптунов «лечится» и ждёт, чем всё закончится. Капайло остался в тени — но никуда не делся.
        И Кручин сейчас сидит напротив и предлагает сделку от имени всех этих людей. Не прямо — через него и старую дружбу. Надежду, что Арсений согласится.
        — Значит, «Председатель» вышел лично? — спросил Арсений, глядя кандидату в депутаты прямо в глаза. — Или через кого-то?
        Кручин снова замялся. Пальцы нервно теребили край скатерти.
        — Через… через людей, — ответил уклончиво, старательно избегая прямого взгляда. — Но я могу напрямую. Если надо.
        — А надо?
        Кручин смотрел в стол, потом медленно поднял глаза. В них плескалось что-то, чего Арсений не видел давно, — смесь страха, надежды и странной, почти болезненной преданности.
        — Арсений, я не враг тебе! Я хочу, чтобы ты понял! Только не перебивай меня.
        Журналист молчал, давая выговориться.
        — Дело в том, что тебе угрожает очень серьёзная опасность. И я единственный, кто на данный момент может её блокировать или хотя бы отсрочить.
        Арсений ожидал многого от разговора. Лжи, лести, попытки купить старыми отношениями. Но не этого.
        Удивление отразилось на лице короткой, почти незаметной вспышкой — адвокат, безусловно, её уловил.
        — Говори, — коротко бросил он.
        — На меня вышел через знакомого судью лично Поманорёв. Предложил тебе встретиться и закрыть все вопросы. Для серьёзности своих намерений и без каких-либо обязательств глава Нефтеградовского района Хомич отозвал исковые заявления в отношении «Сановник.ру» и тебя лично. — Адвокат выдержал паузу, давая словам лечь между ними. — Это случилось сегодня, когда я ехал к тебе на встречу.
        Последние слова произнёс с интонацией человека, только что совершившего нечто важное. Как авторитет, решивший проблему без разрешения. Как тот, кто ждёт благодарности.
        Арсений видел: Кручин верит, что делает добро. Ему нужно, чтобы этот поступок стал той монетой в их старой дружбе. Но внутри у журналиста не было благодарности — только цепкий вопрос:
        — И что хотят за «услугу»? — спросил спокойно.
        — Ничего. Я повторяю: Хомич снял все претензии. Без каких-либо условий.
        Кручин говорил медленно, с расстановкой, вбивал каждое слово.
        — А Поманорёв… только просит тебя с ним встретиться. Дал свой номер, чтобы я передал тебе и вы созвонились. Хочет, чтобы ты ему позвонил.
        Замолчал и многозначительно посмотрел на Арсения выжидающим взглядом — как у человека, только что принёсшего весть и теперь ждущего реакции.
        Арсений выдержал взгляд. Про себя подумал: пахло не миром — воняло ловушкой. Но отказываться сразу, не поняв, что именно предлагают, глупо.
        — Допустим, я соглашусь, — ответил медленно, растягивая слова, словно пробуя их на вкус.
        В глазах адвоката на секунду мелькнуло что-то живое. Короткая, жадная вспышка надежды. Уголки губ чуть заметно поднялись — уже видел себя героем, посредником, который смог.
        Арсений отметил и продолжил, не давая Кручину времени на радость:
        — Что я на встрече обязан сделать? На что согласиться?
        — Мне не передавали никаких условий, — ответил быстро, почти испуганно. — Единственная просьба — передать телефон, чтобы ты позвонил и вы встретились. Всё.
        Развёл руками — жест, призванный означать открытость, но выглядел как попытка оправдаться.
        — Только встреча. Больше ничего.
        Арсений смотрел на него и чувствовал: Кручин не лжёт. Или выдаёт ту версию, которую ему позволили знать. Но это ничего не меняло. Такая встреча с прокурором города — значит сесть за один стол с очень хитрым пауком. Не один десяток лет он пил и жрал людскую кровь и плоть, дёргал свои паутинки на самом высоком уровне, выстраивал многоходовые конструкции. Встреча, где не ставят условий, — самая опасная из всех.
        Начиная свою адвокатскую карьеру, ему жизненно необходимы отношения — с прокурорами, с судьями, с теми, кто мог дать зелёный свет или перекрыть кислород. Из кожи лез, чтобы угодить и тем, и другим. Зарабатывал очки. Втирался в доверие, наводил мосты — чтобы потом по ним беспроблемно ходить.
        И сейчас поддержать его карьеру выгодно Арсению. Один звонок, одна встреча — и тот будет у него в долгу. Обязательства перед человеком, пошедшим на риск ради него, а такая валюта не обесценивается.
        Арсений не боялся. Он знал почти все прокурорские ходы. Поманорёв опасен, но предсказуем. А предсказуемого врага можно обыграть. Но риск оставался. И он это понимал.
        Но этого мало. От Кручина требовалось больше. Журналисту нужен человек в стане Попина. Свой. Такой, кто будет знать расклады, слышать разговоры, видеть, куда дует ветер. И Кручин, со своим адвокатским статусом и доступом к «нужным людям», мог стать идеальным агентом. Но главное — информация.
        Арсений молча смотрел на Кручина. Потом заговорил — деловито, как о давно решённом:
        — Хорошо. Давай телефон. Я созвонюсь.
        Кручин облегчённо выдохнул, но Арсений не закончил.
        — И давай проговорим условия, по которым я возглавлю твой предвыборный штаб. И смету. Сколько денег тебе уже дали? И что потребуют люди после того, как ты получишь мандат? Я хочу, чтобы ты по-честному рассказал, что им нужно. Для меня тоже очень важно.
        Кручин замер. Улыбка, только начавшая появляться, погасла.
        — Ты же понимаешь, — продолжил Арсений, — если я веду твою кампанию, должен знать всё.
        Кручин снова опустил голову. Пальцы нервно теребили край скатерти — мелкая, навязчивая дрожь, им не контролируемая.
        — Дали два миллиона, — неохотно и не поднимая глаз, ответил он. Голос звучал глухо, будто каждое слово приходилось выдавливать. — Условия… беспрекословно поддерживать инициативы «Председателя». Он уверен, что будущий мэр и председатель Думы будут ему подконтрольны. Голосовать только по их рекомендациям. Не задавать лишних вопросов. Не выносить в общественность непопулярные решения.
        Поднял глаза, встретился с Арсением взглядом и тут же снова уткнулся в стол.
        — Это основные условия. Принятые мной правила.
        Стандартный набор для ручных парламентариев. Никакой фантазии, никакой изощрённости. «Председатель» работал по старым лекалам — кнутом и пряником, страхом и деньгами. Всё, как двадцать лет назад.
        Но у Арсения был инсайд, о котором соискатель мандата даже не догадывался. Слим дал понять: кандидатура будущего главы Нефтеграда определена. И вряд ли этот человек будет подконтролен «Председателю».
        Он задал вопрос как бы между делом:
        — Володя, скажи мне: а если ты нарушишь условия? Какая кара последует?
        Кручин потер руками лицо — жест усталости, граничащей с отчаянием. Потом взял бокал и допил остатки воды одним долгим глотком.
        — Я обязан буду сложить полномочия по собственному желанию, — сказал тихо. — И уехать из города.
        И внимательно посмотрел в пустой бокал, будто там, на дне, написано его будущее.
        — Понял, — сказал Арсений. — Договорились.
        Прервал диалог на секунду, давая Кручину осознать, что разговор переходит в деловую плоскость.
        — Завтра мне нужно полмиллиона. Для аренды помещения и найма ребят для работы в поле. Социологам тоже нужно выдать аванс. Все детали проговорим по телефону. И начинаем работать с утра.
        Кручин смотрел с нескрываемой надеждой.
        — Договорились, — и тяжело вздохнул.
        Арсений встал, протянул руку. Кручин схватил её — крепко, жадно, с тем самым удовольствием в глазах, какое бывает у человека, только что вытащившего счастливый билет.


              Глава 12. Прокурор — Часть 5. «Не прокурор — урка»


        Они простились. Лемнискатав вышел из ресторана. Кручин получил то, что хотел: деньги, штаб, политтехнолога. А он доступ: к информации, планам и слабостям. И теперь оставалось только ждать, когда эта конфигурация начнёт работать.
        Посмотрел на часы, потом в тёмное небо над городом. Где-то там, в своих кабинетах, Поманорёв ждал звонка. «Председатель» считал деньги. А Слим готовил своего кандидата.
        Откладывать звонок прокурору нельзя. Но и делать это сгоряча, не подготовившись, — значило проиграть ещё до начала разговора.
        Арсений поднялся в свой кабинет, включил кофемашину и набрал двойной эспрессо. Горячий, горький, обжигающий — только такой сейчас мог взбодрить. Разговор с Кручиным забрал много сил. Не физических — душевных.
        Кофе обжёг губы, но Арсений даже не поморщился. Сел за стол, открыл ноутбук.
        О Поманорёве он знал достаточно, чтобы составить портрет. Но знание и понимание — разные вещи. Нужно не просто вспомнить факты, а увидеть лицо и прочитать по нему то, что не пишут в досье.
        Вбил в поисковик имя прокурора — появились несколько десятков фотографий: официальных, полуофициальных, случайных. Арсений всматривался в каждую, изучая детали.
        Большие залысины, почти лысый череп с короткими редкими волосами. Круглое, сытое лицо. Массивная костяная оправа очков — толстая, старомодная, давящая. Крупные черты: тяжёлый подбородок, мясистый нос, плотно сжатые губы.
        Но главное — глаза.
        Хитрые, проницательные, властные. Глядели с фотографий так, словно видели не объектив, а того, кто сейчас сидит по ту сторону экрана. Поманорёв не просто разглядывал — он оценивал. Взвешивал. Просчитывал.
        Арсений перелистывал снимки и чувствовал, как внутри разрастается тот самый холод, а мысли метались, но он загнал их в строй. Набрал номер.
        Один гудок. Второй. На третьем ответили.
        — Да, слушаю.
        Голос в трубке был именно таким, каким Арсений его и представлял, — плотным, давящим, с хриплым налётом многолетней власти. Именно так говорят люди, привыкшие, чтобы их слушали, а не перебивали.
        — Кузьма Капитонович? — Арсений намеренно растянул слова, придавая голосу спокойную деловитость. — Я не ошибся?
        Тишина.
        — Нет. Это кто?
        — Меня зовут Арсений Васильевич Лемнискатав. Владимир Кручин попросил вам позвонить.
        — Я никого не просил мне звонить, — отрезал тот. Голос стал жёстче, словно захлопнулась дверца. — Журналист с «Сановник.ру»? Я правильно понял?
        — Да, вы правы. — Арсений выдержал паузу. — Значит, Кручин ошибся. И что-то неправильно понял. Тогда нам не о чем разговаривать.
        Уже мысленно положил трубку. Но внутри, где-то на самом дне, мелькнуло странное облегчение — встреча с пауком откладывалась.
        — Вы предлагаете встретиться?
        Арсений замер.
        Он не предлагал. Вообще не говорил о встрече. Адвокат передавал просьбу. А сейчас Поманорёв сам, без подсказки, перевёл разговор в эту плоскость.
        Журналист усмехнулся про себя. Ход прокурора понравился. Тонкий, хитрый, с намёками и недоговорённостями. Но играть в такие ходы он умел не хуже.
        — Да, — сказал он выдержанно. — Я готов с вами встретиться. Когда и где?
        — Сити Плаза. Через два часа. Я буду на парковке, напротив главного входа.
        — Хорошо. Буду.
        Разговор прервался, а Арсений допил остывший кофе. Через два часа — встреча с пауком, на парковке, возле центрального торгового центра, у входа, где сотни свидетелей.
        Посмотрел на монитор, где всё ещё открыта фотография Поманорёва. Тот смотрел на него всё теми же хищными глазами.
        — Ну что ж, Кузьма Капитонович, — сказал вслух. — Посмотрим, какой ты «северный олень».
        Закрыл ноутбук, проверил диктофон, поставив на паузу, вышел из кабинета.
        Приехал к Молу за десять минут до назначенного времени — хотелось оценить обстановку и понять, к чему приготовился прокурор.
        В машине снова прокрутил возможные сценарии. Поманорёв способен прийти с ментами или провокацией. Мог попытаться купить, запугать, переиграть. Арсений перебрал все варианты. Оставалось только их проверить.
        Выйдя из машины, сразу отметил несколько человек, которые без причины слонялись недалеко от места встречи. Журналисту стало ясно: площадка окружена людьми Поманорёва. Встреча не просто под контролем — она похожа на следственный эксперимент. Или на засаду.
        Но это не пугало. Включил диктофон, сунул руку в карман, проверяя, что тот работает, и прислонился к капоту.
        Время тянулось медленно. Наконец из-за припаркованных машин показалась фигура.
        К нему шёл невысокий мужчина в сером пальто. Арсений сразу отметил пижонский французский узел шарфа — идеально под цвет. Стильная бейсболка, низко надвинутая на глаза, явно не с рынка. Из-под козырька поблёскивали очки — почти те же, что на фотографиях, но дороже, изящнее. Руки в карманах — поза, которая должна означать спокойствие, но выглядела как готовность к прыжку.
        Во всём образе Поманорёва ни следа прокурора. Обычный блатной урка. Но не как человек закона.
        Он не подошёл — подкатил к Арсению и заговорил первым. Голос резанул, как по стеклу, — но властность в нём отсутствовала. Только наглость.
        — Это ты пишешь материалы про меня?
        Арсений мгновенно оценил дворовой жаргон и наезд, начавшийся с «ты» и сразу в лоб.
        — А ты чё, не видел, кто снизу подписывался? — ответил резко, в той же манере.
        Он дёрнул головой, будто его ударили. Не ожидал. Думал, журналист очканет, начнёт оправдываться.
        — Что ты хочешь? — весь внешний вид кричал от раздражения.
        — Не понял вопроса, — Арсений уперся ему в глаза.
        — Ты чё, бесстрашный? Знаешь, что с тобой на зоне сделают?
        Арсений рассмеялся. Угроза зоной — классика. Такой аргумент используют, когда других не осталось.
        — Я не понял: ты чё, сюда мне угрожать пришёл? Тогда разговор закончен.
        Резко развернулся, чтобы уйти. Рука в перчатке остановила его.
        — Подожди. Я принёс деньги.
        Поманорёв достал из внутреннего кармана две пачки пятитысячных и попытался сунуть их Арсению в карман.
        — На, возьми. Ты же требовал деньги!
        — Какие деньги? Кто требовал?
        Арсений посмотрел на пачки, потом на прокурора. В голове мгновенно сложилась схема: провокация. Взятка. Или вымогательство.
        — Ты что, провокацию здесь устраиваешь? Спектакль для своих шестёрок, собравшихся вон по кругу?
        Люди, упомянутые им, действительно стали приближаться. Не быстро, но целенаправленно. Лемнискатав отошёл от Поманорёва на шаг, потом ещё на один.
        — Ты что, дешёвый спектакль здесь исполняешь? Это ты иди лохов разводи.
        В голосе звучала сталь.
        — А сейчас домой придёшь, компьютер включишь и увидишь третью часть про себя. И это только начало, поверь. Только начало. Весь наш разговор записан.
        Выхватил из кармана диктофон, поднял так, чтобы Поманорёв увидел. Красный огонёк записи горел ровно, не мигая.
        — Запись уже в интернете. Со всеми твоими выкрутасами.
        Поманорёв замер. Лицо дёрнулось — короткая, почти незаметная судорога прошла по щеке.
        — Ладно, подожди, не кипишись. Давай убьём базар здесь.
        Голос изменился. Исчезла наглость и жаргон. Осталось только отчаяние.
        — Я уже подал заявление об увольнении. И сейчас с тобой разговариваю не как прокурор.
        Сделал паузу, собираясь с силами.
        — Мне жить осталось недолго. Прекрати свои публикации. И я обещаю — всё забудем.
        Арсений смотрел на него и чувствовал, как внутри что-то сдвигается. Не жалость. Нет. Её не было. Только странное понимание: перед ним стоит человек, знающий, что проиграл. Привыкший побеждать, давить, уничтожать — и вдруг оказавшийся по ту сторону.
        — Последняя часть в интернете, — сказал Арсений спокойно. — Я выставил её перед нашей встречей. И убирать ничего не буду.
        Поманорёв смачно плюнул на асфальт. Жест был таким отчаянным, таким беспомощным, что Арсений на секунду почувствовал что-то похожее на сострадание. Но только на секунду.
        — Ладно, чёрт с тобой. Но ты можешь прекратить? Хотя бы больше не публиковать?
        Снял очки. Арсений увидел совсем другого — не прокурора, не паука, не урку. Старого, потерянного, с потухшими глазами. Больного и несчастного. Того, кто понял, что время безвозвратно ушло, и теперь просто цепляется за остатки.
        Внутри у Арсения ничего не дрогнуло.
        — Я подумаю, — отрезал он коротко. — Но не обещаю.
        Развернулся и пошёл к машине, оставляя Поманорёва стоять на парковке с очками в руках.
        За спиной было тихо.
        Арсений сел в машину, завёл двигатель и выехал с парковки. В зеркале заднего вида заметил маленькую фигуру в сером пальто, которая так и стояла на месте, глядя ему вслед.


        Глава 13. «Агория»  — Часть 1. «Не коррупция — симбиоз»


        Арсений вышел из дома раньше, чем обычно. Не потому, что спать не хотел — хотя спал последнее время действительно плохо. Рвано. Мысли набрасывались, стоило погасить свет. Лезли из темноты, как тараканы: Клыков, «Агория», семь миллиардов, Чемязовский. Папка на столе. И конверт в тумбочке. Голова не выключалась, даже когда тело проваливалось в тяжёлое, беспокойное забытьё.
        Но сегодня — другая причина. 
        Нужно застать Зуборева до того, как начнётся бесконечный редакционный день: встреч, звонков и вечных «срочно в номер». Перекинуться парой слов без свидетелей, выяснить, чем дышит город в преддверии больших выборов, пока сам с головой не зарылся — в чужих миллиардах, в чужой грязи.
        Официальная газета была рупором — пищеводом, через который Нефтеград кормили официальными новостями. Слухи, документы, комментарии — всё перемалывалось в редакции, а порции выдавал лично пресс-секретарь мэра, только задававший рецептуру.
        Попин после обысков цеплялся из последних сил. Обвинение пока не предъявили, и он продолжал надувать щёки, хотя вокруг уже давно шептались, что мэр — политический труп. Обязательства, взятые перед «Председателем», надо выполнять. Деньги, обещания, связи — всё продолжало функционировать по инерции, как тело, ещё не понявшее, что голова отрублена.
        Журналист наблюдал за агонией со стороны и видел классику.
        Сначала Попин отрицал: «Это провокация», «Шаптунов — предатель», «Мы все в одной лодке». Потом пришёл гнев. Он орал на «Председателя», угрожал, что потянет всех за собой на дно. Пытался торговаться — предлагал деньги Поманорёву, чтобы тот передал «на самый верх». Искал выходы, суетился, метался.
        А теперь наступила депрессия.
        Та самая предпоследняя стадия, когда человек понимает, что всё кончено, но ещё не находит в себе сил признать это публично. Вопрос только в том, хватит ли у главы духу уволиться до выборов, или он будет тянуть до последнего, цепляясь за призрачную надежду, пока не вынесут вперёд политическими ногами.
        Поднявшись по лестнице редакции, толкнул дверь кабинета Зуборева — и едва не отшатнулся. Сквозняк от распахнутых окон ударил в лицо, смешанный с густым, застоявшимся табачным дымом. Из-за стола, как ужаленный, вскочил Шепило.
        Он буквально прыгнул к Арсению, схватил его руку и сжал так, словно боялся, что тот сейчас исчезнет. Лицо светилось — тем особенным, почти детским восторгом, который бывает у людей, только что осознавших, что они выиграли.
        — Здравствуй, Арсений! — выпалил он, тряся руку и не думая отпускать. — Вчера вечером у Хомича обыски были! В доме и в рабочем кабинете администрации Нефтеградовского района! А сегодня мне из суда позвонили — адвокаты иск отозвали! Все претензии сняли!
        Журналист с усилием освободил руку.
        — Отличная новость, Алеф, — сказал спокойно и, не оглядываясь, подошёл к Зубореву.
        Старый редактор поднялся навстречу. Арсений приобнял его — коротко, но с той особой теплотой, бывающей только между своими.
        — Анатолий Прохорович, отлично выглядишь.
        — Ври больше, — хмыкнул тот, но в глазах мелькнуло удовольствие. — Садись. Рассказывай, как тебе удалось такую жирную гниду сковырнуть.
        Арсений опустился в кресло, выдержал паузу, давая себе время собраться.
        — Прокурор уволился. Несущая балка всей системы. Попин, Хомич, «Председатель» — держались только на нём. Поманорёв их прикрывал. Как только его выдернули, в конструкции образовалась трещина.
        Зуборев достал папиросу, прикурил, с шумом выпустил дым.
        — У меня не было плана по нему работать, если бы он не начал угрожать. Через знакомых людей мне передали: или замолкаешь, или… сам понимаешь. А на следующий день во дворе появились быки. Машины с тонированными стёклами, двигатели не глушили. Дежурили в открытую, не скрываясь. Чтобы я знал: они рядом и боялся.
        Поднял глаза на Зуборева.
        — Вот и пришлось защищаться. Перегнул, видать. Прокурор заявление написал. Уволился.
        — Да ты не перегнул! — Зуборев стукнул ладонью по столу. — Ты взорвал всё, до самой Москвы. Мне тут звонили из пресс-службы Генеральной прокуратуры. Интересовались тобой. Так что знай: тебя читают на самом верху.
        И многозначительно потыкал пальцем в потолок.
        Арсений промолчал и перевёл взгляд на Шепило, всё ещё стоявшего у стола и не решавшегося сесть.
        — Я так понимаю, с возбуждением уголовного дела на Хомича, твоему патрону расчистили дорогу. И по бизнесу, и по политике.
        Шепило закивал — часто, радостно, как пацан, которого похвалили.
        — Не то слово, — воскликнул он. — Теперь Автобанов в районе первый по строительству. Конкуренты заткнулись.
       — Он тебя хоть как-то отблагодарил?
       — Да! — Шепило расправил плечи. — Я теперь руководитель всей группы кандидатов в депутаты от его блока. И возглавляю его личный предвыборный штаб.
        Журналист слушал и чувствовал, как гордость распирает Шепило изнутри. Взглянул на Зуборева — но тот никак не отреагировал. Значит, уже знал.
        — Впечатляет, Алеф, — сказал он искренне. — Серьёзный карьерный рост.
        Выдержал паузу и добавил:
        — Организуй мне встречу с Автобановым. Мы знакомы давно, но в свете последних событий неплохо бы закрепить отношения. В неофициальном месте.
        — Хорошо. Я постараюсь.
        Арсений поднялся, подошёл к нему, положил руку на плечо:
        — И материалы не затягивай. Ты обещал — народ ждёт.
        Шепило снова закивал.
        Арсений повернулся к Зубореву:
        — Анатолий Прохорович, поднимись пожалуйста ко мне через час. Поговорить надо.
        Зуборев молча встретил его взгляд и чуть заметно прикрыл веки — жест, означавший согласие.
        Арсений вышел.
        Поднявшись к себе, Арсений достал из шкафа скоросшиватель с надписью «Агория». Та самая папка, полученная от Слима, за последние недели разрослась до неприличия. Стикеры, закладки, распечатки, выписки — папка разбухла так, что крышка не закрывалась. Раскрыв её, начал раскладывать листы на столе, формируя небольшие стопки.
        Первое, что бросилось в глаза ещё в самом начале, — Фонд медицинского страхования.
        Эту структуру когда-то создавал и долго курировал Чемязовский. Лично. Арсений помнил это ещё по расследованию фонда «Будущим потомкам». Тогда казалось, что Чемязовский, убегая, бросил всё, оставив схемы догнивать. Но сейчас, перебирая документы, журналист видел: он не ушёл, просто переставил фигуры.
        Все основные и самые денежные контракты на закупку лекарств для округа проходили через фирмы, аффилированные с ним. Те же названия, адреса и офшорные прослойки, принадлежавшие Чемязовскому. Только во главе стоял теперь его родной младший брат.
        Арсений смотрел на цифры и не переставал удивляться: когда же ненасытное животное сможет нажраться? Он воровал и наживался на самом святом.
        ФМС исправно платил и переплачивал миллиарды, год за годом, не задавая вопросов.
        За цифрами проступала модель: Клыков, директор «Агории». Имя значилось в учредительных документах ФМС, его подпись открывала Чемязовскому дорогу к деньгам. Что это — дань или доля? Журналисту предстояло выяснить. Дань означала бы «младшего» партнёра, доля — «равного», запускающего руку в общую кассу.
        Журналист искал ответ в документах.
        Алгоритм проступал чётко: Клыков давал доступ к ФМС, Чемязовский — к офшорам. Один давал ресурс, другой — технологию. Оба брали своё. Но кто главный?
        Вспомнил аудиозапись из фонда «Будущим потомкам». Голос Чемязовского — ровный, спокойный. Голос Клыкова — смеющийся, но послушный. Тогда первый — дирижёр, второй — исполнитель. Но прошло пять лет. Теперь весь бизнес Чемязовского зависел от Клыкова. Кто дирижирует? Кто играет по нотам?
        Арсений обвёл схему красным. Это была не просто коррупция, а полноценный симбиоз.
        Второй кормушкой — по прибыльности — стал Касум-Манцыйский пенсионный фонд.
        Учредителем выступала «Агория». Именно через него проходили самые большие суммы. Деньги, призванные обеспечить старость людям, десятилетиями работавшим на Севере: нефтяникам, буровикам, строителям, чьи спины согнулись под тяжестью прожитых лет, растворялись в воровских схемах.
        Они поверили в название, Касум-Манцыйский. Родное, окружное, почти своё. А их — цинично, без жалости — обокрали.
        Цифры в аудиторской проверке от Слима — сухие и безликие. Но за каждой из них стоял человек. Тот, кто тридцать лет проработал на Севере и имел право на спокойную старость. И каждый из них был обманут. Арсений видел это так же ясно, как и структуру вывода денег.
        Пролистывал отчёты дальше, наблюдал как сотни миллионов перетекают из пенсионного фонда в страховую компанию, а оттуда — в перестраховочные контракты с иностранными фирмами.
        Формально — законно. Фактически — просто перевод денег самому себе.
        Клыков перестраховывал риски в собственной компании. Средства уходили в офшоры, а в отчётах значились как «операционные расходы». Элегантно и абсолютно неуязвимо.
        Но это — только основные векторы.
        Арсений откинулся на спинку кресла и обвёл взглядом разложенные бумаги.
        Фиктивное страхование муниципальных объектов — школ, больниц, дорог, которые никто не думал страховать всерьёз, — утекало миллиардами. Договоры заключались, премии выплачивались, всё растворялось по цепочке подставных фирм.
        А десятки миллионов отмывались через выплаты по липовым страховым случаям: пожары, которых не случалось; затопления, не происходившие; ущерб, никем не считанный.
        Страхование несуществующих рисков прикрывало всё: будущие поставки, которых никто не планировал. И жизни людей, даже не знавших, что на них оформлены полисы.
        Арсений понял главное: это не просто воровство — индустрия. С отлаженным конвейером и логистикой, вкупе с налоговой оптимизацией. Казнокрады построили завод по производству воздуха и продавали его по цене золота. И он работал без остановки — год за годом. Знал ли Патриархов — неизвестно, но глаза закрывал точно, позволяя Клыкову многое.


                Глава 13. «Агория» — Часть 2. «Токсичный актив»   
               

        Арсений сидел в кабинете и пристально всматривался в бумаги. Перед ним лежала анатомия системы, которая пожирала саму себя, но продолжала жить.
        В дверь постучали. Он встал, отодвинул задвижку — на пороге появился Зуборев.
        — Кофе будешь? — спросил Арсений.
        — Давай, но только не сильно крепкий. С утра уже четвёртая кружка. — Кряхтя, опустился в кресло, с хрустом потянувшись спиной.
        Журналист достал из шкафа тяжёлую стеклянную пепельницу, поставил перед ним — жест, который не требовал слов. Значит, разговор будет долгий.
        Раздвинул шторы и распахнул окно. В кабинет ворвался уличный шум: далёкие машинные гудки, людские голоса вперемешку со звуками города — создавая контраст с тишиной, в которой они только что сидели.
        Арсений поставил две кружки с кофе на стол, одну подвинул Зубореву. Сел напротив, глотнул горячего, обжигающего — и начал:
        — Прохорович, я хотел поговорить. Мне нужна помощь.
        Старый редактор молча помешивал ложкой, глядя поверх кружки.
        — С продвижением одного кандидата в Думу Нефтеграда. Ты его знаешь — Кручин.
        Зуборев хмыкнул, но ничего не сказал.
        — Он сейчас идёт с поддержкой Попина и «Председателя». Но ты сам видишь: обыски у «Ушана», Поманорёв ушёл. Новая власть давит по верхам, уверен, и депутатский корпус будут зачищать под себя. Кручин может в этот замес попасть и не выплыть.
        У него в конкурентах девушка от «Единого Отечества» и какой-то… нацик из общественной организации «Совесть». — Он скривился, произнося это слово. — Может, тебе известны эти люди? Или есть информация по новому мэру? Его же будут менять, это вопрос времени.
        Зуборев отхлебнул, достал папиросу, но закуривать не стал — просто крутил в пальцах, собираясь с мыслями.
        — Про «Совесть»… — наконец ответил Зуборев. — Слышал.
        Замолчал, как бы прикидывая, стоит ли выкладывать всё сразу. Потом решил: стоит.
         — Сейчас их около тысячи человек. Шумные, крикливые. Свои акции под пробежки по городскому парку маскируют — здоровый образ, зарядка, силовые упражнения. А по сути — демонстрация силы. Бегают толпой с флагами, лозунги националистические орут так, что в соседних кварталах слышно. Им главное, чтобы боялись.
        Арсений слушал, не перебивая. Внутри уже складывалась картинка.
        — Организовали через соцсети, — продолжил Зуборев. — Пара мажоров, детишки руководителей второго звена в «ГазНефтьХолдинге». Папы при деньгах и должностях, а сыночкам скучно. Решили поиграть в политику. У них куратор есть — силовик из Касум-Манцыйска. И скорей всего, эту братву — качков, скинхедов, всю шушеру — специально слепили, под себя.
        Ухмыльнулся — печально, по-стариковски.
        — Ты же видишь, что в полиции творится. В ППС никто не задерживается. Текучка — страшная. А эмигрантов сколько понаехало за последнее время? Они быстро самоорганизовываются, и сил у власти на них не хватает. Вот и создали эту «Совесть» — чтобы было кого выпускать на улицу, когда потребуется. А заодно и на выборах решили использовать. Два в одном.
        Зуборев поднялся, прошёл по кабинету и наконец прикурил, глубоко затянулся, выпустил дым в открытое окно.
        — Деньги у них есть. На старте — точно. Помещение, форма, атрибутика, автобусы, связь. Всё для красивой картинки. Сколько протянут — вопрос, но на выборы хватит.
        Повернулся к Арсению.
        — Ты понимаешь? Это не просто шпана — инструмент. Их собрали и объединили чисто для улицы, а теперь и на выборы натаскали — решили и здесь попользовать. Кандидат от «Совести» — не сам по себе. За ним — бычки. А за бычками — папы с деньгами, интересы политиков и силовиков.
        Зуборев сделал паузу, покрутил папиросу, посмотрел на уголёк, словно искал там нужные слова.
        — Теперь про твоего Кручина. Окружная власть его не знает. С людьми не работал. Имя себе не сделал, а Ольга Луговая от «Единого Отечества» праймериз выиграла. Чисто. Её фамилия у людей на слуху.
        Снова затянулся и с шумом выпустил дым.
        — Окружные политтехнологи решили сыграть красиво. Столкнут Кручина с кандидатом от «Совести» лоб в лоб. Два здоровых мужика будут тестикулами меряться, друг друга дерьмом поливать, внимание на себя оттягивать. А она… — он хмыкнул. — …будет глазками хлопать, белая и пушистая, и проскочит между ними. Стопроцентная стратегия. Работает всегда.
        Широко улыбнулся, стряхнул пепел в раскрытую ладонь, потом сдул его в пепельницу.
        — У твоего Кручина шансов нет. Если, конечно, ты не договоришься с этим кандидатом или с его куратором, чтобы тот снялся прямо сейчас, на старте. Тогда вариант ещё есть. А так — будете драться, а она порхать. И всё.
        Зуборев допил остывший кофе.
        — Ту же схему они ещё на трёх избирательных участках запустили, где у них слабые кандидаты от «партии власти».
        Помолчал, глядя в окно, за которым вовсю шумел город. Потом перевёл взгляд обратно на Арсения.
        — А по мэру… да, слухи ходят. И тебе, как старому другу, скажу. Зная, что от тебя не утечёт. Директор городского энергетического предприятия — Шакалов Валентин Наливаевич. Сейчас его рассматривают как основного кандидата. Но, — он поднял палец, — промежуточного. Сам понимаешь — временная фигура.
        Зуборев снял очки и не глядя на собеседника, словно решаясь на что-то, тихо добавил:
        — Округ сначала на Шаптунова ставил. Всерьёз ставил. Даже кандидатов в Думу под него начали согласовывать, сетку по городу раскидывали. А тут — резко передумали.
        Зуборев посмотрел на Арсения в упор, и в глазах мелькнуло что-то похожее на уважение.
        — Да и ты, — кивнул он, — дровишек нехилых в костёр подкинул. Со своим «песочным делом». Шаптунов теперь для них — актив сомнительный, если не сказать токсичный.
        Резко затушил папиросу, вдавив её в пепельницу.
        — Сейчас они в запарках. Им нужно кого-то поставить быстро, чтобы не потерять лицо. И Шакалов — лучшая временная фигура. Смотри сам.
        Зуборев начал загибать пальцы:
        — Первое: старый, без амбиций. Второе: выпивает — это даже плюс, такими легче управлять. Третье: не замечен в коррупции. И четвёртое, главное: не человек «Председателя». Не связан с «Банным клубом», не сидел в одной лодке с Попиным. Для Слима и Рой это аргумент номер один.
        Зуборев уже открыл рот, чтобы что-то добавить, но телефон перебил его коротким звонком. Взглянул на экран — и забыл, что хотел сказать.
        — Мне нужно ответить, — сказал, поднимаясь. — Потом договорим.
        Выходя в коридор, Зуборев бросил через плечо, как бы между прочим:
        — …Так что да, с большой вероятностью Шакалов будущий мэр. Осталось пару недель — и официально объявят.
        Арсений проводил взглядом. Дверь осталась приоткрытой, и слова Зуборева долетали обрывками.
        Поднялся, закрыл и повернул замок — короткий металлический щелчок отрезал кабинет от остального мира. Окно закрывать не стал, только придвинул шторы, смягчив уличный свет. Запах табака ещё держался в воздухе, смешанный с прохладой сквозняка.
        Арсений вернулся к столу, наклонился над бумагами — и погрузился в них. Страница за страницей, цифры, даты, подписи. Одна фамилия всплывала снова и снова.


               Глава 13. «Агория» — Часть 3. «Иллюзия, в которую верил»               


        Княжин.
        Начальник службы безопасности «Агории». Человек, чьё имя стояло под каждым спорным контрактом и сомнительной сделкой, вонявшей откровенным криминалом.
        Арсений пролистывал отчёты — и везде, рядом с подписью директора и печатью предприятия, стояла подпись. Княжин завизировал. Княжин согласовал. Княжин утвердил.
        Без его резолюции не совершалось ничего. Ни одна сделка, ни один контракт или перевод. Он являлся не только начальником службы безопасности, но и а кем-то намного больше. И Арсений обязан об этом узнать.
        Взял красный маркер, открутил колпачок и начал рисовать схему.
        На одном уровне, жирно, в ряд, вывел фамилии:
        Патриархов — Чемязовский — Клыков — Княжин.
        Откинулся, посмотрел на цепочку. Что-то здесь не так.
        Патриархов ненавидел Чемязовского. Предателя, вошедшего в его дом как врач, а вышедшего как палач. Мог ли он терпеть его в схемах? Закрывать глаза на то, что человек, считавшийся его врагом, тянет деньги из структур, созданных им самим?
        Вряд ли.
        Значит, бывший Губернатор здесь лишний. Не управлял — просто не видел. Или как вариант, не хотел видеть.
        Арсений зачеркнул фамилию Патриархова жирным красным крестом.
        Остались трое.
        Чемязовский — понятен. Инфекция, прорастающая везде, где пахнет деньгами.
        Клыков — понятен. Привратник, доля которого ясна, даже если сам считает себя хозяином.
        А Княжин?
        Арсений посмотрел на фамилию и понял, что ничего о нём не знает.
        Снова углубился в бумаги. Перебрал десятки страниц, сотни подписей. Княжин — везде. Но нигде не было его истории. Откуда взялся? Кто привёл? Кому подчинялся?
        Десять лет на должности. Десять лет — тень. Ни одного интервью, ни одной фотографии в открытых источниках и упоминания в прессе.
        — Кто ты такой, Княжин? — спросил вслух.
        Ответа не последовало. Только тишина, табачный дым и бумаги, где фамилия встречалась чаще любой другой.
        Арсений несколько раз обвёл фамилию Княжин в набросках. Мысли сами сложились в порядок — многолетний опыт научил не тратить время на домыслы и лишние рефлексии.
        Во всей конструкции нашёлся только один человек, который мог знать правду и дать исчерпывающую характеристику. К тому же он опосредованно являлся учредителем компании, а значит — и работодателем.
        Слим. Тот, кто дал эту папку.
        Арсений взглянул на телефон. Последняя просьба Слима — напоминание о справке по «Агории». Что ж, придётся обозначить сроки.
        Набрал номер.
        Щелчок ответа прозвучал до окончания первого гудка. Знакомый, низкий, ровный, безэмоциональный голос:
        — Слушаю.
        — Здравствуйте, Александр Михайлович. Вопрос по «Агории». Упёрся в стену: полный вакуум по Княжину. Он — основная фигура в схеме, последнее неустановленное лицо. Без него картина не складывается.
        Молчание. Арсений ждал.
        — Бывший высокопоставленный сотрудник спецслужб, — ответил Слим. Его голос не изменился — всё тот же безэмоциональный, словно диктовал техническую документацию. — Его жена — действующий кадровый сотрудник спецслужб. Также высокопоставленный.
        Пауза. Арсений молчал.
        — Больше информации нет, — добавил он.
        — Понял. Аналитическую справку по страховой компании отправлю завтра.
        Короткие гудки. Слим положил трубку первым.
        Арсений опустил телефон и на несколько секунд замер неподвижно.
        К ФСБ у него существовало особое отношение. Странное, почти иррациональное чувство — смесь уважения, доверия и запоздалой благодарности за то, что они хотя бы пытаются удержать страну от полного развала.
        Первое знакомство случилось ещё в Газленде, когда только начинал свою журналистскую деятельность. Город маленький, все люди на виду и как-то само собой сложилось — пересеклись, разговорились, остались на связи.
        Раз в год, в декабре, доставал два-три номера из старой записной книжки и звонил. Коротко, сухо, по делу: «С праздником». И всё. Поддержка, которая не требовала слов.
        Остальное вызывало у него только брезгливость.
        Менты, которых Президент переименовал в полицейских, рождали у него другое чувство. Форму перешили, вывески сменили — суть гнилая осталась.
        Считал их мелкими крохоборами с алчными глазами, шарящими в поисках наживы. Не служили — паслись на чужом горе, как шакалы у обочины.
        Профессиональная деформация беспощадна. Мутный взгляд с перегаром. Совесть в конверте, рядом с пачкой купюр. Безнаказанность вместо крови. Закон, который воспринимали как резинку для денег: они знали, как его натягивать.
        Арсений часто сталкивался с результатами их работы. Вернее, бездействия. Для большинства из них справедливость имела цену, которую можно назначить.
        И лишь единицы сохранили человечность — те, для кого присяга и служба имели ценность. И Арсений держался за них, как за последние островки веры в то, что система ещё не сгнила до основания.
        Следственный комитет внушал журналисту ещё большее презрение.
        Если менты — мелкие падальщики, драли с живых и мёртвых по мелочи, то эти — каста в белых воротничках. Хищники совсем другого порядка. Они не щипали ларьки и палатки. Им нужна дичь покрупнее: организации и бюджетные миллиарды.
        Нет, свою работу они делали. Вяло, с ленцой, оставляя дела пылиться в столах, пока кто-то не позвонит и не напомнит, выжидая денежного заказа.
        Чем статуснее и богаче обвиняемый, тем весомей «решение вопроса» по устоявшейся тарифной сетке. Как в такси: посадка, километраж, ожидание. Только вместо километров — сроки, вместо ожидания — свобода. «Бабло побеждало зло» — с точностью до наоборот. Здесь зло одерживало верх с помощью бабла, делало это с таким цинизмом, что у нормального человека челюсть сводило, а вера в правосудие пропадала навсегда.
        Прокуратура стояла особняком.
        Если менты — падальщики на улицах, а следователи СК — матёрые волки в «Бриони», то прокуроры смотрели на кормовую базу сверху. Не пачкали руки, выбивая показания, не фабриковали дела. Просто сидели на вершине и получали своё.
        Прокуроры крышевали и приглядывали, снимая сливки. Та самая невидимая рука, которая могла в любой момент лечь на плечо и сказать: «Ты мне должен». Или, наоборот, убрать ладонь, давая понять — плати, и пройдёшь.
        В каждом ментовском деле у прокурора — своя маленькая доля. Не потому, что участвовал — потому что мог не участвовать. Мог завизировать или завернуть, подписать или отправить на доследование. В следовательском — доля побольше: суммы иные, риски выше. Прокурор смотрел на миллионы и молчал — пока отстёгивали.
        А ещё суды. Там прокурор — не фигура, а голос. В его власти требовать строгого наказания или смягчить позицию, настаивать или промолчать. Судьи, сами в теме, знали, чей голос убедительнее.
        Надзор. Возможность надавить в любой момент. Связи. Статус. Неприкосновенность. Идеальный бизнес: нулевые вложения, нулевой риск, без конкуренции.
        Арсений смотрел на конструкцию и осознавал: прокуроры делают систему неуязвимой. Не крадут сами — берут за то, что не мешают красть другим. Самое циничное.
        Судьи… Стояли у Арсения где-то в стороне от всей мусорной кучи. Не потому, что чище. Просто находились на совершенно другой высоте. Там, где должна быть тишина, взвешенность и слепая богиня с весами.
        Пятьдесят на пятьдесят — так он оценивал соотношение честных и продажных. Половина брала взятки, буднично и без зазрения совести. Конверты, обеды, «благодарности» — и приговор становился таким, каким его хотели видеть заказчики.
        Вторая половина не брала денег. Но это не значило, что честны. Они работали по «телефонному праву». Звонок сверху — и решение менялось. Не за взятку, а потому что «так решили» или «так будет лучше для всех». Не продавались — они подчинялись. И это казалось даже страшнее, потому что выглядело почти законно.
        Единицы оставались настоящими служителями Фемиды. Те, для кого мантия — священный долг. Кто читал дело, а не слушал с придыханием звонки. Помнил, что за их решениями и приговорами — живые люди, их судьбы и будущее.
        Перед такими Арсений готов был снять шляпу.
        Они редки, как честные прокуроры, неподкупные следователи и менты. Но встречались. И ради них стоило продолжать копать, писать, разоблачать. Потому что если Фемида совсем ослепнет — не от повязки, а от денег, — то судить нас будет некому.
        Арсений не питал иллюзий насчёт всей системы. Через него проходило слишком много информации и фактов. Он сам занимался расследованиями — и давно в сказки не верил.
        Но ФСБ… Здесь всё иначе.
        С ними Арсений не пересекался. Ни разу. Ни копал, ни расследовал, даже не трогал. Мысли такой не возникало. Они находились где-то там, за горизонтом, в зоне, куда журналистский скальпель не дотягивался — не потому, что нельзя, а потому что рука не поднималась.
        В его картине мира они оставались тем столпом, на котором держалось государство. Последним бастионом, в него он верил по-настоящему. Если рухнет и это — держаться больше не за что.
        Арсений отдавал себе отчёт: иллюзия. И что там, в тиши кабинетов, наверняка есть свои шакалы и стервятники. Спецслужбы — не монахи в рясах, а такие же люди, с теми же слабостями и соблазнами.
        Но не позволял себе думать об этом.
        Потому что если не верить в них, то во что верить вообще? В ментов, торгующих правосудием? Следователей, штампующих заказы? Прокуроров, считающих проценты? Судей, глухих к закону?
        ФСБ оставалась последней стеной. За ней — только пропасть.
        И сейчас, когда он узнал, что Княжин — бывший высокопоставленный сотрудник спецслужбы, а его жена — действующий офицер, в стене появилась первая трещина.
        Маленькая. Тонкая. Но Арсений уже видел свет с той стороны.
        Начал рыться в себе. Искать оправдание. Объяснение. Причину, способную объяснить, почему этот человек оказался в одной лодке с Клыковым и Чемязовским.
        Арсений снова взял красный маркер и поставил на схеме жирный знак вопроса.
        Ему не верилось, не хотелось верить, что этот человек, пусть и на пенсии, — жулик и негодяй, участвующий во всех схематозах. А жена — действующий офицер — либо покрывает, либо не знает.
        А если знает? Если они работают в паре?
        Арсений всегда относился к таким людям иначе. Они — те, кто внедряется, добывает информацию, раскрывает преступления. Герои, работающие в тени.
        Но бумаги, разложенные перед ним, говорили другое.
        Княжин подписывал контракты годами. Будучи оперативным работником, не мог быть «внедрён» на десять лет. Не легенда и не задание. Жизнь.
        Арсений перебирал документы, и чем больше вчитывался, тем тяжелее становилось внутри.
        Десять лет подписей, виз, согласований. Столько же в одной упряжке с Клыковым, перестраховывавшим риски сам себе. Рядом с Чемязовским, тянувшим миллиарды из фондов, созданных для людей.
        Как ни старался Арсений убедить себя, найти лазейку и оправдание, — ничего не получалось.
        Княжин — злодей.
        Обкрадывал обычных людей. Тех самых, из Касум-Манцыйского пенсионного фонда, кто тридцать лет проработал на Севере, верил в название и надеялся на спокойную старость.
        Арсений откинул кресло в почти горизонтальное положение, закинул руки за голову и закрыл глаза.
        — Чёрт бы тебя побрал, Княжин, — сказал тихо.


                Глава 13. «Агория» — Часть 4. «Не мандат, а имя»


       Разговоры с Зуборевым всегда давали больше, чем просто информацию. Были той самой почвой, на которую Арсений мог безопасно наступить, зная, что не провалится. Старый редактор не только снабжал фактами — помогал понять общую картину, уловить суть вещей, разобраться, когда стоит действовать на полную силу, а когда лучше проявить осторожность. Такие разговоры превращали знание в оружие в руках журналиста.
       Сегодняшний день не стал исключением. После его ухода в голове сложился чёткий план. Разговор со Слимом лишь подтвердил: Княжин — фигура серьёзная. А обещание отправить справку завтра — не формальность, а условие, которое Лемнискатав не имел права нарушить.
        Но существовала одна вещь, считавшаяся главным завоеванием Арсения: продавив этот алгоритм в первые недели работы со Слимом, он встроил его в систему отношений настолько плотно, что тот работал сам — без напоминаний, согласований, унизительных «а можно?».
        Давал Слиму то, что тот хотел: аналитику, схемы, цифры, имена. Но публикации этих материалов оставались исключительно его территорией.
        Без постоянного вопроса: «Можно?», «А это не слишком?» — значит превратиться в ничтожество, как все паркетные писаки. В чиновничью шестерёнку. А он предпочитал оставаться журналистом. Независимым и свободным. Тем, кто сам решает, что и когда публиковать. Лично выстраданное право, вырванное не в кабинетах, а на страницах — тех, что могли стать последними в жизни.
        Арсений посмотрел на две стопки бумаг, разложенные на столе. Одна — для Слима. Сухая и жёсткая в своей документальности. Вторая — для людей. Живая, наполненная болью и гневом.
        Они должны выйти в один день.
        Взял красный маркер и на схеме, где перечёркнут Патриархов и несколько раз обведён Княжин со знаком вопроса, подписал внизу два слова:
«Во вторую часть». И сказал вслух:
        — Пусть сначала переварят первую.
        Справка и статья подождут ещё час. Арсений чувствовал, как голова начинает плавиться от цифр и фамилий. Посмотрел на часы. Почти четыре. Обед давно прошёл мимо него, а желудок напоминал о себе негромким, но настойчивым урчанием.
        Но дело не только в еде.
        В голове крутилась информация, выданная Зуборевым. «Совесть». Тысяча человек. Мажоры из «ГазНефтьХолдинга». Куратор — силовик из Касум-Манцыйска. И политтехнологическая конструкция, работающая как часы: два мужика дерутся — женщина проходит.
        Выход только один: встретиться с куратором «Совести» и договориться. Предложить что-то, от чего они не смогут отказаться. Или хотя бы убедить снять кандидата с этого участка. Но для этого нужно действовать очень быстро.
        И тут возникала проблема.
        Кручин обещал полмиллиона на старт кампании, но деньги не передал.
        Арсений понимал: если взять деньги до того, как договориться с «Совестью», можно попасть в ловушку. Кручин начнёт давить: «Я заплатил, делай что хочешь, но результат нужен». А результат без предварительной договорённости невозможен.
        Значит, сначала — переговоры. Потом — деньги.
        Журналист набрал номер.
        — Привет, Владимир. Нужно встретиться. Как насчёт пообедать прямо сейчас?
        На том конце провода повисла короткая пауза. Потом голос Кручина — немного удивлённый, но готовый:
         — Хорошо. Сейчас подъеду.
       Арсений убрал телефон и только тогда почувствовал, как сильно хочет есть. Желудок напоминал о себе почти физической болью. Он поймал себя, что уже мысленно выбирает блюдо, пока идёт к ресторану.
        Когда Кручин наконец подошёл к столику, Арсений доедал второе. Отложил вилку, вытер губы салфеткой и коротко кивнул, приглашая садиться.
        — Будешь что-то заказывать? — спросил он, подзывая официанта жестом.
        Кручин мотнул головой, даже не взглянув в меню.
        — Нет, я из дома, не голоден.
        Арсений отрицательно махнул рукой официанту, отодвинул пустую тарелку, опёрся локтями о стол и посмотрел так, что Кручин поёжился и напрягся — слишком хорошо он изучил этот взгляд. Обычно после такого начиналось что-то очень серьёзное.
        Так и вышло. Адвокат не ошибся: Арсений не стал тратить время на расспросы. Коротко, почти протокольно ввёл в курс дела.
         Рассказал про «Совесть» — что это не просто шпана, а инструмент с деньгами, покровителями и чёткой задачей. Про кандидата-тарана, которого выставят, чтобы столкнуть Кручина с ним лоб в лоб, пока Ольга Луговая спокойно заберёт мандат.
         Про то, что поддержка «Председателя» — пустой звук, потому что его самого трясёт, а Попин под «песочным делом» — со дня на день предъявят обвинение, а это стопроцентная отставка.
        Итог жёсткий: Кручин остаётся один на один против кандидата от «партии власти», против машины «Совести», у которой есть деньги и связи, а также профессиональные кукловоды.
        — В таких условиях, — заканчивал Арсений, — чтобы выиграть, нужно раза в три больше, чем я планировал изначально. Минимум миллионов пять. И даже тогда — стопроцентной гарантии не дам.
       Кручин слушал, и лицо медленно вытягивалось.
       — Пять миллионов, — повторил он удивлённо. — У меня нет таких денег.
       — Значит, проиграешь. Или иди почку продавай, — спокойно ответил Арсений.
       В глазах адвоката плескалось что-то вроде отчаяния, смешанного с надеждой.
       — А если я найду? Ты уверен, что сработает?
       — Я уверен, что без денег — не сработает точно. А с деньгами — есть шанс. Не стопроцентный, но есть.
       Отодвинул посуду в сторону, заговорщически наклонился к Кручину и полушёпотом сказал:
        — Но есть и другой вариант.
        Сделал паузу, давая адвокату прочувствовать смену тона. Тот насторожился, но промолчал.
        — Ты подал документы и зарегистрировался. Дал несколько интервью местным каналам. И что? На тебя обратили внимание политики и бизнесмены. Ты ещё даже не начал пиариться, а потенциальные клиенты уже присматриваются.
        В глазах постепенно загорался тот самый огонёк, который Арсений видел у людей, только начинавших понимать, что им предлагают нечто большее, чем они ожидали.
        — Мы можем участвовать в выборах совсем с другой целью, — продолжил он. — Не мандат брать, а имя качать. Твою адвокатскую узнаваемость.
        Арсений сократил расстояние между ними, и голос стал ещё тише — будто выдавал коммерческую тайну.
         — Представь: ты до последнего дня голосования якобы борешься за мандат. Дерёшься с быками из «Совести», мелькаешь в новостях, выступаешь на дебатах. А по факту — мы просто используем предвыборный пиар, чтобы раскрутить твоё имя как адвоката. И главное — за это не надо платить. По закону нам обязаны дать эфиры, полосы в газетах, информационное сопровождение. Бесплатно.
         Он интонацией выделил последнее слово. Кручин сглотнул, начиная понимать.
         — А то, что быки на нас наедут… — усмехнулся Арсений. — Ну так пусть наезжают. Чем громче скандал, тем больше тебя покажут. Нам только на руку.
         Потянулся к стакану с водой, сделал глоток и посмотрел на Кручина, не торопя с ответом.
        — И вот что самое сладкое. Если мы ставим такие цели — не победа, а раскрутка, — то нам не нужно десять миллионов. Нам хватит миллиона. Может, чуть больше. А ты говорил, что в тебя вложили два.
        Тот смотрел на него во все глаза.
        — Понимаешь, Володя? Если ты сейчас снимешься, у тебя попросят деньги обратно. А если ты будешь до конца пыжиться, надувать щёки, изображать борца, — они будут видеть, что ты стараешься. И заработаешь миллион. Чистыми. А главное — имя твоё будет у всех на слуху. Клиенты сами пойдут.
        Кручин молчал, переваривая. Потом на лице появилось что-то кривое, неуверенное, но всё же напоминающее улыбку.
        — То есть… ты предлагаешь мне изображать борьбу, а самому просто… пиариться?
        — Я предлагаю тебе не изображать, а реально участвовать. Выходить, говорить, спорить, дёргать их. Просто цель у нас будет другая. Не мандат, а имя. И деньги, которые ты сохранишь.
        Кручин потёр шею, глядя куда-то в сторону.
        — А если они поймут?
        — Не поймут. Потому что ты будешь делать всё, что положено настоящему кандидату. Встречи, интервью, дебаты. Только в конце скажешь: «не шмагла я, не шмагла».
        И Арсений улыбнулся — широко, открыто, впервые за весь этот тяжёлый разговор.
        Кручин не выдержал и фыркнул. Потом засмеялся — сначала нервно, а потом уже по-настоящему.
        — А ты жук, Арсений, — сказал он, качая головой. — Настоящий жук.
        — Не жук, — поправил он, поднимаясь. — Стратег. Звони, когда будут готовы работать по-новому.
        Бросил на стол купюры за обед и вышел, оставляя Кручина одного — но теперь уже с улыбкой на лице.


                Глава 13. «Агория» — Часть 5. «Война план покажет»


        Встреча с Кручиным дала больше, чем Арсений предполагал. Разговор, начавшийся с мрачного диагноза, неожиданно вырулил на изящный ход. Он не планировал его заранее — идея родилась за столом, когда он смотрел на растерянное лицо адвоката и вдруг увидел выход там, где минуту назад был тупик.
        Тот, кажется, начал понимать. Не до конца, но глаза уже блестели иначе. Если проглотит наживку и продержится до конца, не сорвётся и не струсит — Арсений останется в предвыборной теме. А это значило: он сможет поиграть с информационными потоками. Повлиять на расклады. Или хотя бы попытаться.
        Потому что мысль о том, что в городскую Думу залезут отъявленные негодяи и коррупционеры, а потом будут принимать законы, по которым ему жить в этом городе, была невыносима.
        Журналист отогнал её и посмотрел на часы.
        Обед съеден — Кручин оставлен обдумывать новый план. Теперь нужно делать то, что обещано. К завтрашнему вечеру справка по «Агории» должна лечь на стол Слиму.
        Он уверен: удар заденет слишком многих. Публикация станет детонатором, разрывающим несколько групп влияния одновременно.
        Первая и самая очевидная — действующие окружные депутаты и кандидаты, прошедшие праймериз. А также самовыдвиженцы и кандидаты от других партий. Их объединяло одно: все когда-то присягнули Патриархову. Их предвыборные фонды наполнялись через «Агорию» и оставшиеся активы, аффилированные со старым Губернатором.
        Вторая группа — сам Клыков и окружение. Высветив участие Чемязовского в схемах «Агории», журналист рассчитывал воткнуть лом в их отношения. Патриархов, если узнает (а он узнает), обязательно выскажет претензии Клыкову. А тому придётся делать непростой выбор: оставаться с Чемязовским или искать новую крышу. Но самым страшным для него станет возбуждение уголовного дела и арест всех активов.
        Сам Чемязовский, конечно, вряд ли получит уголовное преследование. Но издержки — личные и репутационные, связанные с кандидатами от «Либеральной России» и их финансированием — будут неизбежны.
        Конфликт, раскол, взаимные подозрения… Арсений не знал, что именно сработает. Но точно — сработает что-то.
        Третья, самая тёмная фигура — Княжин. Бывший высокопоставленный сотрудник спецслужб, жена — действующий офицер. Десять лет в тени и столько же в руководстве «Агории». Он напрягал журналиста больше всего: Княжин был не звеном в цепи — гарантом, делавшим механизм неуязвимым.
        Лемнискатав долго думал, как с ним поступить. И решил: в первых двух частях публикации Княжина не будет. Ни имени, ни намёка. Только справка для Слима. Там он укажет всё: роль, подписи, связи, спецслужбы. А в публикации — тишина.
        Пусть сначала осмыслят удар по Клыкову и Чемязовскому, начнут дёргаться и искать виноватых. А дальше война план покажет.
        Открыл MacBook, создал чистый документ и без раздумий назвал: «Справка Агория». Коротким движением сохранил файл на рабочий стол. Взглянул на часы. Почти шесть.
        Отвёл себе на работу ещё шесть — так делал всегда, когда предстоял большой текст. Настраивался. Совершал ритуал, без которого не получалось войти в тот особый ритм, где слова ложатся сами.
        Первым делом подошёл к кофемашине. Вставил двойную порцию эспрессо, нажал кнопку. Чёрная струя ударила в чашку — не для удовольствия, а для тонуса. Лекарство, выписанное себе самому.
        Следующим движением включил телевизор и убавил громкость почти до нуля. Голоса дикторов слились в приглушённый, монотонный поток звуков — нечто среднее между тишиной и разговором, идеальный фон для сосредоточенной работы.
        Всё готово.
        Кофе под рукой. Телевизор бормочет. Чистый лист на экране ждёт.
        Арсений сел, положил руки на клавиатуру и на секунду закрыл глаза. Выдохнул.
        Сейчас важно — не сломать ритм. Не дёргаться и не вставать, а главное, не отвлекаться. Погрузиться в медитацию, однажды уже научившую его тому особому ритму, где слова рождаются сами.
        Открыл глаза и начал печатать.
        Пальцы летали по клавиатуре, но каждые несколько минут он останавливался, тянулся к стопкам, которые разложил заранее — как хирург раскладывает инструменты перед сложной операцией. Слева — то, что пойдёт в справку для Слима. Справа — для статьи. Между ними — красный маркер, несколько листов чистой бумаги и кофейная чашка, которую механически подносил ко рту, каждый раз разочаровываясь, что она пуста.
        Журналист знал: Слим не простит воды. Этому человеку нужны только факты. Сухие, выверенные, без эмоций. Цифры, даты, фамилии. Схемы, нарисованные так, чтобы даже ребёнок понял, кто, куда и сколько.

        Арсений набросал структуру.

        1. Фабула, общая характеристика «Агории».
        2. Клыков: роль в ФМС и пенсионном фонде.
        3. Чемязовский: брат, офшоры, параллели.
        4. Княжин: подписи, десять лет, спецслужбы.
        5. Вывод: триумвират.

        Он начал писать. Короткими, рублеными фразами, как учил когда-то Гриша.
        «Агория» учреждена в 1999 году. Учредитель — правительство округа, директор — Клыков В.В. Основные направления: страхование муниципальных объектов, пенсионные накопления, медицинское страхование.
        ФМС: контракты на закупку лекарств на 12 млрд рублей за три года. Поставщики — фирмы, аффилированные с Чемязовским (список в приложении). Цены завышены в среднем от 40 до 80%.
        Пенсионный фонд: перечислено 7 млрд рублей. Из них 4 млрд — в перестраховочные компании (список в приложении), принадлежащие Клыкову.
        Княжин: подписи под всеми ключевыми контрактами. Должность — начальник службы безопасности. Фактическая роль — «фильтр», гарант неуязвимости. Бывший сотрудник спецслужб (подтверждения нет, источник — Слим). Жена — действующий офицер.
        Арсений перечитал последний абзац и поморщился.
        «Подтверждений нет» — для Слима это значило «информация неполная». Но он сам дал только такую информацию. Значит, знал, что делает.
        Оставил как есть. Закрыл документ.
        Создав новый файл, тут же подписал «Агория».
        Здесь всё иначе.
        Статья должна не только информировать — обязана бить наотмашь. Входить под кожу, заставлять злиться, сочувствовать, требовать справедливости.
        Заголовок: «Агория: как страховая компания стала чёрной дырой для миллиардов».
        Покачал головой. Слишком газетно и плоско.
        «Страховщики смерти: кто и как наживается на пенсионерах и больных».
        Лучше. Но ещё не то.
        Отложил заголовок на потом. Сначала — тело.
        «Касум-Манцыйский пенсионный фонд создавался для одного: чтобы люди, отдавшие жизнь Северу, могли достойно встретить старость. Нефтяники, буровики, строители — верили, что их деньги в надёжных руках.»
        Арсений остановился. Слишком пафосно. Убрал.
        «Они верили в название. Касум-Манцыйский. Родное, окружное, почти своё. А их просто обокрали.»
        Вот. Это работало.
        Писал быстро, почти не останавливаясь. Фразы рождались одна за другой, как пулемётная очередь.
        «Фонд медицинского страхования закупал лекарства по ценам, вдвое превышающим рыночные. Разница оседала на счетах фирм, принадлежащих брату Чемязовского. Того самого, что когда-то курировал фонд «Будущим потомкам».
        Вставил ссылки на документы. Сухие цифры, за которыми стояли судьбы.
        «Пенсионные накопления? Уходили в перестраховочные компании. Принадлежавшие директору «Агории» Клыкову. Формально — законно. Фактически — просто перевод денег самому себе».
        Арсений откинулся, перечитал. Хорошо. Но не хватало главного.
        Княжин.
        Долго думал, стоит ли включать его в первую или во вторую часть. Решил: нет. Только намёк.
        «Кто прикрывает эту схему? Кто делает её неуязвимой? Ответ на этот вопрос — в третьей части расследования».
        Оставил интригу.
        Лемнискатав писал и переписывал. Вычёркивал лишнее, добавлял детали. Иногда останавливался, смотрел в одну точку, переваривая очередную цифру, и снова нырял в бумаги.
        Глаза слезились. Тёр их кулаками — помогало на минуту, не больше. Кофе закончился ещё час назад, а идти за новой порцией было лень.
        Где-то на пятом часу перестал различать, что пишет. Текст рождался сам — оставалось только не мешать. Слова ложились для внутреннего судьи, вечно требующего правды.
        — Стоп, — сказал вслух. — Остынь.
        Несколько секунд сидел неподвижно, глядя в потолок. Потом вернулся к справке. Проверил цифры. Сверил с документами. Ошибок нет.
        Статью перечитал три раза. Вымарал два абзаца, показавшиеся слишком эмоциональными. Добавил один — с конкретным примером: семья пенсионеров, потерявшая все накопления из-за того, что фонд вложил деньги в «Агорию».
        — Так честнее, — пробормотал он.
        Часы показывали половину первого.
        Арсений открыл зашифрованный файлообменник, загрузил справку и отправил. Потом зашёл в админку «Сановника.ру», загрузил статью, добавил фотографии основных действующих лиц и копии документов. Поставил таймер на публикацию — 10 утра.
        — Всё, — сказал тихо. — Завтра будет шумно.
        Захлопнул крышку ноутбука и откинулся на спинку кресла. В кабинете стало темно. Только свет уличных фонарей пробивался сквозь щели в шторах, рисуя на стенах длинные тени.
        Арсений закрыл глаза.


         Глава 14. «Отдача» — Часть 1. «Бежать, пока не арестовали»


        Арсений называл это «отдача». Третий закон Ньютона никто не отменял: чем мощнее действие, тем сокрушительней противодействие. Вчера он жахнул из тяжёлой артиллерии главным калибром и теперь готовился принять ответный удар.
        Информационный заряд, выпущенный по «Агории», сотряс её до основания. Страховая компания из пятёрки крупнейших в России дымилась.
        И тут же, медленно, но неумолимо, стал подниматься ядерный гриб медийного взрыва. А следом за ним — волна народного гнева беспощадно накрыла руководство гиганта, проникла во все филиалы, отразилась на каждом счёте и судьбах пенсионеров.
        Сотрясение почувствовали в двухстах филиалах, разбросанных от Калининграда до Камчатки, — там, за тысячи километров, задрожали стёкла в кабинетах руководства.
        Люди, десятилетиями отдававшие кровные в пенсионный фонд Касум-Манцыйска, хлынули в центральные офисы.
        Отчаяние прорывало плотины. Женщины с плакатами у дверей. Старики, трясущие распечатками. Очереди — подобного не видели со времён дефолта. Колл-центры захлебнулись звонками. Телефоны не умолкали — люди требовали объяснений и не получали. Новостные ленты задыхались заголовками.
        «Агория» вздрогнула. Но Арсений отдавал себе отчёт: это только первый толчок. Самые страшные удары — впереди. Когда осядет пыль и первые крики стихнут, очнутся юристы и начнут подсчитывать убытки — тогда наступят главные потрясения. Кто потерял миллионы, приступит искать виноватых. И найдут.
        К Клыкову придут в первую очередь.
        Арсений представлял всё так же ясно, как схемы, им же нарисованные красным маркером. Документы, опубликованные в статье, — не слухи и не надпись на заборе. Кирпичи, выложенные в стену обвинения. От них не откреститься.
        Каждая цифра и подпись требовали разъяснений — их не существовало. Единственной реальностью оставалась лишь содрогающаяся «Агория». Личные счета — под угрозой ареста, партнёры обрывают телефон с одним и тем же вопросом: «Что делать?»
        Арсению знакома такая конструкция. Сперва — шок. Потом — паника. Затем — бегство.
        Клыков, возможно, прямо сейчас сидел в своём кабинете, перебирая варианты. Или метался из угла в угол, названивая и крича в трубку, ища выход. А выход только один — бежать, пока оставалась возможность и не арестовали. Но всё будет потом. Сначала — вопросы, на которые придётся отвечать прямо сейчас.
        Осознание накрыло Арсения в тот момент, когда он проснулся — ближе к полудню.
        Солнце поднялось высоко, в спальне стояла тишина. Тело испытывало странное, физическое напряжение — словно вся ярость и страх тысяч людей, читающих сейчас его статью, давили на него откуда-то извне, на каком-то подсознательном уровне. Аура — необъяснимая, но узнаваемая.
        Он лежал неподвижно, глядя в потолок, вслушиваясь в безмолвие. Понимал: оно продлится недолго. Скоро начнутся звонки. Сначала робкие, потом настойчивые, перерастающие в шквал.
        Арсений посмотрел на экран телефона. Почти все пропущенные — с неизвестных номеров, только один номер он узнал. Шепило. Тот не стал дозваниваться — прислал сообщение: «Перезвони». Сухо, но между строк читалось: «Срочно».
        Трубка осталась на столе. Он заставил себя не смотреть на неё, хотя бы час. Сначала — то, что ещё можно контролировать. Тело.
        Быстро оделся, ноги сами нашли старые кроссовки. Выскочил на улицу и рванул в парк за домом.
        Кедры встречали привычным шумом. Белки метались по дорожкам, собирая запасы, — единственные, кому нет дела до того, что происходит в городе. Там же, под высокими стволами, стояли турник, брусья, снаряды.
        Отжался до дрожи в мышцах. Подтянулся, пока не заныли предплечья. Ритмично, без жалости к себе. Тело требовало выброса — адреналин, скопившийся за ночь, рвался наружу. К концу тренировки он ощущал, как уходит напряжение. Усталость приятная, почти целебная.
        Вернувшись домой, встал под ледяной душ. Холод обжигал, смывая остатки напряжения от зарядки и сомнений. Выйдя из ванной, растирая полотенцем мокрые волосы, увидел Еву: стояла в дверях кухни, прислонившись плечом к косяку. Глядела молча, но от её взгляда не спрятаться.
        — Ты как? — спросила она ласково.
        Арсений пожал плечами.
        — Нормально.
        Ева не отвела глаз. Она всегда видела его насквозь. Особенно в такие моменты.
        — Не ври, я же чувствую. Ты весь как натянутая струна.
        Арсений остановился, встретился взглядом с ней. Хотел отшутиться, но не смог.
        — Сегодня будет шумно, — признался он. — Очень шумно.
        Супруга кивнула, словно ждала этих слов. Подошла, коснулась плеча — коротко, но достаточно, чтобы почувствовать тепло через холод после душа.
        — Я рядом.
        Арсений вышел на кухню. Завтрак стоял на столе.
        Позавтракал — или уже пообедал? — быстро, почти не чувствуя вкуса. Яичница с беконом, кофе, пара глотков воды. Теперь можно ехать в редакцию — в рабочую обстановку, пропитанную информационными и медиапотоками.
        По дороге он поймал себя на том, что настраивается. Готовится к «отдаче». А она надвигалась — он ощущал её волосками на коже.
        Поднимаясь к себе в кабинет, Арсений увидел на лестнице Зуборева. Тот спускался в окружении нескольких знакомых журналистов.
        — Категорический приветствую тебя! — Громко произнёс старый редактор, и спутники, поняв, что разговор не для их ушей, сразу замолчали и пошли дальше.
        — Ты бы видел, что сейчас в лентах творится! У меня телефон раскалился — все тебя через меня ищут. Ты что, трубку не берёшь?
        — Сам всё понимаешь, Прохорович. На незнакомые номера не отвечаю.
        — Там тебя Шепило поджидает, — он понизил голос. — И будь осторожен. Очень.
        Громко кашлянул и продолжил спускаться.
        Проходя по коридору, Арсений сразу заметил: дверь в один из кабинетов приоткрыта. Не настежь, а ровно настолько, чтобы тот, кто внутри, мог видеть всё, что происходит снаружи.
        Замедлил шаг. В щели мелькнул карауливший его Шепило.
        — Привет, — вынырнул он из дверного проёма и протянул ладонь.    
        Арсений пожал, отмечая дрожь и влажность. Подходя к кабинету, жестом пригласил войти.
        — Давно ждёшь?
        — Нет, недавно зашёл. — Шепило заскочил внутрь и тут же прикрыл за собой дверь.
        — Ты трубку не берёшь, не перезваниваешь. Я уж подумал, случилось что. После такой публикации я бы вообще из страны уехал. Это тебе не у Хомича грязное бельё полоскать. Тут федеральные интересы.
        Говорил он быстро, сбивчиво — каждое слово сквозило тревогой, и журналиста это сразу напрягло.
        — У меня один вопрос, — Шепило прошептал, словно их могли подслушать. — Ты где эти документы взял?
        — А с какой целью интересуешься? — бросил Арсений резко, грубым тоном, не оставлявшим места для манёвра.
        Шепило дёрнулся. Зрачки заметались.
        — Нет, нет! Ты что! Не хочешь — не говори. Просто профессиональное любопытство, не больше. — Он засуетился, затряс головой, пытаясь сбросить с себя подозрения.
        Арсений недобро усмехнулся.
        — Тебя кто-то послал? Меня пробить? Что-то предложили?
        — Нет! — Шепило выставил ладони вперёд, как от удара. — Ты что, так плохо обо мне думаешь? Я же, между прочим, по делу пришёл.
        Он выдохнул, пытаясь взять себя в руки.
        — Ты меня сам просил встречу с Автобановым организовать. Вот я и организовал. Он тебя ожидает. Когда сможешь приехать в Москву? У него к тебе предложение есть. — Шепило затараторил, торопясь выложить всё и уйти.
        — Он сейчас тендер по строительству трассы Москва — Сочи выиграл, поэтому постоянно в центральном офисе. Насчёт гостиницы не беспокойся — у него там апартаменты для гостей. Только сообщи, когда вылетаешь, тебя встретят и проводят. Что мне ему передать?
        Арсений слушал — внутри медленно поднималось понимание.
        — Сегодня, если есть билеты, — ответил он ровно. — Вечерним, восьмичасовым.
        — Билеты есть, — выпалил Шепило. — Я узнавал. Значит, звоню?
        — Подожди. Сначала куплю. Перезвоню в течение пары часов.
        — Хорошо, жду.
        Шепило говорил уже на ходу, пятясь к двери. Дёрнул ручку, выскользнул в коридор, щёлкнул замком и прикрыл её.
        Несколько секунд Арсений стоял неподвижно, глядя вслед. Шепило явно нервничал. Суетился. Задавал вопросы, которых не должен задавать. И этот взгляд… бегающий и липкий.
        «Кто-то его обработал, возможно купил или вообще завербовал», — промелькнула короткая мысль у Арсения.
        Первый звоночек «отдачи». Внутреннее чувство — то самое, которое никогда не подводило, — подсказывало: кто-то его явно использовал.
        Он поднял крышку ноутбука, зашёл на сайт авиакомпании и купил билет на Москву на восемь вечера.


        Глава 14. «Отдача» — Часть 2. «Пять миллионов на разложение»   
               

        Москва встретила журналиста привычной столичной суетой. На выходе из аэропорта его уже ждал мужчина с табличкой. Обменявшись парой фраз приветствий, направились к машине. При нём — только портфель с ноутбуком и обратный билет на завтрашний вечер.
        Чёрный внедорожник нырнул в поток. Дорога заняла около часа. Пробки медленно растворялись: рабочий день закончился, а город перешёл в ночной режим работы. Машина остановилась у высотного здания в центре. Высокие колонны, широкие ступени, большие стеклянные двери в тяжёлых каменных порталах. Всё сделано с размахом — стильно, дорого, без крикливого пафоса.
        Охранник встретил у входа, принял Арсения с рук на руки.
        — Вас проводят. Встреча завтра в десять. Если хотите поужинать — закажите по телефону.
        Номер оказался шикарным. Просторная гостиная, мягкий свет, огромная кровать, панорамное окно с видом на ночную Москву. Обстановка дышала спокойствием и деньгами.
        Нужно готовиться к завтрашней встрече. Скинул портфель на кресло, включил телевизор, чтобы заполнить тишину. Открыл МакБук, но несколько секунд просто сидел, глядя на светящийся экран. В голове крутился и не давал покоя вопрос: кто же ты такой, Автобанов, и чего на самом деле хочет?
        Формально — депутат окружной Думы, заканчивал третий срок. Самый богатый из всех. Человек, который начинал с Патриарховым ещё в те времена, когда дороги в округе были грунтовками, а деньги считали наличкой в багажниках. Они вместе поднимали регион. Точнее, Автобанов строил дороги, а Патриархов обеспечивал зелёный свет.
        Почти половина всех трасс в КМАО — его рук дело.
        Но с тех пор прошло много времени. Несколько лет олигарх живёт в Москве, строит по всей России, вхож в кабинеты Кремля. Его имя мелькает в федеральных новостях, а компании выигрывают тендеры на миллиарды. И при всём при этом — тащит окружной мандат. Зачем?
        Арсений перебирал в голове, что удалось накопать перед вылетом. Информации немного. Автобанов не давал интервью и не мелькал в светских хрониках, старался избегать политических дрязг. Но одно стало понятно: он не собирается в Госдуму. Хотя мог бы, легко. Деньги, связи, опыт — всё при нём.
        Значит, дело в другом.
        Арсений вытащил из портфеля захваченные распечатки. Программа частно-государственного партнёрства — Рой начала раскачивать в округе. Муниципальные и окружные объекты: школы, детские сады — то, что можно строить за свои деньги и затем передавать в эксплуатацию, закрывая контракты бюджетными деньгами с большим гешефтом.
        Автобанов, судя по всему, хотел вписаться в эту тему. Строить и ремонтировать дороги, не приносившие прежних сверхприбылей, параллельно осваивать новые ниши — это гарантированный заказ, долгие деньги и, главное, возможность комфортно держать руку на двух вентилях.
        Журналисту требовалось понять другое: что этот человек хочет от него? Просто так, из любопытства, такие люди не зовут к себе в московские апартаменты. Ответы могли быть любыми. Но одно Арсений улавливал подсознательно: завтрашний разговор изменит многое. В какую сторону — пока неясно.
        Перевёл взгляд на окно. Там, за стеклом, жила Москва. Огромная, чужая и равнодушная. Город, где решаются судьбы миллионов.
        Организм вытолкнул Арсения из сна рано утром. Сон не подарил бодрости — её породило предчувствие значимости дня, а тело требовало привести в порядок не только мышцы, но и голову.
        За пятнадцать минут до назначенного времени в номер постучали.
        Открыл. На пороге стояла девушка. Высокая, светловолосая, с глазами такого глубокого голубого цвета, что в них хотелось провалиться. Идеальный макияж и улыбка, безупречно сидящий костюм — всё было выверено до миллиметра.
        — Доброе утро, — голос, под стать внешности: глубокий, с хрипотцой, обволакивающий. — Меня зовут Наталья. Я за вами. Вас ждут, — жестом пригласила следовать за собой.
        Арсений кивнул и вышел за ней.
        Поднялись на лифте этажом выше. Оказались в огромной полукруглой приёмной. Два стола, за каждым — по две девушки. Такие же, как Наталья: светловолосые, голубоглазые, с одинаковыми улыбками — клонированные в одной лаборатории.
        — Доброе утро, — произнесли в унисон, когда журналист проходил мимо.
        Наталья открыла перед ним тяжёлую дубовую дверь.
        Кабинет оказался ещё внушительнее приёмной. Круглый, с высокими потолками и панорамными окнами, за ними открывалась Москва. Бархатные голубоватые портьеры обрамляли проёмы, придавая помещению торжественность, почти театральную.
        В центре стоял стол. Массивный, резной, с позолотой — в стиле Людовика пятнадцатого. За ним — белое кожаное кресло, уместное в кабинете президента корпорации.
        Но не это привлекло его внимание.
        Вдоль стен, на специальных постаментах, стояли десятки макетов, выполненных с такой ювелирной точностью, что казались застывшей реальностью. Мосты, здания, стадионы, целые микрорайоны — с подсветкой, с фигурками людей и деревьями.
        Арсений узнал их.
        Вот мосты Касум-Манцыйска — те самые, что перекинуты через Обь. Вот биатлонный центр имени Патриархова — Лемнискатав видел его своими глазами, но детальный макет выглядел внушительнее настоящего. Целые микрорайоны, дома, школы, детские сады — всё, что строилось в округе последние десять лет.
        Медленно прошёлся вдоль постаментов, разглядывая детали. Каждый макет подписан, имел свой номер и был частью огромной империи, построенной хозяином кабинета.
        Арсений остановился у одного из них, вглядываясь в фигурки людей, застывших на крошечных улицах среди машин. Поймал себя на мысли: все они — маленькие и беззащитные перед теми, кто принимает решения за огромными столами в кабинетах с голубыми портьерами.
        — Впечатляет, правда?
        Голос раздался откуда-то сбоку. Арсений обернулся.
        Автобанов стоял в дверях, чуть придерживая створку.
        Журналист бегло оценил говорящего, чуть за шестьдесят, крупные черты — вырублены из камня: широкие скулы, тяжёлый подбородок, нос с горбинкой. Невысок, но властность читалась в осанке, во взгляде — не в росте.
        Глаза зелёные, цепкие. Такие редко отводят взгляд. Залысины, но волосы уложены аккуратно. Галстук — точно в тон портьерам. Подобные совпадения случайными не бывают.
        Парфюм сложный, тяжёлый — не магазинный, заказной. Как часть завершения образа.
        Автобанов шагнул навстречу, протянул руку.
        — Вы правы, Андрей Владленович, впечатляет. Даже завораживает. Вы построили всё это хозяйство?
        — Нет, но везде принимал участие — в той или иной степени. Присаживайтесь, Арсений Васильевич.
        Указал на кресло возле своего стола и погрузился в свои мысли.
        Тот сел. Кожа кресла мягко обняла тело — дорогая, уютная ловушка. Автобанов в упор изучал его поверх стола. Холодный зелёный взгляд впился в Арсения, сканируя каждую мысль и нерв.
        — Скажу искренне, — начал он тоном, лишённым эмоциональности, — ваши расследования меня впечатляют. Я внимательно слежу за вашим творчеством. Вижу, вы нашли общий язык с новой властью?
        Чуть прищурился, и в этом жесте Арсений уловил не вопрос, а проверку.
        — Я с Рой знаком ещё по работе в Газо-Ямском округе, — ответил тот спокойно. — Работал в её предвыборном штабе, когда она баллотировалась в Госдуму. Сейчас только освежили отношения.
        Автобанов кивнул — он и так был в курсе, но хотел услышать подтверждение.
        — Вы очень помогли мне лично, решая проблемы с Хомичем, —  слова повисли в воздухе. Арсений ждал продолжения, и собеседник не торопился.       — Как у вас складываются отношения с моим помощником Шепило?
        — Способный. Дельный. Его тексты пользуются спросом. Отношения? Рабочие. Пока всё устраивает.
        — Это очень хорошо, — Автобанов откинулся в кресле. — Я вас пригласил на встречу потому, что уверен: кроме вас, мне никто не сможет помочь решить один очень щекотливый вопрос.
        Он выдержал мгновение, давая Арсению проникнуться сказанным.
        — Вы знакомы с окружным депутатом Дайнакиным?
        — Да, конечно.
        — Он мой партнёр. — Автобанов говорил медленно, цедя каждое слово. — Сопровождает строительные проекты в Мегионске несколько лет. Доверие, проверенное деньгами. В городе скоро выборы. Мэр, парламент. Думаю, для вас не секрет: Чемязовский на этих выборах вложился в «Либеральную Россию» по полной. Дайнакин там свой. И не просто числится — главный мотор. Собрал блок, выстроил сетку, расставил людей. По последним опросам, у них реальные шансы завести в городскую Думу чуть ли не весь список.
        Автобанов чуть подался вперёд.
        — А значит — подвинуть «партию власти». Не просто местная история — удар по вертикали.
        Молчание в кабинете стало его союзником. Арсений слушал, не перебивая.
        — Но есть одно «но». Федеральный тренд, — продолжил Автобанов, и в голосе появилась сталь. — Однозначные установки сверху: большинство должно быть у «Единого Отечества». У меня состоялся разговор с Дайнакиным. Я предложил ему снять свою кандидатуру с выборов в окружную Думу, перейти в «партию власти». За это Губернатор посадит его в кресло мэра. Дайнакин согласился.
        Арсений удерживал фокус на собеседнике, не теряя концентрации, и ждал ключевой фразы.
        — Сейчас проблема не в Дайнакине, а в однопартийцах. Он не в силах её разогнать лично. Я предложил ему другой вариант: он «заболеет». Отправлю лечиться, а весь предвыборный штаб под его руководством передам вам.
        Журналист молчал, давая Автобанову высказаться до конца. Перебивать таких людей — только портить разговор.
        — Работа предстоит необычная. Вам нужно не организовать кампанию, а развалить её. Но так, чтобы они сами не поняли. Пока Дайнакин будет лечиться, вы будете разбирать его команду, вносить смуту, заниматься разложением. Задача: чтобы из всей его команды в Думу Мегионска прошло не больше пары человек.
        В голове у Арсения складывалась картина. Автобанов заговорщицки прищурился и почти по-свойски сказал:
        — Работа щекотливая, я понимаю. Но и плачу за неё очень хорошо. — Выдвинул ящик стола, достал плотный конверт и положил перед Арсением.
        — Здесь пять миллионов.
        Арсений посмотрел на конверт, потом глянул на Автобанова. Тот ждал.
        — Кроме того, я предоставлю вам список действующих депутатов и кандидатов от «Единого Отечества», тех, кого мы хотим видеть в парламенте. Стратегию мы согласовали с Рой и Слимом. Они поддержали ваше участие.
       Воздух в кабинете сгустился до предела. Только где-то далеко гудела Москва.
        Автобанов смотрел в упор — ни любопытства, ни угрозы, только деловой расчёт.
        — Вы готовы взяться за эту работу?


          Глава 14. «Отдача» — Часть 3. «Саентологический штандарт» 
               

       Неоднозначное предложение Автобанова мгновенно обрело в воображении Арсения почти вещественную форму. Мегионск перестал быть просто точкой на карте — стал политическим полем боя. Исход сражения должен решить не то, кто сядет в кресла, а кто получит право распоряжаться миллиардами, текшими через городскую власть десятилетиями.
       Победа Чемязовского превращала город в плацдарм для его триумфального возвращения — не только в политику, но и в экономику. В активы и схемы, приносившие ему лично сотни миллионов. Те самые, что выстроил под одобрение Патриархова.
        Противник выбрал время и место с хирургической точностью. Купив с потрохами небольшой актив «Либеральной России», превратив его в идеологический таран.
        Дайнакин не только член партии, но и руководитель фракции в окружном парламенте, проживание в Мегионске делает его ключевой фигурой в деле возвращения Чемязовского.
        Арсений видел политический расклад так же ясно, как макеты на постаментах: старые пауки не умерли — просто ждут часа.
        А Автобанов? Интересы в Касум-Манцыйском округе и, в частности, в Мегионске — системообразующие. Строительные активы, проекты, контракты, кормившие тысячи людей. Если Чемязовскому удастся закрепиться в городе, продавит свои интересы дальше — Автобанов может потерять всё. Локально — и намного шире.
        Но в раскладе была и третья сила — самая важная. Рой.
       Она понимала текущую ситуацию не хуже Автобанова. Если «партия власти» проиграет в Мегионске, а «Либеральная Россия» получит подавляющее большинство, последствия приобретут более масштабный характер. Фиаско станет сигналом для Москвы и президента, для всех, кто взирает на неё с надеждой или с подозрением.
        Губернатор не сможет объяснить провал отсутствием ресурсов или местными интригами. Для неё лично: удар по репутации и обязательствам, с которыми она входила во власть.
        Арсений смотрел на Автобанова и осознавал: все Чемязовский, Автобанов, Рой — сейчас ждут его выбора. Каждый со своим интересом и своей ставкой.
         Его покупали? Прямо. Цинично. Открыто, без использования подставных лиц и теневых ухищрений, просто — конвертом на столе. Его, свободного журналиста, который всегда считал, что слово не продаётся.
        Внутри закипало. Совесть дёрнулась, требуя встать, бросить деньги в лицо Автобанову, развернуться и уйти. Хлопнуть дверью так, чтобы стёкла за пафосными портьерами задрожали.
         Но.
         Лемнискатав заставил себя выдохнуть. Оценить ситуацию не с той стороны, где кипит гордость, а с той, где только твёрдый расчёт.
         Чемязовский выходил за рамки образа обычного негодяя, на котором негде ставить клеймо — предательства и подлости. Мажоритарный акционер и член совета директоров нефтяного гиганта «Тюмень-Бритиш». Что значило только одно: его настоящие хозяева сидят не в Москве, а за Ла-Маншем. Для них Россия — колония, которую стоит доить, пока не рухнет.
          Данный индивид выходит за рамки понятия враг. Не исключено, что он действует в интересах иностранного государства. Практически наверняка завербован МИ-6. Или продавшийся настолько давно, что сам не помнит, где кончается личная выгода и начинается геополитическая диверсия.
        Арсений вспомнил всё, что знал о нём. Именно Чемязовский создал и развил сеть псевдо-масонских лож, замаскированных под «Банные клубы». Он же в Нижнехватовске вырастил педофильскую секту — тот самый инструмент управления и власти, культивировавшийся при Патриархове. Семена, посеянные им тогда, проросли сейчас как сорняк, убивая культурный код, уничтожая русские ценности, подменяя понятия.
         И дать ему снова вернуться? Развернуться? Запустить свои лапы в бюджеты нельзя ни в коем случае.
         Арсений считал себя государственником. Слово для многих стало ругательством, но для него оставалось главным импульсом жизни. Боролся не за абстрактную справедливость — за Отечество. И с такими, как Чемязовский, обязан воевать всегда и везде, любым оружием.
        Рой в этой схеме — фигура сложная. Да, её пролоббировали люди с меркантильными интересами. Но она также являлась ставленницей государства, той верховной власти, перед которой Арсений преклонялся. Глобальный замысел администрации президента с её назначением ему был не до конца ясен, но пока отсутствуют факты, доказывающие гнилость и предательство нового Губернатора, он не имел внутреннего права её осуждать.
        А она согласовала его кандидатуру с Автобановым и Слимом. Значит, доверяла, считая полезным. И никак не препятствовала тому, что Арсений делал. Не заставляла отказываться от принципов.
        Перевёл взгляд на конверт, затем на Автобанова. Решение пришло само. Не как вспышка, а как выверенная команда, которую отдал себе внутренний голос, тот самый, что никогда не ошибался.
        Дело не в деньгах и не в том, перевесили ли деньги совесть: конверт стал не платой за молчание — ресурсом. Инструментом и оружием, направляемым против того, кого нельзя оставлять в большой игре.
        Всё это промелькнуло в голове Арсения за те несколько секунд, пока они с Автобановым смотрели друг на друга в густой тишине кабинета. Ни один мускул не дрогнул на лице, ни один взгляд не выдал внутренней борьбы. Только холод под рёбрами, старый знакомый, дал знать, что выбор сделан верно.
        Но согласиться — мало. Требуется проговорить условия. Выстроить так, чтобы не осталось лазеек и скрытых пунктов, способных позже выплыть и утопить. Их сделка не планировалась на бумаге с десятками пунктов и подпунктов. Мужская договорённость на доверии и данном слове.
       Но журналист знал: с такими как Автобанов, нельзя полагаться только на честное слово. Безусловно у них оно есть, но стоит ровно столько, сколько выгода в данный момент. Поэтому требовалось максимально точно определить: что считается выполненной работой? Когда контракт заканчивается? Где грань, за которую нельзя заходить?
       Перебирая вопросы, выстраивал в чёткую линию.
       Что я обязан сделать конкретно?
       Кто будет моими людьми в Мегионске?
       Как мы фиксируем результат?
       Что происходит, если что-то идёт не по плану?
       Кто отвечает за безопасность?
       И главное — чтобы после всего, когда пыль осядет и счёт закроют, не было стыдно смотреть в глаза себе самому и всем остальным.
       — Как вы планируете купировать репутационные издержки? Дайнакин резко меняет ориентацию, а политическая проституция всегда бьёт по рейтингам. Перебег в «Единое Отечество» — и параллельно выборы мэра. Вы просчитали?
        Уголки губ Автобанова дрогнули в улыбке — словно тот ждал этого вопроса.
        — С ним вопрос решён. Дайнакин возглавит муниципалитет. Поддержка Губернатора, административный ресурс — этого хватит, чтобы погасить любые волны. А ваша задача другая.
        Положил ладонь на конверт.
        — Купить лояльность самых крикливых сторонников «Либеральной России». Не только деньгами, но и должностями в новой команде мэра. Личные встречи. Доверительные разговоры. Убедить каждого, что их шансы пройти в Думу призрачны. И предложить выход: деньги или место.
       Автобанов говорил уверенно, как диктовал инструкцию.
       — Все детали по каждому кандидату будете согласовывать с Шепило. Ваш контакт в проекте. С ним будете работать в связке и держать связь с Дайнакиным. У вас месяц, — продолжил собеседник. — Когда предварительные договорённости будут достигнуты, Дайнакин вернётся с больничного и объявит о своём решении: пойдёт в мэры от «Единого Отечества».
       Арсений выдержал паузу. Автобанов не торопил. Время работало на них обоих.
       — Предварительным результатом сделки будем считать мои показатели за месяц до сентябрьских выборов. Окончательный — после.
      Арсений задумался, но взгляд непроизвольно притянулся к знакомому символу. Недалеко от окна, полускрытый тяжёлыми портьерами, стоял небольшой штандарт. Восьмиугольник, крест — «S-крест». Саентологический символ.
       Что он делает в этом кабинете?
       Арсений всмотрелся внимательнее. На столе, среди бумаг, стояла золотая статуэтка с таким же знаком. А рядом — позолоченный, тяжёлый фолиант. На обложке, тот же герб.
      — Чемязовский, — сказал наконец Арсений. — У него ресурс, деньги и люди. Кто будет решать вопросы с ним, когда они возникнут? А они обязательно возникнут. Кто обеспечит мою безопасность?
       Автобанов перехватил взгляд Арсения, задержавшийся на штандарте и статуэтке. Короткое мгновение — и сделал мысленную пометку. Но вслух не произнёс ни слова.
       — Мегионск — не единственное место, где Чемязовский развернул свои игрища. Даже не главный его актив. Основное, что у него осталось после бегства от Патриархова, — лесопромышленный кластер в Пролетарском районном центре. Там глава и почти вся законодательная власть кормятся с его рук. Но это отдельная история. 
        Автобанов говорил и одновременно провёл пальцем по корешку позолоченного фолианта — почти ласково, привычно. Арсений отметил это. И понял: такие вещи здесь не для декора. 
        — Заместитель Губернатора Слим упоминал в разговоре, что хотел предложить вам заняться этим регионом. Но там алгоритм действий похож на тот, что был с главой Нефтеградовского района Хомичем: уголовное дело, общественный резонанс, снятие. Силовики подготовили почву. Вам останется только создать шум. Но это уже без меня.
        Арсений слушал и понимал смысл на первый взгляд незначительного проброса: предлагают не работу — его уже сделали частью большой зачистки. Целого округа под крышей Губернатора и с благословения силовиков.
        Наклонился, взял со стола увесистый конверт. Помолчал, взвешивая не столько деньги, сколько выбор.
        — Это на оперативные расходы? — спросил без эмоций Арсений. — Каков гонорар?
        Автобанов улыбнулся. Коротко, без тепла.
         — Только первая часть. Остальное передаст Шепило после отчёта и предварительных результатов. Ваш гонорар — столько же. После выборов.
        Лемнискатав кивнул.
        — Если появятся вопросы, требующие вашего участия, — как с вами связаться?
        Автобанов достал телефон, набрал номер. В кармане у Арсения завибрировало.
         — Мой личный. Звоните в любое время. Только просьба: номер не передавать. О нашей встрече и договорённостях — никому. На людях мы друг друга не знаем.
        Арсений глянул на экран, потом на Автобанова.
        — Хорошо. Меня устраивает.
        Тот поднялся, протянул руку. Костлявые пальцы обвили кисть Арсения и сжали так, что боль пронзила запястье. Он не был готов к такой силе — откуда она в этом с виду несильном человеке?
        Автобанов держал руку ровно на секунду дольше, чем требуют приличия. Но достаточно, чтобы Лемнискатав понял: не жест вежливости. Это знак. Контроль.
        Рукопожатие — именно то, каким должно быть между людьми, заключившими тайную сделку. О которой никто не узнает.
        Сухие пальцы разжались. Арсений убрал руку, но ощущение чужой хватки осталось — как печать на коже.
        — Договорились, — сказал он. 
    

           Глава 14. «Отдача» — Часть 4. «Послание журналиста»


       Лемнискатав вышел из здания, и Москва хлёстко ударила — наотмашь, пощёчиной, от которой не увернёшься.
       Летний солнечный день был другим — не таким, как в Нефтеграде. Не грел — прилипал к коже, смешиваясь с гарью выхлопов и пылью, чужими голосами и лицами, которые мелькали и тут же забывались. Воздух безжалостно давил, впутывая в себя шелест листвы и ту особую энергию столицы, что втягивалась в вены Арсения, насыщая сосуды и клетки, толкая кровь бежать быстрее — в ритм мегаполиса.
       Знакомое состояние провинциала, каждый раз приезжающего сюда и чувствующего себя чужим.
       Столица встречала так же, как всегда: равнодушно, но честно. Она не обещала любви, а предлагала большую игру с большими ставками. Здесь ты всегда чужой. Даже когда выигрываешь и уходишь с конвертом в портфеле.
       Арсений остановился у первой же витрины, прижался лбом к прохладному стеклу. Внутри — детский магазин. Яркие игрушки, плюшевые звери, куклы в нарядных платьях. Смотрел на них и не видел. В голове крутились взятые обязательства, цифры, деньги, саентологические кресты и костлявые пальцы, сжимающие запястье.
       Потом взгляд упал на большого плюшевого медведя. Почему-то именно это его зацепило. Зашёл внутрь.
       Магазин пах пластиком, ванилью и детством — тем, чего в его жизни становилось всё меньше. Арсений бродил между стеллажами, трогал упаковки, читал смешные названия. Купил медведя — такого, чтобы Алиса обняла и не отпускала. Потом, подумав, взял шёлковый платок для Евы. Нежный, с цветочным узором.
        — Заверните, — сказал продавщице, и та улыбнулась, понимая что-то, чего он сам не мог постичь.
        Покупка отпустила, но не до конца. Чуть-чуть, самую малость — как аспирин при зубной боли, которая не ушла, а затаилась и ждала своего часа.
       Журналист знал, как избавиться от такого состояния окончательно. У него был личный маршрут по местам силы. Спустился в метро и поехал в центр.
       Первым делом — Государственная Дума. Огромное серое здание, от которого веяло холодом принятых решений. Он стоял напротив, вглядываясь в окна. Там принимались законы, ломавшие судьбы людей. Атмосфера этих решений была осязаема. Здесь рождалась власть. Та самая, с которой он научился разговаривать на равных.
       Потом — мост, откуда в девяносто третьем стрелял ельцинский танк. Арсений шёл медленно, словно проверяя, не сохранила ли земля следы крови. Представлял тот день: дым, крики, очереди, люди, верившие, что могут что-то изменить. Их кровь давно впиталась в асфальт, но энергия сопротивления и выбора осталась.
       Дальше — Белый дом. Правительство. Здание, откуда расходились указы и директивы. За этими стенами работали люди, никогда не узнающие его имени. Но их решения он чувствовал каждый день.
       И в конце — Красная площадь. Вышел к ней, когда солнце клонилось к закату. Арсений остановился у Лобного места. Того самого, где прилюдно казнили бунтарей, самозванцев, тех, кто осмелился идти против власти.
       Постоял минуту, посмотрел на часы — до вылета ещё много времени. Потом развернулся и пошёл обратно. Ноги уже гудели, приятная физическая усталость заполнила тело, но мысли о встрече и предстоящих событиях не отпускали.
        Из кармана донеслась мелодия звонка.
        — Ты сейчас в Москве? — голос Немца в трубке прозвучал без приветствия, без раскачки. Сразу в лоб.
        Арсений напрягся. Откуда тот узнал? Он никого не ставил в известность. Тем более Немца. Только Ева, Шепило да Автобанов.
         — Откуда такая проницательность? Ты что, провидец? — попытался отшутиться Арсений, но ответ прозвучал напряжённо.
         — У тебя вылет на вечерний рейс до Нефтеграда? — перебил Немец. — Багаж есть?
         Шутка умерла, не родившись. Арсений уловил волнение.
         — Да, вылетаю. И подарки везу. — Арсений произносил слова медленно, нащупывая почву. — Откуда ты всё знаешь?
         — Тебе не стоит лететь, — отрезал Немец. — Купи новый билет до другого города, а тот не сдавай. В Нефтеграде тебя ждут.
         — Кто ждёт? — Арсений сжал телефон так, что пластик жалобно скрипнул. — Что ты загадками говоришь?
         — Мне сейчас позвонили старшие товарищи, — интонация Немца стала тяжелее. — Княжин подготовил провокацию. Его жена — действующий сотрудник ФСБ. У неё выход на транспортную полицию, и тех, кто в аэропорту. По прилёту тебе в багаж подбросят большую партию наркотиков и будут ждать у трапа — с камерами и микрофонами, с готовыми заголовками в СМИ.
        У Арсения в ушах зашумело.
        — Они хотят сделать из тебя не просто наркомана, — продолжил Немец. — Барыгу. Чтобы все твои расследования по «Агории» объявить наркотическим бредом, который ты написал под кайфом. С целью вымогательства и шантажа. Дошло?
        Холодный пот облил голову, по спине пробежали мурашки, а усталость в ногах вдруг налилась свинцом.
        Слышал, как Немец дышит в трубку. Ждёт.
        — Я понял, — выдавил наконец Арсений.
        Не стал переспрашивать. До него резко дошла вся опасность. Немец на такую тему шутить не будет. Никогда.
         — Должен будешь, — коротко бросил Немец.
        Связь прервалась.
        Арсений стоял в нескольких метрах от Лобного места. Внутри нарастал гул.
         Сделал пару шагов и замер. Воздух стал плотнее. Запах озона врезался в ноздри.
         — Ты взял деньги, — раздалось за спиной. — Ты подключился, теперь ты часть их сети. Часть сектантской паутины.
        Арсений не обернулся. Голос Шамана отличил бы из тысячи. Но смысл ускользал — гул в голове мешал сосредоточиться. Сделал усилие и вынырнул. Ты взял деньги? Ты часть сети? Он прозрел. Шаман говорил об Автобанове.
         — Но деньги — инструмент, — ответил Арсений, глядя прямо перед собой. — Оружие. Против Чемязовского.
       — Против? — Шаман рассмеялся. — Думаешь, ты выбираешь сторону. Но система устроена иначе. Она не спрашивает, зачем ты взял. Она просто купила тебя. А высший мастер саентологов, в кабинете которого ты сегодня заключил сделку… Это посвящение. У секты миллионы последователей, и не думай, что ты самый хитрый. Ты можешь влиться в неё, даже не заметив. Рассчитывая, что используешь их, а потеряешь себя в их лабиринтах.
        Арсений молчал. Гул видоизменялся, но пошевелиться не мог.
        — Будь осторожен, — голос Шамана превратился в монотонный, тяжёлый гул. — Ты сейчас как человек, взявший в руки заражённый нож. Им можно резать врага. Но можно заразиться самому.
        — Я справлюсь, — почти выкрикнул Арсений.
        — То, что готовит тебе Княжин с женой, — лишь трещина. Обвал только начинается. Спектакль для СМИ, подброшенные наркотики, провокация в аэропорту. Желание опорочить тебя, сделать твои слова бредом наркомана.
        Арсений сжал кулаки.
        — Но главная опасность не в этом. Главное ещё не пришло. Ты только в начале. И когда оно придёт — вспомнишь разговор.
        Молчание. Арсений обернулся — никого.
        В одно мгновение туман в сознании рассеялся и пришла ясность.
        Арсений больше не думал. Мысли кончились — осталось действие.
        Ноги сами понесли к входу в метро. Ступени эскалатора утащили под землю, в чрево города, где стук колёс поездов приглушал возникшую суету.
        План действий выстроился быстро: железнодорожный вокзал, билет до Свердловска. А оттуда — хоть на перекладных. Поезд, машина, ещё один поезд — неважно. Главное — не самолёт.
        Выбор вида транспорта не случаен: билет возьмет на то же время, что и вылет. Пока Княжин с женой будут готовить операцию в аэропорту, встречать пустой трап, переглядываться с операторами, он будет качаться в вагоне, глядеть в тёмное окно и писать.
        Всего пару дней прошло после первой публикации. А «отдача» уже накрыла. Если бы он не был готов внутренне и не ждал её, просчитывая все возможные варианты — запаниковал бы. Сейчас же внутри — только злая решимость.
       В купе, под монотонный разговор колёс с рельсами, сможет сосредоточиться. В MacBook есть всё. Сотни страниц аудита «Агории», полученных от Слима. Документы с подписями Княжина, включая вывод средств путём оформления ложных страховых случаев и сопровождение незаконных финансовых потоков. Всё, кроме одного — его жены.
       Арсений думал о ней. Возможно, не знала. Хотя верилось с трудом. Деньги, роскошь, дома, машины — не спрячешь. А она действующий сотрудник службы, а там тупых не держат. Знала? Не знала? Прикрывала? Или просто закрывала глаза?
       Доказательств не было, а выдумывать — не имел права. Не для того считал себя журналистом столько лет, чтобы теперь откровенно врать.
       Версия, что Княжин провернул всё сам, имела право на существование. На старых связях и больших деньгах, а ещё на страхе. Но одно просчитал верно: Арсений не отступит.
       Мысли неслись, обгоняя друг друга. Он выпустил первую часть. Во второй Княжин был только намёком, прозрачной тенью в углу. Теперь надо переписывать. Во второй части — удар. Сокрушительный. Но аккуратный так, чтобы читатель однозначно понял: бывший сотрудник спецслужб прикрывал схему. Паршивая овца в стаде. Волк в овечьей шкуре.
       И про жену — обязательно, но только одной строчкой. Намёк, вопрос без ответа. Чтобы хоть немного купировать её возможные действия. Чтобы знала: её тоже видят и про неё знают.
       Не хотел начинать воевать или противостоять службе. Никогда не думал, что напишет про эти три буквы. Но жизнь — жестокая штука, и сама устанавливает правила.
       Билет нашёлся сразу. Арсений зашёл в зал ожидания, положил медведя рядом и уставился в одну точку. До поезда несколько часов. Времени хватит, чтобы успокоиться. И начать.
       Открыл ноутбук, пробежался пальцами по клавиатуре. Заголовок пришёл сам:
       «Предатель принципов и службы Отечеству. Грабитель стариков. Исповедь документов Княжина»
       Посмотрел на экран, скривился. Что-то не то. Слишком пафосно. Слишком много слов.
       Стёр.
       «Княжин: от погон к наручникам. Путь человека, верившего в безнаказанность»
       Опять мимо. Слишком гладко. Слишком литературно. Не заголовок — аннотация к роману.
       Стёр.
       Пальцы снова легли на клавиатуру. Он поймал ритм:
       «Подпись Княжина. Та, что стоила миллиардов»
       Хорошо. Коротко. Зло. Но чего-то не хватало. Он дописал:
       «Десять лет тени. Один шаг до скамьи подсудимых»
       Вот теперь — да.
       Увлёкся и очнулся, когда диктор объявил посадку.
       Состав тронулся мягко, почти неслышно. Бизнес-класс пуст, работал кондиционер, за окном проплывали огни вокзала. Журналист сидел у окна, глядя на свои ладони, сжимавшие ноутбук. До Свердловска — почти сутки. Стоимость билетов делала вагон полупустым, и была надежда, что доберётся без попутчиков.
       Заказал чай, достал компьютер и снова ушёл в работу.
       Поезд набирал скорость, унося его из Москвы — огни таяли за окном, растворяясь в сумерках, становясь чужой, далёкой точкой. А в голове складывался текст — тот самый, что станет приговором Княжину.
       Слова приходили сами. Арсений почти не правил — изредка открывал папку с документами, чтобы сверить дату, и вставить номер договора, под которым стояла та самая подпись.
        Писал жёстко, безжалостно, без сантиментов. Фразы рубились, как гильотина. Цифры ложились в текст, как гири на весы правосудия. Факты — один страшнее другого — выстраивались в линию, не оставляя ни малейшей лазейки.
        А потом сделал то, что сам откладывал до последнего. Поставил в одну строку три фамилии: Чемязовский — Клыков — Княжин. Три звена одной цепи. Три фигуры, десятилетиями грабившие, прикрывавшиеся, заметавшие следы. Он не давал им ни малейшего шанса на оправдание. Никаких «возможно», «предположительно», «есть основания считать». Лишь факты, подписи и цифры.
        Поезд отбивал ритм, отмеряя километры, а Арсений писал. И с каждым абзацем Княжин становился ближе к той самой скамье, о которой написал в заголовке.
        За окном мелькали огни полустанков, тёмные леса, редкие деревни. Где-то там, за тысячу километров от Столицы, Княжин, наверное, ещё пил коньяк и думал, что всё под контролем.
       Он ошибался.
       Арсений забыл о сне. Он был тотально погружён в медитацию творчества — и когда поставил последнюю точку, не сразу понял, что закончил.
        Перечитал текст, проверяя каждую запятую. Пробежался по фотографиям и документам, приложенным к статье. Ещё раз проверил даты, подписи, фамилии. Ошибок нет.
        Зашёл в админку «Сановника.ру», загрузил файл, поставил под статьёй свою авторскую подпись и, не колеблясь ни секунды, нажал «Опубликовать».
        Поезд быстро набирал скорость — на Север, домой. А текст уже там. В Нефтеграде. И Арсений был уверен: этим утром Княжина разбудит не будильник, а требовательный звонок телефона. И он не пойдёт умываться — прочтёт послание журналиста.
               

        Глава 15. «Отдача» (завершение) — Часть 1. «Час «Икс» для журналиста»


        Проснулся после обеда — и первое, что почувствовал: не боль в затёкшей шее, а странную, почти забытую лёгкость. Попутчик так и не появился. Арсений смутно помнил, как перед сном вглядывался в темноту и думал: «Хоть здесь повезло». Никто не входил, не гремел дверями, не лез с разговорами. Тишина — единственный спутник ночью.
        Сел, потёр лицо ладонями. Ледяная вода обожгла кожу — несколько секунд стоял, глядя на своё отражение.
        Вагон-ресторан встретил его пустотой. Только официант с кислым лицом протирал стойку, да ещё один пассажир в дальнем углу, уткнувшийся в газету. Присев у окна, заказал двойной эспрессо и первое, что попалось в меню.
        За стеклом мелькали пейзажи, сливаясь в непрерывную зелёную полосу. Он ждал момента, когда на крупной станции заработает интернет и мобильная связь.   
        Картинка за окном менялась — город приближался. И в ту же секунду телефон взорвался градом уведомлений. Арсений даже вздрогнул от неожиданности. Десятки сообщений, пропущенные звонки — выстраивались в бесконечный список.
        Судя по первым SMS, Шепило в панике. Несколько коротких, рваных, сбивчивых: «Ты где?», «Перезвони срочно», «У нас проблемы». Последнее, отправленное пару часов назад, тянуло на исповедь: «Не отвечай никому. Сначала мне. Это важно».
        Хронология сложилась сразу: первые пришлись как раз на то время, когда самолёт из Москвы должен приземлиться в Нефтеграде. Тот самый рейс, на который он не сел.
        Губы дрогнули в усмешке: явная тревога Шепило говорила о том, что с ним действительно «поработали». Теперь мечется, не знает, на чьей стороне играть и какие оправдания искать.
        Слим. Два пропущенных. Звонил всегда один раз — и ждал ответа. Два звонка значили только одно: та самая «отдача» зацепила и его. Что-то нарушило ход событий. Александр Михайлович не видел выхода из ситуации без Арсения.
        Семьянин. Коротко, по-деловому: «Приезжай. Есть разговор. Срочно». Без объяснений. Без «пожалуйста». Семьянин не тратил слов. Если звал — значит, земля горела под ногами.
        Пролистывал дальше, и вдруг пальцы замерли. В графе «абонент» значилось: «Номер не определён». Открыл сообщение.
        «Явиться для беседы. Дата: завтра, 11:00. Адрес: ... Явка обязательна. Для связи звонить по номеру: ...»
        И в самом конце, мелким шрифтом, но от того ещё более весомо:   
        «Федеральная служба безопасности. Первый отдел по Касум-Манцыйскому округу г. Нефтеград».
        Перечитал дважды. Трижды.
        Не «допрос». Не «вызов на допрос». Именно «беседа». И «согласование времени», а не «повестка». Значит, пока — приглашение. Разговор на равных. Или предупреждение.
        Возможно — ловушка.
        Сжал аппарат — пластик жалобно скрипнул. Поезд резко дёрнулся и остановился. Арсений настолько отвлёкся, что не понял, куда прибыли. Да и неважно. Важно другое: пока спал, а потом смотрел на мелькающие деревья, мир не стоял на месте. «Отдача» накрыла всех. Шепило метался. Слим нервничал. Семьянин звал. А ФСБ… ненавязчиво «приглашало».
        Первым рефлекторным действием был взгляд на часы — до беседы оставалось меньше суток. Времени больше, чем достаточно. Вторым — посмотреть, как развиваются события на «Сановник.ру».
        Арсений открыл MacBook, пальцы сами нашли нужную вкладку. Нестабильность вокзальной связи делала загрузку мучительно долгой, а когда страница наконец дрогнула и открылась, на секунду замер.
        Менее чем за сутки количество комментариев превысило сотню — явный индикатор общественного резонанса.
        Выцепил глазами три фразы, повторявшиеся чаще других, помимо требования крови, проклятий и возвращения денег:
        «Клыков пропал. Кто видел Клыкова?»
        «Клыков арестован!»
        «Клыков объявлен в розыск»
        Анонимное пространство превратилось в арену для выплеска ненависти. В большинстве случаев желаемое выдавалось за действительное — каждый выливал эмоции как мог, банили только мат и прямые оскорбления.
        Пенсионеры, ставшие жертвами обмана, требовали «посадить». Ненавидевшие власть писали «вешать». Должники Клыкова повторяли: «пропал» — и сами начинали в это верить.
        Слухи не берутся из ниоткуда. За ними всегда стоят людские интересы. И просчитать их несложно — человеческая природа предсказуема в своих стремлениях.
        Ситуация читалась легко: директор «Агории» видел комментарии и статью о Княжине. Иного быть не могло.
        Круг друзей Клыкова, Княжина и Чемязовского — ничтожная горстка на фоне легиона их заклятых врагов. За каждым из троих тянулся длинный шлейф искалеченных судеб, рухнувших надежд и разоренных кошельков. Ущерб не поддавался подсчету — его мера не в цифрах, а в погасших глазах и утраченной вере в справедливость. Подавляющее большинство комментариев под статьёй стали катарсисом — эхом многолетней боли, наконец обретшим голос.
        То, что бывший сотрудник Княжин продался и предал службу, — печальная, но не уникальная история. Однако в тиши полутёмных кабинетов сидели люди с острым чутьём и особым даром — видеть то, что между строк, а тем более — анализировать скрытые смыслы.
        Для них публикации стали тревожным звоночком, который нельзя игнорировать. А значит, часть комментариев вполне могла оказаться их оперативной разработкой. 
        Кроме того, существовала прямая связь с группой лиц, совместно с губернатором Рой планировавших заполучить полный контроль над активом «Агория». Желающих прибрать его к рукам хватало. Действия Слима, передавшего результаты аудита Арсению, безусловно продиктованы полученными указаниями — тут без сомнений.
        Состав неожиданно лязгнул сцепками, и вокзальные огни медленно поползли в обратную сторону. Арсений вынырнул из омута мыслей. Перрон с провожающими кончился — и интернет тоже, кружок загрузки так и застыл на экране.
        Глянул на индикатор — одна полоска ещё теплилась. Пальцы сами набрали Семьянина.
        Гудок. Второй. Третий…
        Сбросил. Выдохнул сквозь зубы — и сразу ткнул в номер Слима.
        — Слушаю.
        — Вы меня искали?
        — Да. Надо встретиться. Когда сможете подъехать в Касум-Манцыйск?
        Арсений прикрыл глаза — не от усталости, а чтобы лучше видеть внутреннюю карту: дороги, пробки, встречи. Не сходилось.
        — Через два, три дня.
        — Долго. Завтра получится?
        — Нет. — Коротко, без объяснений. Потом добавил, ставя точку там, где собеседник ждал запятой: — В одиннадцать у меня беседа в ФСБ.
        Пауза.
        — После встречи — ко мне. Это важно.
        — Хорошо. Ориентировочно на семнадцать?
        — Как выедете с Нефтеграда — наберите.
        — Договорились.
        Короткие гудки. Слим прервал разговор первым — как всегда.
        Связь вернулась только тогда, когда поезд вползал в предместья Свердловска. Лемнискатав не стал ждать — сразу открыл список контактов. Друзей в этом городе хватало. Люди, с которыми жизнь сводила в разные годы, — журналисты и просто знакомые. Пролистывая номера, набирал, сбрасывал, набирал снова.
        И четвёртый оказался удачным.
        — Встречу, — коротко бросил Вадим. — Диктуй.
        Арсений продиктовал вокзал, время, вагон. Выдохнул.
        Конечно, можно доехать на поезде и через сутки быть в Нефтеграде. Но Арсений представил другое: Княжин после провала провокации вторые сутки мечется по кабинету, в бессильной ярости грызёт трубку… А потом картинка сменилась: пустой трап, растерянные лица операторов, полицейские, суетливо рыщущие в поисках «случайной» находки — пакета с наркотиками в его багаже.
        Необдуманные всплески эмоций, импульсивные реакции могли подтолкнуть бывшего ФСБэшника к решительным шагам — вплоть до совершения откровенной уголовщины. Арсений обязан подстраховаться. Ведь только бережёного Бог бережёт.
        Оставался последний звонок. Тот, что журналист откладывал подсознательно. Шепило.
        Сбивчивые панические сообщения пришлись ровно на то время, когда последний пассажир из Москвы получал багаж в Нефтеграде. А последнее, утром следующего дня: «Не отвечай никому. Сначала мне. Это важно» — выглядело как признание.
        Когда сложил воедино мозаику из SMS, прочиталось однозначно: Шепило как минимум знал о провокации. Как максимум — участвовал. Княжин, узнав о провале, обезумевший от гнева, дёргал всех, до кого мог дотянуться. И Шепило был одним из них. Но это только домыслы. Цепочка логичных умозаключений. Только звонок мог дать ответ.
        Арсений нажал вызов.
        Ответ прозвучал мгновенно.
        — Привет, Арсений. — Голос Шепило — рваный, с хрипотцой, бывающей после бессонной ночи. — Мы могли бы сейчас встретиться?
        — Что-то случилось? По телефону нельзя?
        — Нельзя. Скажи, куда приехать. Я подъеду. Мне нужно тебе сообщить очень важную информацию.
        Арсений усмехнулся про себя. Всегда, когда говорят «очень важную», значит одно: либо хотят обмануть или что-то продать, либо хотят оправдаться.
        — Я не в городе.
        Тягостная, многозначительная пауза затянулась. Арсений уловил, как изменилось дыхание собеседника: лёгкая растерянность, затем — решимость. Стало ясно: сейчас прозвучит то, ради чего всё и затевалось.
        — Будешь в Нефтеграде, набери меня. И поверь, Арсений — я ничего не знал. Клянусь.
        Голос дрогнул и стал тише. В трубке что-то прошуршало, а затем раздались обрывочные, неразборчивые слова. Ещё один лёгкий шелест — словно собеседник нервно провёл рукой по лицу, пытаясь унять волнение.
        — Хорошо, — ответил Арсений.
        — Только перезвони обязательно. Обязательно, слышишь?
        Нажав кнопку отбоя, журналист на мгновение застыл, разглядывая погасшую панель устройства.


                Глава 15. «Отдача» (завершение) — Часть 2.
                «Смерть как профессиональный риск»


        Поезд прибывал в Свердловск в конце рабочего дня. Город сбрасывал дневную суету, переходил в вечерний, более спокойный ритм, воздух наполнился уральской прохладой.
        Арсений вышел на перрон, глубоко вдохнул запахи еды из привокзальных кафе, солярки от тепловозов и креозота деревянных шпал — и сразу заметил Вадима.
        Тот стоял у выхода, засунув руки в карманы стильной кожаной куртки, плечи чуть расслаблены, в облике чувствовалась та особенная, спокойная уверенность, что бывает только у людей, которым ничего не надо доказывать.
        Редкие фонари выхватывали из сумрака черты лица: чуть прищуренный взгляд, длинная чёлка, заброшенная набок. Вытянутое, гладко выбритое, с прямым носом. Дорогие ботинки — безупречно зеркальные, отражали огни вокзала. Он всегда умел сочетать несочетаемое: пижонский лоск и надёжность старого друга.
        Арсений на секунду задержал шаг. Вглядывался в человека, никогда не лезшего в его дела, не задававшего лишних вопросов, но всегда появлявшегося, когда нужно — как сейчас.
        Вадим тоже заметил. Улыбнулся уголком губ — мельком, без лишних эмоций. В улыбке — радость встречи, ирония и молчаливое «я же говорил, что будет нормально».
        — Живой бродяга, — констатировал он, шагнув навстречу.
        Коротко обнялись, хлопнув по спинам. Без слов, по-старому.
        — Ну, поехали. Расскажешь по дороге.
        Машина — новая красная иномарка, на широкой резине, с вызывающим блеском. Стояла чуть поодаль, дразня окружающих дерзкой дороговизной. Арсений плюхнулся на пассажирское сиденье, закинул портфель и плюшевого медведя на заднее сиденье. Вадим крутанул ключ зажигания — мотор загудел ровно, с благородной мощью.
        — Долго ехать? — спросил Арсений.
        — Часов двенадцать. — Посмотрел на него, хмыкнул. — Ты как, в норме? Вид у тебя... будто неделю не спал.
        — Спал. Даже выспался.
        — Ну-ну.
        Они вырулили с вокзальной площади и нырнули в ночь. Город быстро кончился, потянулась трасса — чёрная лента, уходящая в никуда. Фары выхватывали из темноты куски асфальта, обочину, редкие деревья. Остальное тонуло в густой, непроглядной мгле.
        Вадим молчал, давая Арсению время прийти в себя. Тот глядел на мелькающие огни редких машин, на звёзды, которых здесь, из-за облаков, почти не видно. Мысли кружились в бешеном хороводе: ФСБ, Слим, дорога с другом детства, завтрашние встречи. Всё перемешалось — он тонул в хаосе, не мог ухватиться ни за что.
        Вадим работал аналитиком в крупном холдинге. Ценные бумаги, биржевые сводки, графики — его мир. В Свердловск перебрался год назад из Мегионска, где остались родители. Общего — ничего. Только школа. Да старая дружба — та, что держится не на общих интересах, а на прожитых годах.   
        — О чём задумался? — спросил Вадим, не отрывая взгляда от дороги.
        — О завтрашнем дне, — отозвался он.
        — Я родителям давно обещал приехать, а тут ты звонишь. Думаю, лучшего случая и не придумаешь. К тому же у меня пара выходных накопилась — грех не воспользоваться.
        Знаешь, я почему-то не удивился твоей просьбе. Читаю, что ты пишешь последние полгода… и каждый раз думаю: как ты вообще ещё жив? Мы с парнями собираемся, обсуждаем твои статьи — и у всех один вопрос: «Ну как он там?». Скажи честно: ты не боишься?
        — Боюсь, дружище. Боюсь. Но когда так отвечаю, всегда вспоминаю анекдот. Рассказать?
        — Конечно.
        — В дремучем лесу среди диких зверей завёлся злоебучий кабанчик. Уже оприходовал всех зверей и начал на царя Льва заглядывать. Лев собрал звериный совет, чтобы на нём решить, что делать с кабанчиком. Все звери собрались — вопросов ни у кого не возникло, потому что либо сами, либо их знакомые уже сексуально пострадали от этого кабанчика. 
        Лиса, которая пострадала от него трижды, взяла слово:
        — В тридевятом царстве, тридевятом государстве живёт Змей Горыныч. У него три головы и одна жопа, и только он сможет с этим насильником справиться.
        Так и порешали. Собрали чемодан денег и отдали зайцу, чтоб тот сделал заказ Горынычу.
        Прошло время. Идёт кабанчик по лесу, песенку насвистывает. И тут из чащи на тропинку вылетает Змей Горыныч, из одной головы извергает воду прямо на кабанчика, а потом спрашивает:
        — Тебе страшно?
        Кабанчик вытирает морду и отвечает, трясясь:
        — С-с-стр-а-а-а-шно!
        Змей из другой головы извергает огонь, обжигает кабанчика и спрашивает:
        — Тебе страшно?
        Кабанчик тушит обгоревшую шерсть и отвечает, трясясь:
        — С-с-стр-а-а-а-шно!
        Горыныч из третьей головы извергает пепел, засыпает кабанчика и спрашивает:
        — Тебе страшно?
        Кабанчик отряхивается и, трясясь, отвечает:
        — С-с-стр-а-а-а-шно!
        Тогда Змей Горыныч спрашивает:
        — А что тебе страшно, кабанчик?
        Злоебучий кабанчик буравит змея злыми красными глазами и отвечает:
        — Да вот всё думаю, как я тебя, такого страшного, драть буду.
        — Вот так и я, Вадим, думаю: как я негодяев, казнокрадов, коррупционеров драть буду.
        И оба громко засмеялись.
        Они проехали километров двадцать в тишине. За окном вспыхнула заправка — одинокая, яркая, как маяк в ночи. Вадим сбросил скорость, но проехал мимо.
        — Ты скажи мне, Арсений, только честно: зачем ты этим всем занимаешься? Ради денег? Славы? Или чего-то другого, чего я не понимаю? Я гляжу на тебя и не могу понять: зачем ты так рискуешь? Своей жизнью, жизнью своих близких… Разве тебе не наплевать? Ну воруют они, ну негодяи, ну продали всё, что можно, — тебе-то какая разница? Ты же не собираешься их спасать, этих людей, которые сами выбрали такую власть. Или ты в политику метишь? Депутатом хочешь стать, чтобы потом так же воровать, только официально?
        Арсений молчал. Вадим не мешал — только глядел вперёд, где дворники устало возили мокрую рябь: дождь решил напомнить о себе, застучав по крыше и лобовому стеклу.
        — Ты задал очень правильный и важный вопрос, Вадим. Тот самый, что я задаю себе почти каждую ночь, когда ворочаюсь и смотрю в потолок.
        Провёл ладонью по щеке, будто стряхивая наваждение — устало, почти механически.
        — Я выбрал профессию журналиста не потому, что был беден. С деньгами … даже очень хорошо. У меня было всё задолго до того, как я взялся за перо. Семья, квартира, дача, деньги. Занимаясь бизнесом, я мог сидеть и радоваться жизни. И тебе ли не знать этого. — Усмехнулся, коротко, безрадостно. — Профессия нашла и выбрала меня сама. А вместе с ней я подцепил грех.
        Понимаешь, это как очень заразный вирус. Сначала ты пишешь статью и молишься только об одном: чтобы её прочитали. Хотя бы кто-нибудь. Потом торжествуешь, когда счётчик переваливает за тысячу. Начинаешь мечтать, чтобы твои тексты обсуждали, цитировали, рвали на цитаты. Чтобы имя у всех на губах.
        Затем, когда аудитория переваливает за сто тысяч, ты посматриваешь на коллег свысока. Ловишь кайф от каждого упоминания и лайка.
        И вот ты перешагнул черту в миллион — и поверил в себя как в бога. Ты уже не журналист. Ты — памятник самому себе.
        Это как наркотик: доза растёт, а удовлетворение не приходит.
        Спинка кожаного кресла скрипнула, словно вторя его мыслям. Арсений уставился в боковое окно.
        — Тщеславие. Да, именно оно. Как профессиональная деформация. Только хуже. Болезнь, которая проникает в Душу, меняет саму суть того, что ты делаешь. Оборотная сторона журналистской медали. И оно пожирает тебя изнутри.
        Он повернулся к другу — и во взгляде появилось что-то новое, чего тот не видел раньше. Не боль, не злость. Холодное, тяжёлое, давнее.
        — А потом просыпаешься. Не от будильника — от отвращения. Осознаёшь, что стоишь на грани, где перестаёшь быть журналистом, а становишься охотником за лайками, и славой. Частью того, с чем должен бороться. Ты такой же, как они.
        Ловишь себя на том, что прокручиваешь в голове не новые расследования, а чужие комментарии.
        И тогда внутри всё переворачивается. Начинаешь выцарапываться из этого дерьма — ногтями, зубами, через боль. Потому что, если не вылезешь — они победят. Даже не тронув тебя пальцем.
        Фары выхватили лицо Арсения. Вадим на секунду замер. Друг выглядел уставшим до предела — до того состояния, когда человек не спит, а проваливается в забытьё. Но во взгляде горело что-то знакомое со школы. Живое, бешеное, неуёмное. Человек, который не умеет сдаваться. Будет драться, даже когда нечем дышать.
        — Сейчас я пишу статьи для одного или нескольких человек. Для тех, о ком пишу. Лично для каждого. Понимаешь? Мне важнее всего, чтобы мои антигерои открыли «Сановник.ру», прочитали про себя и увидели там всю правду. Чтобы знали: я их вижу насквозь. А многотысячная аудитория… шум. Приятный бонус. Не больше.
        Вадим хотел что-то сказать, но Арсений остановил жестом.
        — Новая власть, которая сейчас заходит в округ… я должен попытаться поверить, что она будет лучше. Чище. Государственнее. Потому что если нет — тогда зачем всё это? Зачем я тут сижу и рискую, выцарапывая каждую строчку?
        Провёл пальцем по стеклу, где дождь рисовал свои бесконечные узоры.
        — То, чем я занимаюсь, — творчество. Как у археолога. Он счищает слой за слоем, чтобы добраться до истины. Я счищаю ложь, приписки, коррупционные наслоения — пока не останется голый факт. Разница только в том, что мои раскопки — не в земле, а в том, что люди пытаются похоронить. И то, что там нахожу, воняет почище любого тлена.
        Дворники монотонно скребли по стеклу. Машина мягко покачивалась на стыках асфальта. Вадим молчал.
        — Ты спросил о желании попасть во власть? Про депутатство. — Он хмыкнул. — Иногда думаю. Но тут же сам себе отвечаю: один в поле не воин. В одиночку в Думе не сделать ничего. Кроме как быть или клоуном, или марионеткой. Только в реальной коалиции, во фракции… А все партии, кроме «Единого Отечества», — карлики. Их держат только для показушной легитимности и создания иллюзии выбора. Любой здравомыслящий, кто хоть раз заглядывал в политическую кухню, это знает.
        Замолчал. В салоне стало слышно только ровное гудение мотора и шуршание шин.
        — Гляжу на тех, кто сейчас рвётся в депутаты, и меня тошнит. Физически, до спазмов. Я не просто не хочу быть с ними рядом — на одном гектаре срать не сяду. Ты понимаешь разницу?
        Вадим молча кивнул.
        — Я не могу изменить систему, но могу вычищать из неё самые одиозные и порочные фигуры. У каждого своя миссия. Своя судьба. Моя — такая. И я её выбрал сам. Добровольно. Без дураков.
        Повернулся к Вадиму, и на лице появилось что-то, похожее на улыбку.
        — А дальше… дальше время рассудит. И мои мемуары, в которых я всё напишу. Если доживу и твари не достанут меня раньше.
        Замолчал, вглядываясь куда-то в темноту дороги.
        Вадим, выслушав монолог, не выдержал и спросил — в голосе столько боли, что Арсений на секунду замер.
        — А если они тебя достанут? По-настоящему, без вариантов. Не провокация, не статья, не суд. Однажды вечером в подъезде… тихо, без единого звука. Нож в спину — и всё. Ты думал об этом?
        — А ты думаешь, я не готов? — он резко повернулся к Вадиму, и в зелёных глазах — ни тени сомнения, ни капли страха. Только давно выстраданная решимость.
        После выхода нового расследования я готов к «отдаче» — как внутренне, так и внешне. — Он произносил слова безэмоционально, словно читал лекцию, а не говорил о собственной смерти. — Вечером, заходя в подъезд, я думал: этот может быть последним. Прислушивался к шагам за спиной, считал этажи, вглядывался в темноту лестничных пролётов. Проходят сутки, вторые, третьи — тихо. Я выдыхаю. И выпускаю новое расследование. Серьёзнее, жёстче, которое цепляет тех, кто выше.
        Выдавил короткую, невесёлую улыбку, больше похожую на гримасу.
        — И снова подъезд. Вновь шаги за спиной. Опять нож, который может ждать тебя за любым углом. По новой боюсь. До дрожи в коленях и холодного пота. До того состояния, когда сердце колотится где-то в горле и не хочет опускаться обратно.
        Журналист слегка наклонил голову и помассировал шею, выдавая накопившуюся усталость. Вадим мгновенно распознал за жестом не усталость, а нечто гораздо более глубокое — многомесячную, почти физическую боль.
        — А потом, через неделю, я выпускаю статью про настоящих людоедов. Про тех, кто обворовал пол-округа. Про пенсионеров, не выдержавших и покончивших с собой. Про тех, кто умирал в нищете, не имея денег на лекарства. Про стариков, замерзавших в квартирах, потому что не могли заплатить за отопление.
        Вадим чуть-чуть опустил стекло двери. В салон хлынул свежий влажный воздух, пахнущий лесом и дорогой, а поток ветра, усиленный скоростью машины, слегка взъерошил волосы. В этом мгновении было что;то исцеляющее.
        — И в какой-то момент мне открылась истинная картина. Сначала впиталось в подкорку, а затем стало частью меня. — Арсений взглянул на Вадима — в глазах отразилась иная реальность: не ярость, не скорбь, а спокойное, ужасающее принятие. — События моей жизни предопределены. Неизбежны. Независимо от усилий, намерений, страхов. Исход заранее определён — изменить невозможно.
        Развёл руками — жест обречённости, за которым проступила свобода.
        — Если мне суждено сдохнуть от ножа в подъезде — значит, сдохну. Если от пули на трассе — значит, так тому и быть. Утопят в болоте бескрайней Тундры, где меня будут искать вечность и не найдут — значит, судьба.
        Он оскалился. Усмешка вышла злой, хищной, но без страха.
        — Скажи мне, Вадим: какой смысл в страхе, если всё решено? Если ты всё равно не можешь ничего изменить? Я не выбирал эту дорогу. Но раз уж я на ней — я пройду её до конца. Без дрожи в коленях и оглядки.
        Провёл ладонью по запотевшему стеклу.
        — Поэтому давно ничего не боюсь. Но считаю, что элементарные предостережения необходимы. Как говорится: лишняя осторожность ещё никого не убила. А вот её отсутствие — часто.
        Повернулся к Вадиму.
        — Знаешь, что самое смешное? Злодеи тоже это чувствуют. Видят: я не прячусь и не сваливаю с округа. Не прошу и не ищу защиты. А просто делаю своё дело. И это их бесит — до скрежета зубовного, до бессонницы и, возможно, до желания убить.
        Но сдерживает другое. Чувство неизбежности наказания. Правда, которая вскрылась, несёт за собой ответственность. А моя смерть или увечье добавят к их приговору совсем иные сроки. И ответственность — другого уровня.
        — А если всё-таки однажды вечером в подъезде тебя будет ждать сюрприз? — тихо спросил Вадим.
        Арсений посмотрел на него долгим взглядом.
        — Значит, такова цена моего творчества. Моей судьбы и жизни, выбранной мной. — Он помолчал. — И знаешь, Вадим… я готов.
        Лемнискатав отвернулся к окну. Дождь начал усиливаться. Щётки не справлялись — по стеклу текли мутные потоки, и фары встречных машин расплывались в них цветными кляксами.
        — Спи, — сказал Вадим после долгой паузы. Голос его сел, стал хриплым. — Я разбужу, когда приедем.
        Арсений кивнул, закрыл глаза и откинулся в кресле.

               
              Глава 15. «Отдача» (завершение) — Часть 3. «Вербовка»

               
        Вадим разбудил его, когда первые огни города ещё теплились сквозь утреннюю дымку. Арсений открыл глаза — за лобовым стеклом плыли знакомые улицы и вывески. Город встречал, как старого знакомого, — приглушённым светом фонарей, ловящим розовый рассвет, щебетом птиц, которые ещё не заглушены шумом дня.
        Он достал из кармана телефон. Девять тридцать. До встречи оставалось полтора часа.
        — Приехали, — сказал Вадим, паркуясь у подъезда. — Дальше сам?
        — Дальше сам. — Арсений потянулся к заднему сиденью за портфелем и медведем. — Спасибо, дружище.
        — Звони, — коротко бросил Вадим. — Если что — я рядом.
        Арсений тепло похлопал друга по плечу, открыл дверь и вышел. Утренний воздух ударил в лицо — прохладный и влажный, пахнущий мокрым асфальтом и уходящей ночью.
        Вадим не уехал сразу. Смотрел, как Арсений идёт к подъезду, достаёт ключи, на секунду замирая у двери, оглядываясь по сторонам. Потом тронулся с места, бесшумно растворился в сером утреннем свете.
        Безмолвие встретило его у порога. Арсений прошёлся по комнатам, задержался в детской — на стене по-прежнему висели рисунки Алисы. Ни Евы, ни дочери не было. Сорвал с вешалки чистую рубашку, шагнул под душ.
        Холодная вода смывала остатки сна и пыль дороги. Он стоял под ней, пока пальцы не потеряли чувствительность. Потом вышел, вытерся, надел свежее. В зеркале на него смотрел человек с красными глазами и тенями под ними. А внутри — ни тревоги, ни мыслей. Только пустота и спокойствие. Как перед боем, когда всё решено.
        Старое одноэтажное здание ФСБ стояло особняком среди густых кустов и высоких сосен — серое и угрюмое, прятавшееся от города, но при этом намертво вросло в землю. Окна перечёркивали решётки, тяжёлую железную дверь покрывала облупившаяся коричневая краска — та самая, что когда-то служила защитным слоем, а теперь только подчёркивала возраст.
        Арсений на секунду замер перед порогом, чувствуя, как воздух здесь становится другим. Нажал на звонок. Что-то щёлкнуло — сухо, нехотя, словно механизм просыпался после долгой спячки. Дверь приоткрылась. Он вошёл в холл.
        В маленьком окне виднелся силуэт охранника. Тот молча открыл форточку, и Арсений протянул паспорт. Казённый воздух пропитан запахом старого линолеума, канцелярской пылью и застарелым, въевшимся в стены страхом.
        — По коридору, кабинет номер три, — сказал охранник, возвращая документ.
        Длинный коридор выкрашен той же краской, что и железная входная дверь. Ровный свет, ни одного лишнего звука. Двери с табличками и номерами. Остановился у нужной, перевёл дыхание и постучал.
        — Войдите.
        Кабинет оказался очень маленьким, с плотным серым налётом на окне. Напольная вешалка, офисный стол с лампой. Над ним — портрет президента. Два стула.
        Рядом стоял невысокий мужчина неопределённого возраста — бледное лицо, непонятный цвет волос, серый костюм без галстука, среднего телосложения.
        — Присаживайтесь, Арсений Васильевич. — Он указал на стул, сел напротив, наклонился, поднял с пола портфель, достал бумажную папку и положил на стол. Развязал тесёмки, вынул несколько листов с синими печатями.
        Мужчина разложил бумаги на столе, придавил их ладонью — жестом собственника, привыкшего держать всё под контролем. Из внутреннего кармана пиджака достал очки в чёрной оправе с чуть затемнёнными стёклами. Надел неторопливо, примеряя на себя роль судьи. Поднял страницу, пробежался по ней, отложил, так же не спеша снял очки — и поднял голову.
        Вперился в Арсения немигающим, сканирующим взглядом — будто знает все ответы, но хочет услышать их своими ушами — чтобы потом, если понадобится, использовать слова против тебя.
        — Вы отдаёте себе отчёт, Арсений Васильевич, что спокойный, размеренный нефтяной край не был так взбудоражен за всю свою историю. Больше полугода вы своими расследованиями перепахали весь политический ландшафт. Как бульдозер прошёлся по тому, что десятилетиями выстраивали и утрамбовывали, делая незыблемым.
        Снова взял со стола бумагу, повертел в пальцах.
        — Вы затронули такие пласты, которые лучше не трогать. Не потому, что мы их защищаем. Потому что такую махину остановить нельзя. И под откос могут полететь не только те, кто это по-настоящему заслужил. Вы готовы к тому, что ваши статьи могут разрушить жизни невиновных? Что вы на это скажете?
        В сказанном Арсений не уловил ни угрозы, ни сочувствия — только ровную, безэмоциональную констатацию.
        — Прежде чем ответить на ваш вопрос, я хотел бы понять: в какой роли я здесь нахожусь. — Слова звучали ровно, но в них проступила та сталь, которую собеседник, видимо, слышал нечасто. — Меня пригласили для беседы? Или на допрос? Я обязан отвечать на все вопросы, или мне нужен адвокат?
        Замолчал на секунду, давая словам осесть. Потом добавил, чуть тише, но не мягче:
        — Или вы меня вербуете?
        Сотрудник напротив не шелохнулся. Только стал чуть-чуть внимательнее. Арсений видел это и продолжил, не дожидаясь ответа.
        — Потому что в каждом из своих расследований я не только взвешиваю каждую фамилию, которую высвечиваю, но и полностью отдаю себе отчёт, что делаю, ещё до того, как нажимаю «опубликовать». И не мне судить, правильно я поступаю или нет.
        Чуть подался вперёд, и в таком движении не было нападения, а скорее попытка сократить дистанцию, сделать разговор честнее.
        — Все персонажи публикаций — негодяи. В той или иной степени. Но я не прокурор и не следователь и не могу предъявлять обвинения, так же как и проводить обыски и задержания. У меня нет на это полномочий, как и ресурсов для полномасштабного расследования и всех доказательств.
        Громкий скрип стула ФСБшника прервал монолог. Но Арсений продолжил.
        — А документы, на которых я строю расследования, говорят намного больше. В полном объёме доказывают, что люди воровали годами. И что вы — он сделал ударение на «вы», — обладаете той же информацией. Но громких арестов я почему-то не вижу.
        Сжал пальцы в кулак и разжал — жест с горечью, бессилием и странной, неожиданной свободой.
        — Но также осознаю другое: злодеи стоят столь высоко и воруют миллиардами, а не по карманам тырят. Самое ужасное — делают это десятилетиями. Пока по непонятной мне причине их никто не трогал, везде давали зелёный свет и прикрывали. От безнаказанности они возомнили себя неприкасаемыми.
        Лемнискатав с шумом выдохнул. В кабинете повисла тишина.
        — Я пригласил вас Арсений Васильевич, для ознакомительной беседы, не более. Точка. И скажу больше, мы на одной стороне. Документы, которые фигурируют на «Сановник.ру», не могли попасть к вам случайно. Вывод однозначен: их передали из правительства. Кто это сделал, можете не говорить — мы и так знаем. Выскажу только предупреждение: вам лучше не распространяться.
        Дверь приоткрылась. В щели мелькнуло чьё-то лицо, и створка снова закрылась.
        — Вы государственник, Арсений Васильевич. Это усматривается. И дело вы делаете важное. Нужное. Но есть одно «но». Своими публикациями вы ломаете нашу оперативную игру. Мы сами уже готовились брать руководителя «Агории» Клыкова. Всё выстроили и просчитали. А вышла ваша статья — и он спрятался. Как сквозь землю провалился.
        — Но активы арестовали, — тихо спросил Арсений.
        — Арестовали. Два миллиарда на счетах. И столько же в недвижимости. Но Клыков — не главное.
        Отодвинул папку и бумаги на край стола.
        — Княжин тоже пропал. Но навряд ли за границу. Бывшего сотрудника мы скоро увидим. И выясним, что нам нужно.
        Посмотрел на Арсения в упор.
        — А вот Чемязовский... — голос стал тяжелее. — У него большие связи. В Администрации президента в том числе. На основании ваших материалов допросить не можем. Пока не можем. Но когда допросим Клыкова и побеседуем с Княжиным — если они про него расскажут, — тогда и поговорим.
        Он выдержал паузу.
        — Сейчас идёт проверка по фонду «Будущим потомкам». И по многим объектам по всему КМАО. Вопросов накопилось много. Особенно к Управлению капитального строительства. И к недостроям, которых в округе больше, чем сданных объектов.
        Подвинул к Арсению два листа.
        — Обратите внимание. Рыборазводный завод ценных пород рыбы в Касум-Манцыйске. И окружная больница в Нижнехватовске. Её не могут достроить несколько лет. Займитесь.
        Арсений посмотрел на документы, потом на мужчину.
        — Вы меня вербуете?
        — Мы вас защищаем. — Оперативник достал из папки ещё один лист, с чётким заголовком. — Подпишите. О неразглашении.
        Положил бумагу перед Арсением.
        — Формальность для вашей же безопасности.
        Арсений смотрел на лист. Слова плыли перед глазами, но смысл ясен. Его вербовали. Впрямую. Цинично. Без обещаний.
        — А если откажусь?
        ФСБшник резко встал и отошёл к окну.
        — Не откажетесь. Потому что без нас вас просто убьют. В лучшем случае — похоронят, со всеми почестями, под духовую музыку. В худшем — никогда не найдут. Те, кто стоит за Чемязовским и Клыковым, убирают проблему. Чисто и без следов.
        Лемнискатав слушал, и где-то внутри похолодело: угрозу не маскировали. Её просто констатировали как факт погоды.
        — Вы свернули кровь прокурору Поманорёву и Копдыреву. Опубликовали материалы на Хомича и Попина — после на них завели уголовные дела. Вы на горячий шомпол насадили столько фигур и продолжаете жарить. Они не спят ночами, боятся собственной тени. Но рано или поздно страх проходит. И тогда вспомнят про вас.
        Сделал движение телом — чуть откинулся, чуть повернулся к окну. В жесте Арсений почувствовал усталость человека, который видел слишком много таких, как он.
        — Документы, которые вам передают из правительства, и ваша с ними связь проходят через наш отдел. А значит, вы перестали быть просто журналистом. Вы стали фигурой. А фигур — не трогают. Пока нужны и полезны.
        Сказав, передал Арсению лист бумаги.
        — Мы — единственные, кто может вас прикрыть. Хотите вы или нет. Вопрос только в том, согласны ли вы на наши условия.
        — В чём заключаются условия?
        — Через вас проходят гигабайты информации. Ваш «Сановник» становится сливным бачком, куда скидывают всё про всех. К вам попадают реальные документы и факты о совершении тех или иных преступлений. Наша контора разрабатывает большинство из них, но оперативная игра для поиска всей цепочки требует времени и точности удара.
        Отодвинул стул, сел верхом, облокотился на спинку.
        — Мы хотим получать информацию предварительно и согласовывать публикацию. Не просим сливать нам всё подряд — этого не нужно. И согласовывать всё — тоже. Но резонансные публикации и график выхода — мы должны видеть заранее. К тому же всё, что связано с терроризмом и этническими преступлениями. Вам выделят куратора, который будет вас сопровождать. Вот как-то так.
        Журналист взял ручку, но не спешил что-либо подписывать. Пальцы сжали корпус, но не касались бумаги. Перечитал лист. Потом поднял глаза.
        — И кто мой куратор?
        — Сейчас не важно. — Достал платок, вытер лоб. — Важно другое. Вы согласны?
        Бумага лежала перед ним с чётким заголовком «Соглашение о неразглашении». Один росчерк — и он становится частью силовой системы. Тем, кого будут контролировать и использовать по своему усмотрению — и, возможно, защищать.
        — У меня есть условие, — сказал он, не поднимая головы.
        — Какое?
        — Моя семья должна быть в безопасности. Не «пока», не «если». Всегда. Если с ними что-то случится — наше соглашение теряет силу. И я действую так, как сочту нужным.
        Оперативник посмотрел долгим, изучающим взглядом.
        — Это можно устроить.
        — Не «можно», — Арсений яростно зыркнул. — Это условие. Без него — никаких подписей.
        Пауза затянулась. ФСБшник перевёл взгляд на документ, потом снова на Лемнискатава.
        — Хорошо. — Он кивнул. — Условие выполним.
        Журналист выдохнул. Не облегчённо — скорее, принимая неизбежное. Посмотрел на бумагу, на печать в углу, на чёткие строки — отныне определяющие жизнь.
        И поставил подпись.
        Ручка скрипнула. Чернила легли на бумагу сухо, ровно, бесповоротно.
        Мужчина взял лист, поднёс к свету, проверил.
        — Добро пожаловать, Арсений Васильевич. — Протянул руку. — Теперь мы в одной лодке.
        Арсений пожал её. Ладонь была сухой, прохладной. Безликой.
        — В одной лодке, — повторил журналист.
        Встал. Взял со стола папку с документами — те, что дали. Посмотрел на мужчину.
        — Я могу идти?
        — Я вас провожу.
        Арсений развернулся и вышел.
        Коридор встретил ровным светом. Двери с табличками, номера, чужие судьбы за ними. Шёл медленно, чувствуя, как бумаги в папке тяжелеют с каждым шагом.
        На выходе охранник молча открыл дверь.
        Остановился, посмотрел на серое здание, на решётки на окнах, на коричневую железную дверь, которая только что захлопнулась за ним. Сжал папку в руке. Внутри лежали новые документы с новыми именами и целями.
        И новая жизнь, в которой он больше не один.
        Или, может, наоборот — стал совсем один.


            Глава 15. «Отдача» (завершение) — Часть 4. «Заноза»


        Он прошёл по небольшому парку, где редкие деревья стояли как часовые, вышел на парковку — джип ждал на том же месте, где оставил его час назад. Сел на скамейку напротив, положил папку рядом, достал телефон.
        Список контактов. Слим. Семьянин. Шепило. Имена мелькали, складывались в слова для активных действий. Вместо этого он сидел. Смотрел на серое строение с угловатой крышей. Ждал. Чего — сам не знал. Может, звонка или прозрения. Возможно, просто времени, чтобы принять, что только что произошло.
        Где-то вдалеке залаяла собака, мелькали машины. Шёл обычный день в любимом городе. Размеренный, привычный, почти спокойный. Но теперь изменилось — не внешне, а внутренне.
        Нужно жить и работать. Делать то, что давно задумал, выполнять поставленные планы. Идти по выбранной дороге — ещё тогда, когда не знал, куда приведёт. Резко встал, сел за руль, не оглядываясь, направился в редакцию.
        Зайдя в кабинет, распахнул окно, налил воды в кофемашину, нажал кнопку. Включил телевизор, открыл МакБук. Всё — рефлекторно, бездумно, лишь бы чем-то занять руки и голову, чтобы сконцентрироваться и настроиться на предстоящие действия.
        В дверь постучали. Коротко, неуверенно.
        Он точно знал, что это Шепило — тот, скорее всего, опять караулил его в соседнем офисе.
        На пороге стоял Алеф — опустив голову, ссутулив плечи, с серым помятым лицом.
        — Проходи.
        С нерешительностью Шепило переступил порог, протягивая руку. Поздоровались — ладонь опять влажная. Арсений выдвинул стул, жестом предложил сесть.
        Устроившись, Алеф суетливо зарылся в портфель. Бумаги сыпались, падали на пол, он поднимал их, и журналист видел, как трясётся бумага в пальцах. Просматривал, часть откладывал, другую запихивал обратно. Наконец выудил несколько листов и протянул.
        — Кофе будешь? — отрешённо предложил Арсений.
        — Да, конечно.
        Арсений подвинул кружку, сел напротив.
        — Посмотри бумаги, — заговорил Шепило, глотая слова. — Здесь список кандидатов и депутатов из Мегионска. Те, кто не должны получить мандат.
        Арсений взял листы, пробежался глазами. Фамилии, должности, статус. Всё то, что и так знал.
        — Это то, что ты хотел сказать при личной встрече? — спросил он, откладывая документы в сторону.
        — Нет. Не это.
        Голос дрогнул. Шепило схватил чашку, глотнул обжигающего кофе, не поморщившись.
        — Два дня назад меня вызвал Фикальев. — Он говорил быстро, сбивчиво, боясь, что если остановится, то не сможет продолжить. — У него в кабинете сидели Клыков и Княжин. Они мне угрожали. Сказали, что ты наркоман, что везёшь крупную партию из Москвы. Хотели, чтобы я встретил тебя в аэропорту. Заставили сделать заявление, что ты постоянно под кайфом, а расследования готовил, чтобы вымогать у них деньги.
        — И что ты сделал? — Арсений произносил слова ровным голосом.
        — Мне ничего не оставалось. Я поехал с ними. Ждал твоего прилёта.
        — Почему не предупредил? Не позвонил? Ты же знаешь, что это бред.
        — Они забрали телефон, — Шепило сжал кружку так, что побелели пальцы, — не дали мне выбора. Сказали: если не повинуюсь — сделают соучастником. У меня дети, Арсений. Понимаешь? Дети.
        В кабинете повисла тишина. Только телевизор бормотал что-то о погоде.
        — Ты им поверил? — спросил вполголоса журналист, подавшись вперёд.
        — А что мне оставалось делать? Знал бы ты, как меня встретили. — Шепило скривился в усмешке. — Княжин смотрел так, будто уже приговорил. А Клыков… Клыков улыбался. Словно всё решено, и ты уже арестован.
        — А роль Фикальева?
        — Полностью в теме. Как я понял, он координатор провокации. Пообещал, что я возглавлю «Сановник.ру», а он будет финансировать.
        Замолчал. Пальцы снова забегали по краю стола, выстукивая нервную дробь.
        — И что теперь?
        — Не знаю. Ждали тебя в аэропорту. Думали, что ты прилетишь. Что я тебя обвиню и сделаю заявление для СМИ… — Он не договорил.
        — А я не прилетел.
        — Да. — Шепило дёрнулся, и в чертах лица мелькнуло что-то, похожее на надежду. — Ты не прилетел. И они… они теперь не знают, что делать.
        — А ты знаешь?
        — Нет. — И начал мотать головой. — Я вообще ничего не знаю, Арсений. Я испугался. И сейчас боюсь их и тебя. Того, что будет завтра. Но одно я знаю точно.
        — Что?
        — Фикальев точно не успокоится. Ты для них — заноза. Кровоточащая, воспалённая. Будут тебя давить, пока не выдавят.
        — Зачем ты мне это говоришь?
        — Потому что, если я выберу их — я потеряю себя окончательно. А если выберу тебя — может, ещё не всё потеряно.
        — И ты выбираешь меня?
        — Я выбираю правду. — Он усмехнулся. — Как бы пафосно это ни звучало.
        — Хорошо, я тебя услышал.
        Арсений взял список неугодных людей от Автобанова, пробежался по нему, отметил ручкой с десяток фамилий и подвинул Шепило.
        — Тебе недели хватит, чтобы с этими поработать? — он указал на отмеченные. — С ними решишь вопрос самостоятельно, я возьму на себя вот этих троих. Если сделаешь правильно и мне не придётся впрягаться, значит, продолжаем работать. И…
        Шепило не дал договорить.
        — Сделаю. Обязательно сделаю. У меня всё готово, осталось детали шлифануть…
        — Ты меня не дослушал. — В голосе Арсения прозвучала сталь. — Познакомишь меня с Дайнакиным. Скажешь, чтобы всё согласовывал со мной. Так Автобанов сказал.
        — Да, сделаю, как скажешь.
        Он встал, подошёл к нему, схватил руку и начал трясти.
        — Спасибо! Я этого никогда не забуду! Я позвоню, когда организую встречу. До конца следующей недели сделаю и предоставлю полный отчёт.
        Шепило дождался, когда тот кивнул, и быстро вышел, оставив дверь приоткрытой.
        Арсений дёрнул ручку кресла, и оно опустилось в горизонтальное положение. Закрыл глаза. В рабочем пространстве медленно исчезала аура и запах Шепило — кислый и липкий. Чужой.
        Клыков, Княжин, Фикальев. Три фамилии встали в один ряд.
        Первые двое — понятны. Клыков — директор «Агории», десятилетиями выкачивавший миллиарды. Княжин — бывший сотрудник, предатель, готовый ради сохранения шкуры на всё. Их союз и действия предсказуемы. Но Фикальев?
        Арсений открыл глаза, уставился в потолок.
        Недавно назначенный заместитель Губернатора. Человек из команды Рой. Тот, кто должен обеспечивать политическую волю, проводить её линию и контролировать прессу. И он же — координатор провокации, которая должна была уничтожить Арсения.
         Конструкция не складывалась.
         Слим, передавая аудит по «Агории», не мог не понимать, чем должно закончиться. Знал: Арсений докопается до сути, опубликует, поднимет общественный резонанс. Затем — по всей логике — должно последовать возбуждение уголовных дел, аресты и обвинения. Согласование действий с Рой являлось обязательным для Слима.
        Тогда почему Фикальев, её же заместитель, действует против этого?
        Вариантов два. Либо тот действует по собственной инициативе, имея на то свои причины. Либо выполняет указания кого-то, кто стоит выше Рой и не заинтересован в том, чтобы правда по «Агории» вылезла вся наружу. Готового уничтожить любого, кто встанет на пути.
        Но и третий вариант — самый тревожный.
        Фикальев решил, что «Сановник.ру» — информационный ресурс, должен принадлежать ему. Он контролирует всю прессу округа — прямая обязанность как заместителя по внутренней и внешней политике. И предложение Шепило возглавить канал, к которому тот не имеет никакого отношения — провокация, и заявка на захват.
        Лемнискатав усмехнулся. Занозу решили выдернуть. А экспертный канал присвоить.
        Фикальев записал себя во враги почти открыто, сильно и не скрываясь. Он не настолько глуп, чтобы не понимать, что возможен провал, и всё станет известно Арсению. Данный факт означал лишь одно: он уверен в своей безнаказанности. Либо полагался на силу стоящих за ним людей.
        А Слим ждал. Два звонка — не случайность. Безусловно, «отдача» зацепила и его. И теперь он настаивал на встрече сегодня, в Касум-Манцыйске.
        Арсений посмотрел на часы.
        Надо ехать и поставить вопрос. Сообщить, что в стане Рой завелась гнида. Заодно выяснить: знает ли Слим об этом? И если знает — на чьей стороне играет?
        А потом — к Семьянину. Ночь, долгий разговор и старая усадьба на Оби. Узнать, как Фикальев давит в его сторону. Праймериз отгремели, но основные выборы только впереди. И финальная схватка ещё не началась.
        Арсений резко поднялся, оделся и вышел.


                Глава 15. «Отдача» (завершение) — Часть 5.
                «Нами правят худшие из худших»


        Дорога до Касум-Манцыйска заняла чуть больше трёх часов. Заехав в город, Арсений набрал Слима. Ответ последовал тут же.
        — Слушаю.
        — Я в городе.
        — Пропуск я подготовил, заезжайте.
        Связь прервалась.
        Поднявшись в приёмную Слима, встретил ту же секретаршу — с аккуратно приглаженными волосами, стянутыми в тугой хвост. В том же сером деловом костюме, в тех же старомодных очках.
        — Здравствуйте, Арсений Васильевич. Александр Михайлович сейчас подойдёт, присаживайтесь.
        Арсений взял с журнального столика глянцевый журнал и утонул в мягком кресле.
        Прошло минут сорок. В приёмную заходили чиновники, оставляли и брали бумаги, всегда вежливо здороваясь. Но никто не задерживался — только поглядывали искоса на Арсения.
        Дверь распахнулась, и в приёмную величаво вошла Рой, за ней — Слим. Арсений отложил журнал, встал, поздоровался. Она протянула руку и не по-женски крепко сжала.
        — Проходите, Арсений Васильевич, — сказал Слим, открывая дубовую дверь.
        Арсений пропустил Рой и прошёл. Выбрал и отодвинул кресло возле большого стола совещаний — своими действиями показывая, что он здесь не впервые и готов к рабочему диалогу. Слим прошёл на другую сторону, выдвинул кресло для Рой и сам сел рядом.
        Повисла неловкая пауза.
        Губернатор начала разговор.
        — Прошло достаточно времени, чтобы подвести предварительные итоги. Арсений Васильевич, вы получили деньги?
        — Да, Александр Михайлович передал мне на оперативные расходы.
        — Вы готовы отчитаться за них и о проделанной работе? — сухо, грубо, не давая Арсению времени на размышления.
        — Если о деньгах, то я ещё не открывал конверт.
        Рой перебила:
        — Принципиально или не на что тратить?
        — Я не бедный журналист. А кроме компьютера и интернета, у меня нет затрат.
        — Понятно, — многозначительно растянула слово и повернулась к Слиму. — Александр Михайлович, вы какие задания давали не бедному журналисту?
        Было видно, что Слим как-то замялся и сделал вопросительное лицо, показывая, что не понял вопроса.
        — Арсений Васильевич готовил для меня аналитические справки — в том числе по «Либеральной России». Я также передал материалы аудиторских проверок фонда «Будущим потомкам» и «Агории». Плюс мы согласовываем резонансные публикации на «Сановник.ру».
        — Что значит «согласовываете»? Как проходит процесс? — нервно и резко перебила Рой.
        — Мы согласовываем фамилии в публикациях и время их появления в сети.
        — Примеры?
        — Хрюкалов, Клесман. Материалы с ними не вышли. По Чемязовскому материал вышел только два дня назад.
        — Вы по Чемязовскому и Княжину давали добро на публикацию?
        — По Чемязовскому обсуждали, но по Княжину разговора не было.
        Рой сжала кулачок и выдвинула указательный палец в сторону Арсения.
        — Объясните, почему вы нарушаете договорённости?
        Арсений слушал и не понимал происходящее. С ним говорили как с подчинённым, а не с партнёром. Но он никому не обещал отчитываться. Никаких договорённостей, обязывающих спрашивать разрешения, не существовало. Сам принимал решения. И такая свобода была для него принципиальной.
        Он вскипел, но лицо оставалось спокойным. Подался вперёд.
        — Шатана Крововна, я ценю наши рабочие отношения и тот формат, в котором мы работаем с Александром Михайловичем. Но я прежде всего журналист. — Он выделил интонацией последнее слово. — И наше сотрудничество, как мне кажется, выгодно обеим сторонам. Если я где-то действовал самостоятельно — значит, того требовали обстоятельства. У меня не было другого выхода. Вы не обеспечиваете мою безопасность, а защищать себя и купировать угрозы я могу только одним способом — публично называя врагов.
        — Может, вопрос в деньгах? — на лице Рой появилась ехидная улыбка.
        — И в деньгах тоже, не буду скрывать. Но личную охрану я нанимать не собираюсь. Если кто-то всерьёз решит ударить по мне или по моим близким — то ударит. Охрана не остановит. Поэтому я действую так, как умею, и отвечаю на угрозы по мере их поступления.
        — Спасибо за искренние ответы, Арсений Васильевич.
        Она встала, посмотрела на Арсения.
        — Ко мне есть вопросы? — перевела взгляд на Слима. — Потом зайдите ко мне. До свидания.
        Рой не торопясь вышла из кабинета. Дверь за ней мягко закрылась. 
        Арсений повернулся к Слиму.
        — Что это было, Александр Михайлович? В чем проблема?
        Тот пожал плечами.
        — Никакой проблемы. Обычный рабочий разговор.
        И откинулся на спинку. Арсений поразился переменам: тот утратил привычную твёрдость и собранность, выглядел совершенно измотанным.         
        — Вы знали, что Фикальев координирует провокацию против меня? — спросил журналист, не давая паузе затянуться.
        Слим поднял голову и внимательно посмотрел.
        — Что значит «координирует»?
        — Сегодня мой соавтор по «Сановник.ру» Шепило рассказал, что три дня назад его вызвал Фикальев. С ним были Княжин и Клыков. В ультимативной форме, под угрозой сделать соучастником, приказали встречать меня в аэропорту, где должны были состояться следственные действия по изъятию у меня крупной партии наркотиков. От него требовали заявление для прессы: якобы я писал все материалы по «Агории» в наркотическом угаре с целью вымогательства и шантажа. Взамен Фикальев лично предложил Шепило пост главного редактора «Сановника» и полное финансирование.
        Слим молчал. Пальцы замерли на подлокотнике.
        — Вы знали? — повторил Арсений.
        — Не знал, — слова давались с трудом. — Но догадывался.
        — И молчали?
        — Я не мог быть уверен. — Тот поднялся, прошёлся по кабинету, замер у окна. — Фикальев — человек Рой. Кандидатуру согласовывали на самом верху. Я не мог подойти к ней с подозрениями без доказательств…
        — А теперь что?
        — Теперь есть доказательства. Шепило — свидетель. И он на вашей стороне?
        — Он на своей стороне, — поправил Арсений. — Пока выгодно.
        — Этого достаточно. Но мне нужно больше. Где сейчас Княжин? Что с Клыковым?
        — Я же сказал: еду к вам после беседы в ФСБ. Клыков скрылся. Княжин молчит. Но что делать с Фикальевым?
        — Какой у него план?
        — План? — Арсений усмехнулся. — Забрать «Сановник.ру». За последнее время тот превратился в серьёзное политическое оружие и важный инструмент перед выборами. Сделать его ручным. А если не выйдет — уничтожить.
        — А вы?
        — Я делаю то, что делал. Писать. Вскрывать. Называть имена. И готовиться к эпической битве.
         Заместитель Губернатора посмотрел на него долгим, немигающим, изучающим взглядом.
        — К какой эпической битве?
        — К выборам.
        Слим достал из папки документы и положил перед Арсением.
        — Здесь полный список кандидатов, согласованных на всех уровнях власти. Мы рассчитываем, что они пройдут. Тут муниципалы, окружники и кандидаты в Государственную Думу. Надеюсь, не стоит напоминать, что мы в одной команде и наше решение по балансу интересов будет учтено.
        Арсений сразу углубился в изучение увесистой пачки документов. Наверху короткий список претендентов в Госдуму, за ним — в окружную. И сразу отметил, что председателем стоит первая фамилия — Хрюкалов. Достал ручку и подчеркнул её.
        — Что вы подчеркнули? — заинтересовался Слим, наклоняясь.
        — Хрюкалов.
        — А что Хрюкалов?
        — Так он же самый отмороженный негодяй, извращенец и педофил. А вы поставили его во главу всей законодательной власти. — Не сдержался Лемнискатав.
        — Политика. — Слим произнёс это многозначительно. — Мы не можем поставить вторым человеком в стратегически важном для страны округе неподконтрольного человека. Вся политическая и управленческая система держится на сдержках и противовесах. Решение по нему принималось не только в аппарате президента, но и согласовывалось с высшим партийным руководством «Единого Отечества».
        — Но!
        — Никаких «но». — В низком голосе Слима прозвучала сталь. — Повторяю: его кандидатура согласована на самом высшем уровне. Нам только спустили команду.
        Арсений пробежался по окружному списку, не нашёл в нём Немца, но отметил для себя несколько знакомых фамилий, в том числе Семьянина.
        — Я не вижу здесь Немца.
        — Нельзя допустить, чтобы Дума стала неуправляемым инструментом. Выбор принимал не я. Повторю: сдержки и противовесы. Если Немец с его напором и харизмой войдёт в парламент не от «Единого Отечества», у нас будут серьёзные проблемы с принятием непопулярных решений. А такие решения, сами понимаете, принимать приходится. Как сказал председатель Государственной Думы: «Дума не место для дискуссий».
        — Но как же так? — Арсений с трудом сдерживал голос. — Что законы пишут и принимают отъявленные мерзавцы. Мне сложно судить о политическом устройстве страны, но исходя из здравого смысла, так не должно быть. Получается, верховная власть тащит наверх тех, на ком негде ставить клеймо, и требует подчинения. Нами правят худшие из худших.
        — Мы не будем здесь философствовать, что такое хорошо, что такое плохо. Но я вижу, вы заметили в списках Семьянина, Автобанова, Пытайло и даже вашего знакомого Айкина. Конечно, мы отдадим дань Патриархову, оставляя в списках Сундукова. И соблюли баланс: Колодез как руководитель фракции «Справедливой России», и сверху спустили людей Чемязовского из «Либеральной России». Так что видимость присутствия и принцип плюрализма в обсуждении сохраняются. Но, повторюсь, — видимость.
        — И моя роль в шабаше? — язвительно выплюнул Арсений.
        — Ваша роль и основная задача — помогать нам, я имею в виду команде Губернатора, реализовать поставленные государством и Президентом задачи и вовремя останавливать тех, кто зажрался и пересёк красные линии.
        — О каких линиях вы говорите? При всём уважении к вам, Хрюкалов выстроил в Нижнехватовске секту извращенцев под предлогом, как вы называете, контроля. И сейчас будет масштабировать то же самое по всему КМАО.
        Слим рассмеялся, закашлялся, достал платок, вытер слюну.
        — Нет, конечно. С ним проведена беседа, всё осознал и понял, более не повторится.
        — А Клесман, его прямое протеже, тихий садомит?
        — Сейчас во всех муниципалитетах КМАО вводится реформа так называемых сити-менеджеров. Клесман будет избран мэром Нижнехватовска, через полгода проведёт реформу, и возложит на себя исключительно парадные функции. Я повторяюсь: если останется. Но нам он выгоден по тем же соображениям, что и Хрюкалов.
        Арсений бросил документы на стол и вперил взгляд в Слима. 
        — Вы верите, что Хрюкалов после всего, что сделал, остановится? Что вы «провели беседу» — и он стал другим человеком?
        Тот не ответил. Только постучал пальцами по столу — коротко, сухо, как метроном.
        — Я задал вопрос, — напомнил Арсений.
        — Я слышал. — Слим поднял голову. — Нет, не верю. Но мне не нужно в него верить. Мне нужно, чтобы он выполнял свою функцию.
        — Функцию? — Арсений хмыкнул. — Развращать детей? Строить секты? Превращать города в личные гаремы?
        — Контролировать вверенную ему Думу, — жёстко поправил Слим. — Обеспечивать стабильность. Проводить нужные решения. Методы, которыми он это делает, — его личное дело. Пока они не выходят за рамки дозволенного.
        — А когда выйдут?
        — Тогда мы их остановим, — прервавшись на мгновение, ответил он. — И я надеюсь, вы нам поможете.
        Арсений покачал головой.
        — Вы играете в опасную игру, Александр Михайлович. С фигурами вроде Хрюкалова нельзя договориться. Можно только уничтожить. Или они уничтожат вас. Третьего не дано.
        — Возможно. — Со вздохом снял очки. — Но пока у нас нет другого выхода.
        — Всегда есть другой выход.
        — Не в политике. — Слим посмотрел на него устало, почти по-стариковски. — В политике всегда выбирают меньшее зло. Хрюкалов — меньшее зло.
        — А Немец?
        — Немец — большее. — Он вновь подался вперёд. — Потому что честен и не идёт на компромиссы. Будет драться за каждое слово в законе и каждую копейку в бюджете. Это благородно. Но не управляемо. А нам нужно управление.
        — Ценой чего? — Арсений почти выкрикнул.
        — Ценой того, что мы останемся у власти. — Слим произнёс тихо, но весомо. — И сможем делать то, что считаем нужным. Даже если придётся закрывать глаза на некоторые вещи.
        В кабинете повисла тишина, только собственное дыхание казалось слишком громким.
        — Вы знаете, что я не могу с этим согласиться, — сказал наконец Арсений.
        — Знаю. Но вы также знаете, что я не могу поступить иначе.
        — Значит, мы в тупике.
        — Нет. — Слим собрал бумаги, оставляя списки на столе. — Мы в точке, где каждый выбирает свою дорогу. Вы пишете, называете имена. Я делаю то, что должен. И в конце, возможно, мы встретимся. Или нет.
        — А если ваши методы приведут к тому, что Хрюкалов уничтожит то, что мы строили?
        — Не уничтожит. Потому что вы будете рядом.
        Сложил документы в стопку, подровнял, постучал краем об стол и убрал в папку. Протянул журналисту.
        Арсений смотрел долго, изучающе. Потом встал, взял папку с документами.
        — Вы оптимист, Александр Михайлович.
        — Реалист. Я видел, как люди меняются, когда за ними следят тысячи глаз.
        — А если и это не поможет?
        — Тогда, — Слим пожал плечами, — значит, мы проиграли. Но пока я не готов сдаваться.
        Арсений кивнул. Подошёл к двери, остановился.
        — Я позвоню, когда будет что-то по Княжину или Клыкову.
        — Жду. — Слим вернулся к столу, сел. — И, Арсений Васильевич…
        — Да?
        — Будьте осторожны. Фикальев не простит такого унижения. И он не из тех, кто сдаётся после первого провала.
        — Я в курсе.
        Арсений вышел. Секретарша проводила взглядом, но ничего не сказала.

               
               Глава 16. Они танцевали танго — Часть 1. «Проход в ферзи»


        Глухой звук захлопнувшейся двери отрезал Арсения от внешнего мира. Пальцы на автомате нажали кнопку аудиосистемы. Лёгкая, прозрачная музыка разлилась по салону. Её едва хватало, чтобы приглушить и вытеснить тот хаос, что клокотал внутри с самого утра.
        Ход событий, развернувшихся за этот день, нельзя назвать случайным. Скорее, он был закономерным и предсказуемым — выверенным до запятой и паузы, до взгляда, брошенного невзначай. Каждый жест оказывался частью давно написанного сценария.
        И от этого становилось — тошно.
        Лемнискатав сжал руль, прокручивая весь день в голове снова и снова. Всякий раз картина складывалась одна и та же. Слишком ровно и гладко — как партия, где ходы вычислены заранее, а ты только думаешь, что выбираешь.      
        Его вели с того самого момента, когда передали конверт с деньгами, а затем документы по фонду «Будущим потомкам» и аудит «Агории». Наблюдали, отслеживали каждую публикацию и комментарий к ней. Ждали. Планировали. Подталкивали, когда нужно ускорить.
        Слим устроил импровизированное «совещание» — выложил перед ним списки кандидатов в депутаты так, словно только и ждал момента. Рой разыграла спектакль с выволочкой: грубо и топорно, чтобы прощупать его, заставить дёргаться и рефлексировать.
        А когда Фикальев, Клыков и Княжин готовили провокацию, «кукловоды» задействовали канал к Немцу — чтобы передать информацию. Будучи совершенно уверенными, что Немец не просто передаст её, а сделает так, что Арсений послушается. Потому что знали: между ними есть та самая, старая, проверенная связь, которую можно использовать.
        Напугали ровно настолько, чтобы запаниковал. Когда страх взял верх, аккуратно подвели к «беседе» в ФСБ — маскируя угрозу под заботу, выдавая давление за защиту, преподнося подчинение как единственный выход. Так создали ощущение безвыходности. И выбора действительно не оставалось.
        Они предусмотрели каждую деталь. Но упустили одно: его готовность отказаться от их денег.
        Арсений вспомнил лицо Рой в тот момент, когда сказал, что конверт даже не распечатан. Лёгкая, едва уловимая заминка. Доля секунды, когда безупречный сценарий дал трещину. Она не ожидала такого хода. Её калькуляция, спрогнозированная до копейки, споткнулась о то, что не имело цены: гордость и принципы, которые не продаются.
        А потом Слим передал списки кандидатов в депутаты — без лишних слов и предупреждений. С лаконичной обыденностью, тем самым проведя жирную, не оставляющую сомнений черту. «Эти люди — наши. С остальными делай что хочешь». Жест доверия оказался на деле проверкой, либо своеобразной привязкой, а возможно, и тем и другим сразу.
        Его просчитывали и двигали, как пешку на доске. Приближали к себе — и тут же отдаляли. Давали информацию, чтобы мог ударить, но сами выбирали, куда бить. Страховали, когда требовалось спасти, и подставляли, когда нужно было проверить.
        Их не покидала уверенность, что суть происходящего ему неясна, и он не видит главного вектора. А если даже догадается — будет сопротивляться, искать выход, но так и останется в их сетях: запутанный и управляемый.
        Журналист понимал отчётливо: обратного пути нет с того дня, когда впервые решил играть по-взрослому и в долгую, написав концепцию «Сановника.ру». И был полностью готов к тому, что его будут использовать. Знал ещё тогда, когда взял в руки первые документы и конверт с деньгами. Именно в готовности и заключалась его стратегия.
        Не в сопротивлении и не в бегстве. Не в иллюзии независимости, которой никогда не существовало. А в умении превращать чужую партию в свою. Способности объединить в себе качество полностью управляемого инструмента с мастером журналистики и творчества. В том, чтобы позволить им думать, что ведут, — пока сам выбираешь направление.
        Они просчитали всё. А он просчитал их.
        Танго. Он танцевал с самого начала. Каждый шаг предугадан — не только ими, но и им. Каждый жест и молчаливый кивок, каждое «я согласен» — всё было частью его собственного сценария.
        Они давали ему информацию — он её брал. Они указывали цели — он в них стрелял. Они думали, что управляют им, а он просто ждал. Преодолевал горизонталь за горизонталью, поднимаясь к заветной черте. К тому самому «проходу в ферзи», о котором шепчут в шахматных кружках.
        Только в реальной жизни за превращение приходится платить не фигурами. Собой.
        Они танцевали танго. И теперь, когда музыка затихла, а партнёры разошлись по своим углам, он знал: пешка сделала свой ход.
        Осталось только объявить, кем она стала.
        Арсений завёл двигатель. Мотор ожил с рыком — резким, злым, будто тоже рвался из города, из этого дня, из того себя, каким был ещё утром.
        Внедорожник нырнул в поток, огни Касум-Манцыйска поплыли назад. За много лет Арсений выработал особое состояние, которое на трассе превращалось в медитацию. Сначала — полное опустошение. Мозг освобождался от всего лишнего, погружался в безмыслие. Только дорога, белая разметка, убегающая под колёса, редкие огни встречных машин.
        Потом начиналась вторая фаза.
        Мысли возвращались. Каждое событие вставало перед глазами, он раскладывал его на составляющие, находя причины и оценивая последствия. Выводы складывались в стопочку — ровно, аккуратно — и отправлялись в свою ячейку. За одним следовало другое. Третье. Четвёртое.


                Глава 16. Они танцевали танго — Часть 1.
                «Проход в ферзи» продолжение …


        За этими мысленными упражнениями Арсений чуть не проехал поворот. Припарковавшись, он прошёл по дорожке вдоль вековых кедров в сопровождении охранника. Особняк выступил из темноты — массивный, бревенчатый, с бронзовыми львами у крыльца, сторожащими тишину старого дома.
        Зайдя в холл, Арсений увидел Семьянина — тот шёл ему навстречу, распаренный после бани, с красным лицом и влажными после жара волосами. В руке он держал полотенце, вытирая им шею машинально. Весь его вид говорил о покое, к которому Арсений не прикасался уже много дней.
        — Совсем старых друзей забывать стал, — речь «Хозяина реки» звучала с лёгкой укоризной, но в глазах мелькнула та самая тёплая, почти отеческая усмешка, что Арсений помнил ещё с их первых встреч. — Сам не позвонишь, а когда ему набираешь — вне зоны доступа. Всё по Москвам да по столицам…
        Он покачал головой, но в этом жесте не было обиды. Лишь то, что всегда отличало их отношения: лёгкая насмешка старшего над младшим, знание того, что друг никуда не делся, просто увяз в своей войне.
        — Все о государстве пекусь, — ответил Арсений, принимая правила игры. — Денно и нощно. Мысли только о благополучии Отечества.
        Он искренне улыбнулся, и в этой улыбке ожило что-то от старого Арсения — того, кого Семьянин знал ещё до «Сановника.ру», до ФСБ и всех политических передряг. Человека, что мог позволить себе быть просто собой.
        — Ох уж эти государственники, — хмыкнул он, протягивая руку. — Проходи. Рассказывай, что там у тебя стряслось, раз ты в такой час ко мне.
        Рукопожатие было крепким, уверенным — как всегда, но Арсений уловил в нём что-то новое. Лёгкое, едва заметное напряжение. Или ему только показалось?
        — Ваше «срочно» в сообщении я получил, — ответил он, следуя за хозяином в глубину дома. — Вот сразу и приехал. Что случилось?
— А пойдём-ка в баньку, — Семьянин повернулся к Арсению, и в его голосе не было вопроса. — Там ребята подъехали, есть что обсудить и с кем пообщаться.
        Это был ритуал, давно ставший законом. Всё, что требовало хоть какой-то конфиденциальности, — только в бане. Не потому, что не доверяли. Просто лишние недомолвки рождают подозрения, разрушающие то, что строилось годами.
        Поэтому в предбаннике оставляли не только одежду, но и телефоны, а сами, облачённые в льняные простыни, рассаживались за огромным столом. Так, чтобы звонки не рвали нить разговора, без оглядки на аппаратуру говорить свободно. И верить, что никто не использует это слово против тебя.
        Зайдя в просторную комнату отдыха, Арсений увидел за столом человек десять. Из всех он не знал только одного. Пройдя и поздоровавшись с каждым, Семьянин представил Анатолия как политтехнолога из Москвы, и провёл сразу в парную. Там его уже ждал старый мастер, служивший Семьянину без малого двадцать лет. Жар, кедровый настой, запах трав, въевшийся в кожу. Потом — река Обь. Холодная и чёрная. Он нырнул с головой и оставил там всё: усталость и тревогу, не отпускавшие его последние дни.
        Тело горело, но в голове наконец наступила ясность. Накинув простыню, вернулся к столу, где, как видел он, в самом разгаре шёл разбор работы предвыборного штаба. Все присутствующие были действующими депутатами, а с ними — председатель.
        Семьянин поднял голову, усмехнулся:
        — Ну что, воскрес?
        — Как заново родился.
        Арсений опустился на свободное место, взял кружку с квасом, но пить не стал. Взгляд скользнул по лицам. Кабулько, бывший начальник ОМВД, ныне председатель Думы Нефтеобьска, сидел с каменным лицом, глядя в стол. Рядом с ним — двое его заместителей, такие же молчаливые, с видом людей, что уже всё поняли, но ещё не решили, как об этом говорить.
        Анатолий, отодвинув посуду и разложив перед собой бумаги, говорил негромко, но все его очень внимательно слушали:
        — По последним опросам, наш блок проигрывает. Не просто проигрывает — проваливается. В девяти округах отставание больше десяти процентов. В шести — около пяти. В двух мы идём ноздря в ноздрю. В остальных восьми у нас небольшой перевес.
        Перевернул лист.
        — И это при том, что кампания только набирает обороты. Если не менять стратегию прямо сейчас, к сентябрю мы потеряем всё.
        Семьянин слушал, не перебивая. Лицо спокойное, только пальцы сжимали подлокотник кресла.
        — При неприкрытом давлении Фикальева, — продолжил Анатолий, — коалиция Пытайло и Колодеза продемонстрировала беспрецедентную активность: они не просто провели, а буквально «зацементировали» свою избирательную сеть. На каждом участке у них по несколько претендентов. Их команда уже вовсю работает «в полях»: кандидаты не ограничиваются агитацией и пустыми обещаниями — они открыто прибегают к подкупу и запугиванию избирателей.
        Кабулько поднял голову. В глазах отсутствовала злость — только усталость, граничащая с обречённостью.
        — Я выхожу, — вымолвил он с холодной твёрдостью. — После выборов моё пребывание в Думе теряет смысл. Превращаться в послушную марионетку Фикальева и Пытайло, которые уже подобрали мне замену, я не намерен. — Он резко развёл руками, будто отбрасывая прошлое. — Владимир Николаевич, ищите мне место. Я не предъявляю требований — но надеюсь, в вашем холдинге найдётся мне дело по силам?   
        Семьянин не ответил. Только посмотрел на него долгим, гнетущим взглядом.
        Арсений внимательно изучал лица участников, и перед ним складывался печальный образ. Фикальев не просто давит — он уже выигрывает. Альянс Пытайло и Колодеза — это далеко не случайность, а прямой сговор с одной целью: выдавить Семьянина с политической арены Нефтеобьска. И это им удаётся.
        Он отставил кружку, подался вперёд.
        — Анатолий, у вас есть данные, кто именно финансирует кампанию Пытайло и Колодеза? Деньги откуда?
        Тот помедлил. Потом достал из папки ещё один лист, положил на стол.
        — Всей предвыборной кампанией заправляет Пытайло. Я берусь утверждать, что и подкуп избирателей, и покупка интересов Фикальева — его рук дело. Именно он финансирует штабы всех кандидатов от «Справедливой России», за исключением трёх действующих депутатов, что ведёт лично Колодез. Из этого я и делаю вывод о сговоре.
        Схема простая: они оттягивают голоса на себя, а в нужный момент перебрасывают их команде Пытайло. А кампанию по дискредитации блока Семьянина ведут сообща — здесь у них полная смычка.
        По последней информации, Пытайло получил несколько многомиллиардных контрактов по переработке нефтешламовых отходов от бурения. Его интересы пролоббировал бывший крупный акционер компании «Юкорс». Так что денег там больше, чем достаточно. И ответ на вопрос, почему Фикальев прыгает под его дудку, становится очевидным.
        Молчание за столом стало настолько плотным, что казалось, его можно взять в руки.
        Семьянин громко хлопнул ладонью по столу — так, что подпрыгнула посуда, а кто-то даже вздрогнул от неожиданности.
        — Ты что, Кабулько, нагнетаешь? Что за настроение упадническое? Будем думать, что делать, и я уверен: своё большинство в парламенте мы сохраним. И хватит панику разводить! Все подняли свои задницы и пошли в парилку!
        Он резко встал, взял Кабулько за локоть и приподнял со стула. Все вместе, включая политтехнолога из Москвы, отправились в парную, а потом — купаться в Оби. Арсений понял: Семьянин решил сделать паузу, разрядить обстановку.
        Когда вернулись, Семьянин подошёл к нему, и они отошли к камину. Уселись возле огня, где их разговор не могли слышать.
        — Ты сам всё слышал. Что подскажешь?
        До Арсения дошло: его специально пригласили, чтобы предложить поучаствовать в работе штаба.
        — Владимир Николаевич, я подрядился к Автобанову два дня назад, по Мегионску. — Он взял полено и подкинул в топку, давая Семьянину время осознать. — Фикальев, координируя Княжина с Клыковым, предприняли попытку провокации. Пытаясь подбросить мне наркотики. А сам Фикальев открыто обещал забрать у меня «Сановник.ру».
        Семьянин слушал, не перебивая. Только брови сдвинулись чуть ближе к переносице.
        — Сегодня меня вызывали на беседу в ФСБ. — Арсений усмехнулся. — Сделали неоднозначное предложение. От которого было очень сложно отказаться.
        — И ты не отказался, — тихо спросил Семьянин.
        — Не отказался. А несколько часов назад у меня состоялась встреча с Рой. Которая на меня наехала, а после Слим передал списки согласованных кандидатов на всех уровнях. В том числе и в Нефтеобьске. Со словами: «Мы делаем одно дело». Давая понять, что их не трогать.
        Он помолчал, глядя на огонь.
        — Так что, Владимир Николаевич, я готов помочь вам. Исходя из вышесказанного.
        Семьянин погрузился в раздумья, после чего кивнул.
        — Плотный у тебя денёк вышел.
        — Не то слово, — ответил Арсений.
        — Дашь список глянуть? — Семьянин повернулся к нему. В глазах — не любопытство, а то самое чувство, почему этого человека называют «Хозяин реки».
        — Конечно. Но сразу скажу: вы там есть.
        Семьянин громко, протяжно засмеялся. Смех разнёсся по комнате, отразился от стен, на мгновение заглушил треск поленьев в камине.
        — Ну ты меня рассмешил, друг мой. Ну ты даёшь. — Он вытер выступившие слёзы тыльной стороной ладони. — Мы ещё что-то можем, да? Хоть молодёжь и наступает на пятки, но это жизнь — старые уходят, передавая дорогу молодым.
        Он повернулся к Арсению, и в его глазах мелькнуло что-то, чего тот не видел давно. Азарт. Злой, хищный, неуёмный.
        — Но мы ещё далеко не старые. И пока своего не отдадим. Так что ещё локтями потолкаемся.
        И хлопнул Арсения по плечу — крепко, по-свойски.
        — Покажем этим молокососам, где раки зимуют. Пусть не путают опыт с дряхлостью.
        Арсений засмеялся:
— Покажем, — сказал он.
        Семьянин поднялся, бросил взгляд на дверь, за которой стихали голоса остальных.
        — Ну что, пойдём к остальным? А то там, без нас, они, чего доброго, уже всё проиграют.
        Садясь за стол, Арсений окинул взглядом зал. Присутствующих стало меньше на добрую половину. Те, кто остался, сидели с видом людей, приговорённых к молчанию. От них не исходило и тени того напускного оптимизма, который Семьянин пытался разжечь. В воздухе висело поражение.
        Ещё недавно никто не посмел бы покинуть «банное совещание», не попрощавшись с хозяином. Это не правило, а скрепа: её не нарушали. Теперь же люди уходили крадучись, пряча взгляды от того, чей авторитет ещё вчера казался незыблемым. 
        «Традиции рушатся, — подумал Арсений, провожая глазами очередную спину. — А за ними рушится и страх. А без страха — нет и власти».
        Он пытался понять их. Семьянину нечем было ответить. Фикальев бил наверняка — в ход шло всё: политический ресурс, тяжёлая артиллерия силовиков, обыски, налёты, арест директора ключевого предприятия. Пощёчина, а не просто удар по бизнесу. «Мы можем всё. А ты — никто».
        Ещё вчера Пытайло и Колодез лебезили перед Семьяниным, услужливо заглядывали в глаза, ловили каждое слово. Сегодня они скалились иначе, показывая зубы — они забирали город. Нефтеобьск утекал из рук, как песок сквозь пальцы. Арсению не нужны были списки от Слима — всё читалось на лицах. В том, как недавние соратники, друзья и единомышленники торопливо жали руки на прощание и исчезали в темноте, не дождавшись привычного «до свидания».
        В гостиной остались только Семьянин, Анатолий да глухой стук бильярдных шаров — единственный звук, напоминавший о жизни.
        Арсений достал документы, переданные Слимом. Пробежал по ним глазами ещё раз, хотя и так знал каждую фамилию наизусть. Потом молча положил на край бильярдного стола, ближе к Семьянину.
        — Вам оставили квоту, — сказал он, не повышая голоса. — Пять депутатов.
        Семьянин взял бумаги. Арсений видел, как меняется его лицо: сперва только раздулись ноздри, потом медленно начала наливаться краской кожа — от шеи к щекам, от щёк ко лбу.
        — Они ошибаются, — прошипел он. — Они пожалеют.
        И швырнул бумаги Анатолию. Тот ловко поймал, пробежал глазами, усмехнулся — невесело, понимающе.
        — А я вам говорил об этих кандидатах, — сказал он, перебирая листки. — И скажу больше: эти люди, кроме Кабулько, давно переметнулись к Пытайло. Это для всех уже не секрет.
        Семьянин резко развернулся, схватил кий и ударил. Не по правилам, не по тактике — так бьют, когда внутри всё кипит. Шар рванул с места, столкнул другой, тот вылетел из лузы, запрыгал по сукну и, ударившись о деревянный борт, покатился по паркету, звеня удаляющимся, жалобным звоном.
        Кий с глухим стуком упал на стол.
        Семьянин очень медленно отступил от стола. Сделал шаг — и вдруг показался Арсению стареющим на глазах. Второй шаг — плечи опустились, спина сгорбилась. Третий — он уже не шёл, он тащился, шаркая ногами, будто нёс на себе тяжесть, которую раньше не замечал.
        Арсений смотрел ему вслед, и в груди разрасталась грусть.
        Он видел, как рушатся не только незыблемые устои. Рушится человек. Тот самый, казавшийся ещё утром монолитом, скалой, «хозяином реки». А теперь он уходил в темноту коридора, растворялся в ней, оставляя за собой только шарканье подошв да эхо проигранной битвы.
        Арсений перевёл взгляд на бильярдный стол, разметённые шары, на брошенный кий, бумаги, что так и лежали на краю. «Пять депутатов, — подумал он. — Это не квота. Это похороны».
        Он подошёл к столу, взял один шар в ладонь. Тот своей тяжестью и холодной гладкостью напоминал ту неизбежность, которую не обмануть и нет сил переиграть.
        — Пять, — повторил он тихо, опуская шар в лузу. — А могло быть ноль.


         Глава 16. Они танцевали танго — Часть 2. «Аннексия города»               


        Когда стрелки приблизились к десяти, сон разжал хватку — и Арсений очнулся. Усталость постепенно отступила, и вместо привычной тяжести вернулось почти забытое ощущение лёгкости.
        Нажал кнопку вызова. Через несколько минут в дверь тихо постучали.
        Горничная бесшумно скользнула внутрь, держа в руках поднос. Кофе пах густо, пряно, с той горчинкой, ударявшей не в нос, а сразу в голову. Рядом тарелочка с тонкими, кружевными блинами, политыми янтарным мёдом в сотах. Несколько долек буженины, ломтики сыра, лепёшки пшеничные, ещё тёплые. Всё выглядело изысканно, но без нарочитой вычурности.
        — Владимир Николаевич просил передать, что уехал в город. Он на телефоне.
        Арсений кивнул, и она так же бесшумно исчезла, оставив наедине с завтраком и с мыслями.
        Путь домой в Нефтеград пролегал через Нефтеобьск, где предвыборная вакханалия охватила каждый квартал, невольно притягивая взгляд журналиста. Опытный политтехнолог чувствовал, как профессиональный интерес подталкивает оценить мощь агитационной машины Пытайло и Колодеза, проанализировать её эффективность и сравнить с тем, что смог предложить Семьянин.
        Съехав с основной трассы, Арсений проехал по центральным улицам, его взору предстали рекламные щиты и растяжки, нависавшие над дорогами. Билборды кричали с фасадов домов, баннеры выпрыгивали из каждого свободного клочка пространства. Лица Пытайло и Колодеза смотрели на прохожих с уверенностью, победителей.
        Рядом висели портреты кандидатов, доведённые ретушью до искусственной безупречности. Их лучезарные улыбки сопровождались лаконичным сообщением: «Мы, как опора, всегда рядом, чтобы помочь».
        Арсений припарковался, вышел из машины и прошёлся по дворам, заглянув в подъезды. Там агитация была агрессивнее. Листовки наклеены на двери и стены, выглядывали из почтовых ящиков. Буклеты торчали из дверных ручек, валялись на полу. Запах свежей краски и дешёвой бумаги смешивался с запахом сырости и хлорки.
        Собрав несколько газет с предвыборной пропагандой, заметил поразительное единообразие: бравурные заявления о скорой победе, заманчивые обещания, угрожающие интонации и категоричные утверждения о закате эпохи «старой власти». Ни в одной не упоминалась фамилия Семьянина или кто-либо из его команды. Лишь имена Пытайло и Колодеза доминировали на страницах, словно заявляя о полной монополии на правду.
        На улице повсюду натыкался на агитаторов. Журналиста впечатлило их количество. Раздавали листовки, что-то увлечённо рассказывали и улыбались прохожим. Однако за этой активностью скрывалась не волонтёрская самоотдача, а профессиональный подход, нацеленный на гонорар и конкретный результат.
        Арсений поочерёдно взял две листовки и внимательно изучил содержание. Текст не отличался: повторяющиеся обещания и твёрдая убеждённость в победе.
        Листовки Семьянина — те, что ещё вчера висели на самых видных местах, — теперь либо сорваны, либо заклеены поверх агитацией конкурентов. Оставшиеся смотрелись жалко, как старые афиши, которые никто не спешит менять.
        Арсений остановился на перекрёстке, глядя на два билборда напротив друг друга. С одной стороны — Пытайло: молодой, уверенный, с лозунгом, обещавшим «новую жизнь». С другой — Семьянин: старый с утомлённым лицом, глаза устремлены куда-то в сторону, словно он уже не здесь.
        Он развернулся и пошёл к машине.
        Пытайло и Колодез выигрывают вчистую. Забирают город методично, не оставляя Семьянину ни шанса. Наружка, листовки, агитаторы — всё работает как единый механизм. Деньги льются рекой, люди штампуют, клеят, раздают, убеждают. В глазах — уверенность победителей, а в действиях — спокойствие тех, кто знает итог.
        Арсений набрал номер Пытайло.   
        Тот ответил почти сразу. В голосе — не удивление, скорее готовность. Будто ждал.
        — Заезжай, ко мне в офис, — сказал он, выслушав короткое «я в городе». — Поговорим.
        Лемнискатав удивился: Пытайло пригласил в центральный офис — не в ту комнату показной партийной бедности, где он разыгрывал скромного слугу народа, а в цитадель реальной власти и денег. С панорамным остеклением, канадским мрамором, ультрасовременной мебелью и техникой. Значит, маски скинуты. Пытайло готов говорить начистоту.
        В просторной приёмной его встретила длинноногая брюнетка-секретарь. Поздоровавшись, она приоткрыла трёхметровую дверь и жестом пригласила войти.
        Выйдя из-за рабочего стола, Пытайло быстрым шагом направился к Арсению. После приветствия заняли места в дизайнерских кожаных креслах, расположившись друг напротив друга за большим овальным стеклянным столом для совещаний.
        — Я проехал по городу, заглянул в подъезды, почитал листовки, послушал агитаторов. Скажу честно: работа твоего предвыборного штаба меня впечатлила. Но больше всего удивили объёмы денег, влитых в кандидатов-спойлеров команды Колодеза от «Справедливой России». Особенно тот баннер при въезде в город. Тридцатиметровое полотно про партию «жуликов и воров». Это уже не агитация — артиллерия.
        Пытайло усмехнулся, не скрывая удовольствия.
        — Работаем. — И в коротком ответе было всё: гордость, уверенность и намёк на то, что это только начало.
        — И кто же встанет во главе города? Кандидатуру успел подобрать? — поинтересовался журналист.
        — Не скажу, — Пытайло прищурился, явно наслаждаясь моментом. — Но мэром будет женщина. А председателем Думы — не секрет — директор одного моего предприятия.
        — Всё продумано и технологично. Подстраховался у Фикальева, и, надо думать, не за спасибо. Работа по аннексии города поставлена на высшем уровне. Скажу честно: Семьянину ты не оставил ни одного шанса.
        — Но у него усадьба в районе. Он оттуда идёт в окружную Думу. И я знаю точно: ему обещали кресло заместителя председателя. А я живу здесь, в городе. Моя команда — отсюда. Иду от Нефтеобьска. Всё по-честному.
        Он улыбался с нескрываемым самодовольством.
        — Степаныч, ты заберёшь муниципалитет и удовлетворишь свои амбиции. И здесь я на твоей стороне, сам вижу, что всё в честной политической плоскости, и ты молодец. — Арсений приостановил речь, давая слушателю осмыслить сказанное. — Но город — это люди. Сто двадцать тысяч. Ты забираешь и их, обременяя себя ответственностью. Одно дело — забрать власть. Совсем другое — управлять.
        Пытайло перестал улыбаться.
        — Не тебе мне говорить о тяжёлом наследстве. Ветхое жильё, годами ожидающее сноса. Теплосети рвутся каждую зиму. Инфраструктурные проекты, замороженные на стадии котлованов. Муниципальные предприятия, разорённые до последней нитки. Я почти уверен, что ты, при всей своей амбициозности, ещё не понял, во что ввязался.
        Пытайло подался вперёд, упёрся локтями в стеклянный стол.
        — Я осознаю всю ответственность. И те люди, борющиеся сейчас за мандаты, тоже отдают себе отчёт. У нас всех одно желание — сделать Нефтеобьск лучше.
        Говорил быстро, напористо — не оставлял собеседнику времени на возражения.
        — Я руковожу холдингом. У меня под тысячу работников. Развиваюсь — и уверен, что смогу развивать город. У меня получится. Конечно, будут ошибки, но кто не ошибается?
        На губах Пытайло появилась короткая, безрадостная усмешка.
        — Ты сам видишь: столько лет Нефтеобьск замер в развитии. Я ничего плохого не скажу о Семьянине. Но он реально не справляется. У него всё на самотеке, на старых дрожжах.
        Встал с кресла, упёрся руками в стол и наклонился к Арсению. В глазах мелькнуло что-то хищное.
        — Я волью новую кровь. Свежую, молодую, живую. Город задышит — полной грудью, по-новому и по-моему.
        Он произнёс это с напором и воодушевлённой убеждённостью, не терпящей возражений.
        — Степаныч, я понял: ты настроен серьёзно и знаешь, что делаешь. — Арсений перебил его, давая понять, что не собирается оспаривать ни амбиции, ни методы Пытайло. — Но у меня ещё один вопрос.
        Он выдержал несколько секунд — ровно столько, чтобы вопрос обрёл вес, а разговор повернул в новое, не менее важное русло. Паузы хватило: взгляд Пытайло, ещё недавно уверенный, чуть соскользнул в сторону. А интонация не позволяла уйти от ответа.
        — Что ты скажешь о выборах в окружную Думу? Мне известно: Фикальев интересовался твоим мнением о Хрюкалове. И о том, будешь ли ты голосовать за кандидатуру на пост председателя.
        — Партийная дисциплина «Единого Отечества». Её не обсуждают, а выполняют. — Пытайло чуть откатился от стола, закинул ногу на ногу. — Хрюкалов устраивает всех. Он возглавляет список Нижнехватовска, к тому же мэр большого промышленного города — а это не только серьёзный статус, но и огромное количество грязного белья и скелетов в шкафу. И на мой взгляд…
        Улыбнулся, прищурился — так, что глаза превратились в узкие щёлки.
        — В Москве явно не желают допускать Немца в окружной парламент — возможно, воспринимают как явную угрозу. Ирония ситуации в том, что он выдвинулся от того же округа. Чтобы железно его нейтрализовать, Хрюкалову посулили кресло председателя. Быть рядовым депутатом он категорически отказывался, и это, по всей видимости, являлось ключевым условием.
        Арсений смотрел на него и чувствовал, как внутри закипает тяжёлая, почти физическая ярость. Хрюкалов — педофил и извращенец, человек, превративший Нижнехватовск в Содом и Гоморру, — становится председателем окружной Думы. Немец с харизмой, молодостью и патриотическим напором мог не только изменить геронтократию в законодательной власти, но и вывести политику округа на новый, более высокий уровень, а не просто имитировать бурную деятельность. Но власть его отвергает, а Хрюкалова насаждает.
        — Значит, — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, — ты считаешь это правильным?
        Пытайло хрипло засмеялся.
        — Я считаю это политикой, Арсений. Правильно или неправильно — не наше дело. Наше дело — быть с теми, кто решает.


         Глава 16. Они танцевали танго — Часть 3. «Если не я, то кто?»


        Арсений ехал домой в Нефтеград. Голова заполнилась хаосом: вчерашнее — с ФСБ, Слимом, Рой, Семьяниным и сегодняшнее. Пытайло —  с уверенной улыбкой, хищным наклоном над столом, словами, до сих пор звеневшими в ушах: «Наше дело — быть с теми, кто решает». Он накладывал эти образы друг на друга, и вывод складывался беспощадным.
        Москва. Вот откуда идёт политика. Не из Нефтеграда, не из Нефтеобьска, где люди ходят на работу, платят налоги, ждут тепла в батареях и справедливости, которой никогда не дождутся. Решает только Москва. Она назначает Рой, закрывает глаза на Хрюкалова, не пускает Немца в Думу. Москва — та самая рука, переставляющая фигуры на доске. А здесь, в богатом, технологически продвинутом крае, кормящем страну, — только исполняют. Выборы лишь ширма, хоть и довольно дорогая.
        Арсений сжал руль, чувствуя, как холодная кожа обивки впивается в ладони.
        Государство, где конституцию писали враги, а из основного закона вычеркнули идеологию. Оставленную пустоту теперь заполняют чем угодно. Идеалы заменены прагматизмом, правда — целесообразностью, а человек сводится к функции.
        И теперь чужие ценности, созданные в московских кабинетах, приносят сюда, на землю, где ещё хранят память о чести и совести. Насаждают через Рой,  Фикальевых, Хрюкаловых — и тех, для кого «наше дело — быть с теми, кто решает».
        Арсений посмотрел в зеркало заднего вида. Трасса уходила назад, растворялась в серой дымке. Город остался позади. Но вопрос, который он задавал себе снова и снова, не отпускал.
        Почему ничего нельзя изменить? Система, гниющая на глазах, сохраняла устойчивость, а правда, открытая им, не имела последствий и не меняла ровно ничего?
        Он вспомнил лицо Пытайло в тот момент, когда спросил: «Ты считаешь это правильным?» И усмешку в ответ. Не злую — спокойную, почти отеческую, как у взрослого, объясняющего ребёнку, почему тот не может получить игрушку. «Я считаю это политикой, Арсений. Правильно или неправильно — не наше дело».
        Вот в чём была правда. Не в том, что система сильна. А в том, что она внушила тем, кто мог её изменить: они бессильны, а борьба бессмысленна. Что единственный способ выжить — приспособиться.
        Впереди замаячили огни Нефтеграда. Там ждала любимая работа. Там обычные люди надеялись на его дальнейшие шаги. Время для выводов пока не наступило. Надо делать то, что должен, — а там будь что будет.
        Поднимаясь по лестнице редакции, Арсений ещё на пролёте услышал знакомый, прокуренный голос. Зуборев кого-то распекал — негромко, но так, что слова разносились по всему коридору, отражаясь от стен.
        — Тебе сколько раз объяснять? У нас выборы. Ты что, вчера родилась? Проблему ливневой канализации в третьем микрорайоне — тебе надо не в кабинетах решать. А через кандидатов. Вот иди к Склепову, он идёт от этого участка. Спрашивай. В глаза ему смотри. Пусть сроки называет и обещает. А не выполнит — мы его же словами и придавим.
        Пауза. Слышно, как журналистка переминается с ноги на ногу.
        — Поняла? — голос Зуборева стал тише, но от этого не мягче. — Иди. Работай. Не жди, пока им на ум придёт, что о них забыли.
        Дверь кабинета хлопнула. Из приёмной выскочила молоденькая корреспондентка — раскрасневшаяся, сжимавшая блокнот так, будто боялась выронить. Увидев Арсения, тихо поздоровалась и, не поднимая глаз, прошелестела мимо.
        Арсений усмехнулся. Зуборев не менялся. Даже когда земля горела под ногами, оставался самим собой — жёстким, прямым, безжалостным к тем, кто не понимал простых вещей.
        Он толкнул дверь кабинета.
        — Привет, Прохорович. Смотрю, стружка летит.
        — Проходи, раздевайся, ложись. — Зуборев улыбнулся, сверкнув жёлтым от никотина зубами. — И тебя драть буду. По-отечески.
        Потянулся к ремню, показывая, что собирается наказывать всерьёз.
        — А меня-то за что?
        — Набаламутил ты со своим «Сановником». Мне теперь тычут, тебя в пример ставят. «Председателя» менты подтянули, «песочное дело» раскручивают. Мэр Попин, по слухам, в отставку уходит. Со дня на день обещают обвинение предъявить. Нас в округ вызывали, указивку спустили: Шакалова пиарить, на замену Попина готовить. Да ещё и кандидатов всех по закону должны в городской газете представить.
        Достал папиросу, закурил и громко выпустил дым.
        — Ты это, Сеня… Ты только сам себе принадлежишь. А я — городу.
        — Я тут краем уха услышал, Склепов в гордуму собрался? Устал главврачом работать? Это случайно не зять Червяка?
        — Да, он. Якуб Шоломонович, решил после отставки Попина возглавить дворец культуры. Там как раз только капитальный ремонт закончили. Из мэрии все замы побежали. А ты же знаешь, как Червяк к творчеству тяготеет.
        Зуборев ехидно прищурился.
        — Да мне-то не знать. Тут намедни коллектив народного танца обратился. Рассказывали, как Червяк мальчиков молоденьких лапал. Один из них то ли по морде дал, то ли в грубой форме отказал — так он ему везде блок поставил, всех площадок городских лишил и вообще планирует ансамбль расформировать.
        — Ну ты, Сеня… Любишь всякую грязь собирать. Он недавно в четвёртый раз женился на молодой, и она от него беременна.
        — Ему уже семьдесят, а бес в ребро. Только, Прохорович, грязь не собираю. Исключительно факты: Червяк на капремонте дворца культуры с подрядчиков откатов набрал под сотню миллионов. И пятикомнатную квартиру купил. Это я знаю точно. А насчёт половой ориентации — мне вообще наплевать. Важно другое: порочная практика Попина. Когда он замам на кормление муниципальные объекты раздаёт, а потом прикрывает. Червяк и ему подобные из этого бюджетного корыта молча чавкают, а Попин с «Председателем» из города миллиарды вытаскивают. Только жиреют. И ничего не боятся. А самое отвратительное — что в нашем Отечестве этот порядок вещей стал нормой. Привычной и незыблемой. Как закон природы.
        Зуборев перестал улыбаться. Помолчал, покрутил в пальцах папиросу и затянулся.
        — Ну а Склепов тут причём? Он всего лишь зять, с которого нечего взять.
        Арсений подошёл к Зубореву и негромко произнёс:
        — Прохорович, а ты считаешь, Шакалов лучше Попина — того, кого ты собрался в своей газете прославлять? Или на место одного «Председателя» не придёт другой «Председатель»? И с потрохами не купит и не введёт в свой «Банный клуб» Склепова или ему подобных? А потом будет шептать на ушко: «Мы избранные, элита, белая кость»?
        Тишина затянулась. Зуборев кашлянул в кулак, но ничего не сказал. Сел в кресло, с напором затушил папиросу в пепельнице, взял со стола свежий номер газеты — и уставился в него, не читая.
        Арсений понял: разговор окончен.
        — Пойду я, Анатолий Прохорович. Хорошо, что напомнил про Червяка. Давно хотел написать, материал почти готов. Если что — забегай.
        Поднявшись к себе, машинально нажал кнопку кофемашины, подставил чашку и включил телевизор. Тот, как всегда, еле слышно бормотал новости, создавая привычный фоновый шум.
        Открыл ежедневник. Записи в нём напомнили о Кручине, о Басове, которому обещал заскочить. А завтра — четверг, банный день. Надо обязательно появиться в «Банном клубе». Не для того, чтобы узнать что-то новое, а чтобы почувствовать эманации общества. Он уже пропустил несколько «заседаний». И, возможно, придётся поставить точку в дальнейших посещениях.
        Склепов являлся членом «клуба». А сегодняшняя публикация про Червяка, которую он твёрдо решил опубликовать, опосредованно заденет Склепова. Но больше всего Арсений ждал реакции от Давида Мендельсона. Его связывала крепкая дружба с Червяком, и оба состояли в еврейском братстве. Так что Арсений был готов к серьёзному разговору.
        Но пока поднял крышку MacBook и углубился в текст.
        Он уже заканчивал статью, когда в дверь постучали. Коротко, настойчиво.
        Арсений отодвинул щеколду, открыл дверь — на пороге стоял Зуборев. Не тот Зуборев, что несколько часов назад подшучивал над ремнём, а другой: серьёзный и сосредоточенный, с папиросой, зажатой в пальцах так, словно собирался не курить, а защищаться.
        — Арсений, — сказал он, переступая порог, — я хотел у тебя уточнить.
        Войдя, прикрыл за собой дверь. Подошёл к окну, посмотрел на вечерний город, потом резко обернулся.
        — Вот кто отстроил Нефтеград? Сделал таким — уютным, чистым, с подсветкой и фонарями, с асфальтом, не разваливающимся через год? Кто построил эти современные школы, детские сады, стеклянные дома? Кто дал людям работу и зарплату, на которую можно достойно жить?
        Шагнул к Арсению, и в голосе зазвучало то, что он, видимо, носил в себе давно.
        — Разве не власть, что ты хаешь? Разоблачаешь, кромсаешь, выворачиваешь наизнанку? А меня упрекаешь за то, что я эту власть не трогаю: печатаю то, что велят, и закрываю глаза на то, что ты вытаскиваешь на свет?
        Замолчал. Сжал папиросу в кулаке, так и не прикурив.
        Арсений смотрел на лицо — старое, усталое, но живое. На глаза, сверкавшие тем самым огнём, казалось погасшим ещё в прошлом веке.
        — Прохорович, — тихо сказал он, — ты сам знаешь ответ. Или не хочешь его знать?
        Зуборев отвернулся к окну.
        — Знаю… знаю, — ответил он печально. — Но с возрастом отчётливее понимаешь: везде должен быть баланс. И в критике, и в возвеличивании.
        Повернулся — в глазах мелькнуло то, что Арсений видел нечасто: не боль и не злость, а что-то другое. Выстраданная мудрость человека, наблюдавшего, как ломаются судьбы и рушатся империи, знающего: на обломках ничего не вырастает само.
        — Тот же Патриархов. «Председатель». Попин. Как к последним ни относись, но ко всему этому великолепию, к этому городу, который ты сегодня проехал от края до края и, кажется, не заметил, как он хорош, — они приложили свои жизни. Не только деньги и связи — жизни. И они заслужили, чтобы их хотя бы благодарили. Вспоминали добрым словом.
        Сделал несколько шагов к Арсению, и голос стал тяжелее.
        — А ты их раздеваешь. Измажешь дёгтем, обсыплешь перьями — и вперёд, на позорный столб. А человек, Сеня, такая скотина: быстро забывает добро, всегда недоволен и требует большего. А главное — не в состоянии оценить, что эти люди сделали. Даже если делали это для себя, даже если крали и грешили — они строили. А ты только разрушаешь.
        Замолчал. Положил сжатую папиросу в пепельницу, так и не прикурив.
        — Я уверен с высоты прожитых лет: нет чёрного и белого. Всё серое. И мы с тобой, журналисты, должны не только негатив вытаскивать на свет, не только мазать всё чёрной краской. Мы должны показывать и хорошее. Именно мы с тобой пишем историю, Сеня. Это ты должен всегда помнить.
        Арсений смотрел на него, и внутри сжималось. Хотел возразить — и не мог. Потому что знал: Зуборев прав. Не в том, что Арсений делает что-то не так. А в том, что баланс действительно нужен. И он, Арсений, этот баланс нарушал. Сознательно и безжалостно. Потому что верил: сначала нужно сжечь, чтобы на пепле выросло что-то новое. А что, если на пепле ничего не вырастет?
        — Прохорович, — сказал он, словно оправдываясь, — а если то, что они строили, держалось на лжи, страхе и крови? Если за этим великолепием — пустота? Что тогда?
        Зуборев застыл в тягостном молчании. Потом улыбнулся — криво и тоскливо.
        — Тогда, Сеня, ты прав. И я не знаю, что с этим делать.
        Зуборев долго молчал. Стоял у окна, глядя на вечерний Нефтеград, где давно горели огни, и, видел не то, что сейчас, а то, что было когда-то. Когда он сам был молод, писал передовицы, веря в то, что слово может всё.
        Арсений не торопил. Ждал.
        — Знаешь, Сеня, — наконец сказал Зуборев, не оборачиваясь, — я ведь тоже таким был. Как ты. Рвал, метал, не щадил никого. Думал, если правда, значит, можно всё. Если цель высокая — значит, и средства оправданы.
        Достал из пачки папиросу и прикурил.
        — А потом приходит время, когда перечитываешь свои статьи, вспоминая имена и фамилии, когда-то вытащенные на первую полосу, на судьбы, втоптанные в грязь, и думаешь: а стало лучше?
        Повернулся. В мерцающем свете телевизора и красноватом отблеске папиросы на лице выхватывались глубокие морщины у рта, седые усы, запавшие глазницы.
        — Ты мне сейчас скажешь про Рой. Про тех, кто приходит на смену Патриархову. И я не буду спорить. Но я наблюдал, как Патриархов строил эти города. Видел, как он ночами сидел над чертежами, как выбивал деньги и спорил с Москвой. Да, он забронзовел. Да, он покрывал воров. Но если бы он не отложил — говорю я, не украл — говоришь ты — кто бы строил? Москва? Они бы всё вывезли. До последней трубы.
        Подошёл к столу, сел в кресло, взял со стола ежедневник Арсения, повертел в руках, отложил.
        — Я не оправдываю их, Сеня. Хочу, чтобы ты понял: мир не чёрно-белый. И когда ты пишешь очередной свой опус, подумай: а что будет потом? Кто придёт на смену тем, кого ты завалил? И будет ли лучше тем, кто живёт в этом городе, кто ходит по этим улицам и растит детей в этих детских садах?
        Арсений молчал. Смотрел на Зуборева, на руки, лежащие на столе, на папиросу, догорающую в пепельнице, и чувствовал, как внутри него что-то сдвигается. Не переворачивается — сдвигается.
        — Прохорович, — сказал он уверенно, — а если не я, то кто? Если не сейчас, то когда?
        Зуборев поднял на него глаза.
        — А если после твоей писанины придёт кто-то хуже? Что тогда? Ты свою совесть очистишь, а город получит новых упырей. Которые будут красть не по-старинке, а по-новому. Цивилизованно. С благословения Москвы. Как Рой.
        Кашлянул, потянулся к пепельнице, раздавил дымивший окурок.
        — Я не знаю ответа, Сеня. Честно. Может, ты прав и гниль надо вырезать, не щадя здоровой ткани. А может, мы с тобой здоровую ткань и режем, думая, что это гниль.
        Встал, подошёл к двери, остановился.
        — Пиши. Я не запрещаю. И не прошу щадить. Только прошу — помни. Город этот не сам по себе вырос. И люди в нём не сами по себе живут. За всем этим — чьи-то жизни. И твоя жизнь — тоже.
        Открыл дверь и, не оборачиваясь, вышел.
        Дверь хлопнула, Арсений остался один. Смотрел на пустой проём, на догорающую в пепельнице папиросу. В голове работал миксер. Слова Зуборева — про баланс и серое, про то, что город строили те, кого он сейчас громит. А рядом — Рой, Слим, Хрюкалов. Лица тех, кто пришёл на смену. И тех, кто должен был бы прийти, но не пришёл. Немец. Семьянин. Кабулько.
        Закрыл ладонями лицо, потом начал тереть виски, откинулся в кресле и закрыл глаза.
        — А если не я, то кто? — повторил он вслух.
        Ответа не последовало.


         Глава 16. Они танцевали танго — Часть 4. «Заказ на журналиста»


        Арсений открыл глаза не от звонка — от голоса Евы. Она стояла в дверях с чашкой и лёгкой, домашней улыбкой — такая появляется, когда ты рад, что человек рядом. Свет из коридора падал ей на плечо, а пар от кофе поднимался медленно, словно не хотел рассеиваться. В её словах не было упрёка. Только надежда. Он почувствовал, как её присутствие греет лучше любого кофе.
        — Доброе утро. Ты обещал, — тихо промолвила она. — Выходные сходить в кино с Алисой. Потом прогуляемся по торговому центру — хочу тебе платье одно показать. И мы давно с тобой не были в ресторане.
        Посмотрел на неё, на свет, льющийся из коридора, на кофе в её руках — и вдруг почувствовал, что хочет этого. Не отделаться обещанием, а пойти. Посидеть в зале, где пахнет попкорном и детством. Посмотреть, как Алиса смеётся. Побыть обыкновенным человеком, а не «Сановником.ру», не фигурой или пешкой, дошедшей до последней горизонтали.
        — Доброе утро. Обязательно, выходные дома и весь твой, — пообещал он, поднялся и подошёл к супруге, нежно обнял и поцеловал.
        Быстро оделся и выскочил в парк. Кедры и ели стояли тихие, утренние, с каплями росы на лапах. Дорожки были пусты, только белки метались по стволам, собирая запасы.
        Бежал и думал. Вчера вечером, после разговора с Зуборевым, закончил статью про Червяка. Последний абзац дался особенно тяжело — не потому, что не было фактов (их было больше, чем достаточно), а потому, что внутри звучали слова старого редактора: про баланс и то, что город строили те, кого он сейчас клеймит.
        Арсений остановился у турника, перевёл дыхание. Потом подтянулся раз, другой, третий…
        — Делай что должно, и будь что будет, — проговорил негромко. — Факты есть факты.
        Отжался до дрожи в мышцах, встал, потянулся. В голове складывался план дня.
        Только недавно отойдя от «отдачи» по материалам «Агории», внутренне готовился к новой о Червяке. Кроме шквала звонков сегодня, он должен появиться к семи часам — в «Банный клуб». Ему предстоял очень тяжёлый диалог с Мендельсоном, что наверняка случится на «банном заседании».
        Необходимо встретиться с Кручиным, оценить расклады его предвыборной кампании и узнать про установки Фикальева — сам он почему-то молчал. И заехать к Басову на обед: он как руководитель адвокатской коллегии больше всех осведомлён о криминальных и следственных делах в городе, а его адвокат представляет интересы Попина по «песочному делу».
        Сделав пару глубоких вздохов, побежал обратно. Уже на пороге набирал Кручина.
        — Привет. Встретимся в редакции, — сказал Арсений.
        — Хорошо, через час буду.
        Короткие гудки.
        Кручин прибыл в редакцию вовремя и ожидал в своей машине на парковке.
        — Давай прогуляемся. А то в твоём офисе разговаривать небезопасно, — произнёс он.
        — Ты подозреваешь, что меня слушают?
        — Твой телефон давно на прослушке. И не только менты слушают. У меня знакомый — бывший спецслужбист, сейчас в частном ЧОПе подрядился. Намекнул, чтобы я с тобой реже по телефону говорил и был осторожен. Мол, поступил заказ на тебя.
        И тут до Арсения дошло. Кручин не звонил не потому, что забыл или не хотел. Просто боялся, зная про заказ. И предпочёл дистанцироваться.
        — Хорошо, давай прогуляемся. А нельзя кого-нибудь подрядить, чтобы офис на жучки проверили? — спросил Арсений.
        — Поинтересуюсь.
        — Рассказывай, как дела в предвыборном штабе. — Арсений оглянулся на пустую дорожку, прислушался к шагам за спиной. Убедившись, что никого, повернулся к Кручину. — Люди мои работают?
        — Всё, как ты говорил. «Совесть» прёт по полному беспределу. Режут и мажут краской баннеры. Про то, что вычищают почтовые ящики и срывают агитацию, говорить наверно не стоит. По три раза по подъездам ходим, и каждый раз — ни одной газеты. Только реклама Луговой и немного нациков, но они полностью работают на неё.
        Кручин дёрнул плечом, будто сбрасывал невидимую тяжесть. Прошёл несколько шагов молча, потом резко выдохнул:
        — А вчера моих волонтёров поймали и зажали. Там мужики, а мои — студенты и подработчики. Им подзатыльников надавали, листовки отобрали. И ладно бы на одном участке — так на всех. Молодёжь боится и отказывается работать. В общем, бардак полный. Я написал десятки заявлений в полицию и в избирком, но везде бюрократическая волокита. Всё работает против меня.
        Арсений ускорил шаг, вынуждая Кручина следовать за ним.
        — Видел твоё интервью на местном канале, в городской газете тоже неплохо сказал. Поквартирный обход лично делаешь? Люди узнают?
        — Да, узнаваемость изрядно повысилась, клиентская база подскочила. Народ разный, но в большинстве двери открывают доброжелательные. Наказов много, проблем у них ещё больше. Тяжело выслушивать, и сейчас, после месяца полного погружения в предвыборную гонку, скажу искренне: если снова депутатом становиться — я бы десять раз подумал. Эмоционально выгораю.
        — Ты хоть треть домов прошёл?
        — Почти половину, все многоквартирники, остались бараки.
        — Это самое сложное. Там люди с проблемами — и серьёзными, подавляющее большинство неустроенные. Именно им помощь нужна. Не останавливайся, этот опыт с тобой на всю жизнь останется. И в адвокатской работе хорошее подспорье. Хоть жизнь изнутри посмотришь. Как дела у «Председателя» и Попина?
        — У Попина всё плохо. От работы мэра почти отстранился, в администрации не появляется. Все от него разбегаются, только политтехнологи от «Единого Отечества», спущенные сверху, впахивают и компанию вытягивают. А вот у «Председателя» всё отлично, он финансирует всю системную оппозицию. Денег там достаточно, но и Чемязовский с Фикальевым пару раз лично приезжали. Я в их блоке состою, денег подкинули. Они всю социологию тянут. Но «партия власти» с нефтяниками, газовиками, с их административным и людским ресурсом не оставляет им шансов. Если из тридцати кандидатов человек пять пройдёт, то можно сказать: цель достигнута.
        Не торопясь, они вышли на аллею, где старые берёзы смыкали кроны. Кручин говорил, не глядя под ноги — спотыкался, но не замечал.
        — Какая реакция на мои публикации в «Сановнике»? — спросил журналист, понижая голос. — Ты же в кулуарах бываешь, с силовиками работаешь. Что говорят?
        — Это отдельная песня. Куда ни зайду — везде «Сановник.ру» на компьютерах открыт, все в чатах сидят. Это, безусловно, заметное явление. Одни тебя боготворят и восхищаются твоей смелостью и решимостью, другие хают и называют жёлтой прессой, чернухой, но все читают. Равнодушных нет. А вчерашняя публикация по Червяку вообще Нефтеград взорвала. Он же со времен основания города работает в мэрии, и такой удар накануне отставки… Даже не знаю, чем кончится. Ведь ни для кого не секрет, кто и какой зам Попина, с какого объекта кормится. Раньше только шептались об этом, а ты долбанул — всё наружу вытащил. Так что шухер идёт нешуточный.
        Арсений услышал всё, что хотел. Кручин втянулся в процесс, обрастая новыми связями и общественным опытом. Бесплатно пропиарился на городских информационных ресурсах. Влился в тусовку «Председателя», становится там своим. План Арсения работает.
        Журналист развернулся, и они пошли обратно к машинам.
        — Как с Басовым в коллегии? — продолжал задавать вопросы Арсений, замедляя шаг. Ему важно было понять, насколько Осман доверяет Кручину и как складываются их рабочие отношения. — С адвокатским коллективом связи навёл? Там акулы с большим опытом. Есть чему поучиться. 
        — Да, конечно. Намедни Осман клиента перспективного подогнал. В бильярдную по выходным ходим, вливаюсь в сообщество.
        Арсений достал телефон и набрал Басова.
        — Привет, Осман. Мы тут с Володей по городу гуляем, о тебе вспоминаем. Ты в гости приглашал. Как со временем? Может, пообедаем?
        Кручин остановился и придержал Арсения за руку.
        — Привет, от меня Осману передай.
        — Вот, Володя тебе привет передаёт… И тебе тоже, — сказал Арсений Кручину. — Ну что насчёт обеда?
        — Давай заезжай ко мне в офис. Никон из дома всё привёз, пока горячее. Только Кручина с собой не бери. Лишние уши не нужны. — И положил трубку.
        Кручин стоял рядом и ничего не спрашивал.
        Арсений видел, но сделал вид, что ничего не произошло. Потому что говорить не о чем. Оба знали: того Кручина, с которым он пил коньяк в кабинете Басова полгода назад, больше нет. И того Арсения, который верил ему без оглядки, тоже.
        Попрощались сухо, без обычного мужского хлопка по плечу. Журналист пообещал, что на следующей неделе активизирует работу в штабе. Кручин кивнул, развернулся и пошёл к своей машине.
        Проводив взглядом, Лемнискатав перевёл дыхание.


           Глава 16. Они танцевали танго — Часть 5. «Тишина как ответ»


        Зайдя в кабинет Басова, Арсений ещё с порога уловил знакомый запах — тот, что за долю секунды заставлял желудок сжаться в предвкушении. Он доносился из приоткрытой двери комнаты отдыха. Лейла была настоящим кудесницей гастрономии, и Арсений знал: сегодня его ждёт не просто обед, а маленький праздник.
        На секунду задержался в дверях, позволяя глазам привыкнуть к полумраку кабинета. Басов стоял у окна, спиной к нему, и смотрел на улицу. В фигуре чувствовалось то особенное, кавказское спокойствие, какое бывает у людей, привыкших ждать столько, сколько нужно, и не задавать лишних вопросов.
        — Проходи, — сказал Осман, оборачиваясь и идя навстречу.
        — Ну здравствуй, дружище, — ответил Арсений, и они обнялись.
        Первые несколько минут ели в уважительной тишине, которая бывает, когда человеку дают время прийти в себя.
        — Рассказывай, мой друг, какие новости в Нефтеграде? Про мои ты, уверен, знаешь?
        Отложив ложку, вытер губы салфеткой. Движения неторопливые, почти сонные, но Арсений знал: за внешней расслабленностью стоит цепкий, холодный ум адвоката, привыкший взвешивать каждое слово.
        — Слежу, — ответил наконец. — И не перестаю удивляться твоей безбашенности.
        Замолчав, взял со стола графин с водой, налил себе, но пить не стал — только подержал стакан в руке, словно взвешивая, с чего начать.
        — Сегодня вечером будут предъявлять Попину обвинение, — продолжил он. — Мой адвокат готовится к следственным действиям. А заявление об отставке Попина лежит в отделе кадров.
        Арсений слушал, не перебивая и рисуя в голове образы: кабинет мэра, портрет президента на стене. Попин — в окружении следователей и понятых — уже не хозяин. Подписывает протоколы. Без пяти минут уголовник.
        — Прокурор Поманорёв собрал весь свой скарб и с женой уехал из города. Как говорится, вовремя, — и на лице промелькнула победная эмоция. — Сейчас исполняет обязанности его заместитель.
        Поставив стакан на стол, провёл пальцем по краю, очерчивая невидимый круг.
        — Менты пытаются к «песочному делу» привязать Мракова. Но там вряд ли что получится. «Председатель» подключил московский ресурс, и сверху, видимо, спустили команду: дальше Попина не копать. Так что на нём всё и остановится.
        Арсений хмыкнул. Система перемалывала одного, расчищая поляну для Рой и бросая кость общественности, но оберегала тех, кто был пока нужен. «Пока» — ключевое слово. В этом и вся логика: не справедливость, а целесообразность. Попин стал лишним в её шахматной партии. А Мраков ещё пригодится. С компроматом и «крючком» его можно не только финансово доить, но и песок в округе кто-то намывать должен.
        — По Нефтеградовскому филиалу «Агории» прошли митинги, — продолжил Басов. — Люди вышли с плакатами. Собралось человек сто — женщины в основном, пенсионеры. Кричали, плакали, требовали вернуть их кровные. Но приехал Фикальев, пообещал, что все пропавшие деньги компенсируют. И волну удалось снять. Вопросы, конечно, остались, но на улицу никто не вышел.
        Развёл руками. Этот жест говорил сам за себя: за внешней небрежностью скрывались годы опыта, профессиональный цинизм и чёткое понимание — огонь нельзя выпускать из-под контроля.
        — Новый соискатель на главу Нефтеграда Шакалов везде светится и в кампанию включился. К нему на поклон выстроились в очередь все поголовно кандидаты в депутаты, проводит личное собеседование, с каждого клятву на крови берёт, — засмеялся Басов. — На закрытом банкете, чисто для своих, Фикальев его как положено представил. Так что хлебное место долго не пустовало.
        Замолчал, давая Арсению время осмыслить. Потом добавил.
        — Губернатор чётко вычищает старую команду Патриархова. Ну и вижу, как ты ей активно в этом помогаешь. «Сановник.ру» работает как артиллерия перед атакой. Сначала ты бьёшь, потом они входят. Статья за статьёй, фамилия за фамилией. Нефтеград уже не узнать. Только ты сам-то не забывай: сегодня ты с ними, завтра они с тобой могут так же.
        Журналист почувствовал, как внутри что-то кольнуло. Не вина — нет. Понимание: каток, запущенный им, не остановить. И под него попадают не только те, кто заслужил, но и те, кто оказался рядом.
        — После вчерашней вечерней статьи в «Сановнике» Червяк в больнице, — сообщил Басов. В голосе не прозвучало сочувствия, только сухая констатация. — Диагностировали микроинсульт. Но люди говорят — прикидывается. Чтобы сожаление на себя натянуть, пока не поздно. Слёзы, мол, жалость — всё как полагается. Только вот врачи говорят одно, а те, кто его в коридоре видел, — другое. Своими ногами ходит, руками машет. Инсульт такой избирательный, удобный.
        Его усмешка была краткой и лишённой радости.
        — Ты там столько понаписал, что не на одну уголовку тянет. И сроку — под десятку. — адвокат покачал головой. — Так что он на старте перестраховывается, чтобы парашу не нюхать. Пока есть время, можно сослаться на возраст и сердце. Схема старая, проверенная: сначала больница, потом — ходатайства, а при худшем раскладе — подписка о невыезде.
        Арсений слушал, и перед глазами вставало лицо Червяка. Не того, каким он был на публике, а то, что запомнил в «Банном клубе»: высокомерное и самоуверенное, с лёгкой презрительной улыбкой человека, привыкшего, что всё куплено и всё решено. Теперь лицо бледное, перекошенное, с капельницей в руке.
        «Ты этого хотел? — спросил он себя. — Или просто делал своё дело?»
        Внутренний голос молчал. Арсений и не ждал ответа. Знал: тишина — и есть ответ. А тяжесть под рёбрами — плата за право спрашивать.
        Басов взял лепёшку, разломил пополам, одну половину протянул Арсению.
        — Вот, если кратко, как-то так.
        Арсений взял хлеб, но не откусил. Смотрел на него, на свет, падающий из окна, на руки друга — сильные и надёжные.
        — А Фикальев? Что с ним?
        Басов помедлил. Потом откинулся на спинку стула, сложил руки на груди.
        — Фикальев — это отдельная тема. Он сейчас везде. —  Басов поднял руки, показывая масштаб. — То в администрации, затем в Думе, потом у силовиков. Везде, где принимаются решения и распределяются бабки, там где можно нажать на рычаг. Вьёт свою паутину — с позволения и одобрения Рой. Его боятся, делают вид, что уважают. Отдельно подчеркну, платят почти все. Не потому, что должны. Потому, что он создал систему, в которой не платить не получится.
        Басов чуть подался вперёд, понизил голос.
        — Но главное — он почувствовал: его время пришло, и прёт по бездорожью как танк. Понимаешь? Не ждёт, когда позовут и не оглядывается на Губернатора. Сам решает, кому быть, а кому нет. И только ты, Сеня… Ему поперёк горла со своим «Сановник.ру», твоё имя гремит далеко за пределами округа. Он тебе этого не простит и не забудет. Вопрос только в том, когда ударит.
        — И что теперь?
        Басов пожал плечами. Жест был почти неуловим, будто сам не знал ответа, но не хотел показывать.
        Арсений поднялся, подошёл к окну. Через стекло припекало северное солнце.
        Там, в другом конце города, готовился к народному порицанию и ненависти Попин. Где-то в больнице лежал, хватаясь за сердце в ожидании страшной неизвестности, Червяк — притворяясь или нет, неважно. Мраков упаковывал взятку для откупа: доставал из сейфа деньги и упругими пачками складывал их в дипломат. Оплёванный Поманорёв заливал своё унижение, пеняя на несправедливость, и прятался от людей в чужом городе. Заместитель Попина Шаптунов, ещё недавно мечтавший прыгнуть в кресло мэра Нефтеграда на деньги Капайло, готовился к позорному увольнению. А Капайло — к уголовному делу.
        А здесь, в кабинете, пахло хлебом, пряностями и чем-то ещё — тем, что держало его на плаву.
        — Осман, — сказал он, не оборачиваясь, — ты не боишься?
        — Чего?
        — Быть на моей стороне.
        Басов застыл. Потом Арсений услышал, как скрипнул стул, как подошли тяжёлые шаги. Рука легла на плечо — тёплая, уверенная, без тени сомнения.
        — Я на твоей стороне, Арсений. Когда-то наши дороги сошлись по воле судьбы. И это не случайность, а возможность — которую мы с тобой должны с достоинством пройти, прикрывая друг друга. Другого пути у нас нет, мой друг.
        Арсений повернулся, посмотрел на него.
        — Спасибо.
        — За что?
        — За то, что не спрашиваешь, зачем я это делаю.
        Басов, улыбаясь, ответил.
        — Я адвокат. Я знаю: иногда лучше не знать ответа. Особенно когда он может оказаться неправильным.
        Они стояли у окна, глядя на город, живущий своей жизнью. Лемнискатав чувствовал, как тяжесть под рёбрами становится чуть легче. Не потому, что всё стало проще. А потому, что он был не один.
       
       
          Глава 16. Они танцевали танго — Часть 6. «Информационный киллер»


        Распрощавшись с Басовым, Арсений направился обратно в офис. Гора бумаг угрожающе нависла над ним, а внутри копилось напряжение, которое он традиционно топил в работе. Вечер в «Банном клубе» рисковал стать последним — к этому предстояло подготовиться.
        Сидя в машине, автоматически взглянул на телефон. Чёрный, безжизненный экран напомнил: апарат выключен. И только в этот миг вспомнил — после предупреждения Кручина о прослушке и заказе он намеренно выключил его.
        «К этому придётся привыкать», — подумал, сжимая руль. К элементарной, параноидальной безопасности: выключать всё, что может передавать сигнал. Когда-то думал, что самое трудоёмкое — найти факты. Теперь их гигабайты. Сложным стало выжить, чтобы их обнародовать.
        Когда включил телефон, экран вспыхнул градом уведомлений. Десятки пропущенных. Пролистывал не задерживаясь, пока не упёрся в одну фамилию.
        Мендельсон.
        «Старшина» «Банного клуба» звонил очень редко. Прежде в другой жизни они могли перекинуться парой фраз без повода. Теперь каждый звонок означал только одно: проблема. Журналист предполагал, что разговор с ним состоится сегодня вечером, в «клубе», среди пара, веников и алкоголя. Но он звонил сейчас.
        Арсений набрал номер.
        — Здравствуй, Давид. Смотрю, от тебя пропущенный.
        — Ты сегодня в баню лучше не приезжай. И вообще забудь туда дорогу, — выплюнул он.
        — Не понял? — голос Арсения стал ровным, как лезвие. — Ты что, в телефон угрожаешь? Сейчас к тебе приеду и прямо в глаза мне скажи.
        — Я тебе не угрожаю. Предупреждаю: тебя там никто не хочет видеть. Если хочешь — приезжай. Я на месте.
        Арсений, не доезжая до редакции, резко развернулся. Колеса взвизгнули, водитель встречной машины возмущённо засигналил, но он уже не видел ничего, кроме дороги к офису Мендельсона. Страх отсутствовал — он был физически сильнее и значительно моложе оппонента. Но не для того ехал. Требовалось услышать и понять, а если придётся — аргументированно ответить.
        Зайдя в приёмную, не стал спрашивать разрешения у секретаря — та только ахнула и прижала трубку к груди. Толкнул дверь, вошёл. Мендельсон сидел за рабочим столом, лицо бледное, под глазами залегли тени. Арсений взял стул, поставил напротив, сел. Так, чтобы видеть глаза и не оставалось места для недосказанности.
        — В чём проблема, Давид?
        — Ты что написал о Червяке? — дрожь Мендельсона выдавала внутреннее напряжение. — Там одни домыслы и вымыслы, а местами — откровенная ложь.
        — Подожди, подожди. В конце статьи что написано? Что в следующей части я предоставлю доказательства и документы. Наберись терпения сегодня — всё будет. В полном объёме.
        — Ты знаешь, что у него вчера случился инсульт? В больнице, в реанимации лежит.
        — Во-первых, не в реанимации. И не лежит, — Арсений подался вперёд, в голосе зазвучала сталь. — А прыгает по коридору, как кенгуру, совмещая с телефонными звонками.  Я слышал от трёх человек, наблюдавших это своими глазами.
        Мендельсон отшатнулся, будто получил пощёчину.
        — Ты не имел права! Уважаемого человека — так оскорблять!
        — Почему? — Журналист смотрел прямо в зрачки. — Чем он лучше мздоимцев и казнокрадов? Или потому, что еврей? Многоженец? Я, кстати, из уважения к возрасту не стал копаться в его обосранном белье и выкладывать запись, где один танцор из коллектива народного танца рассказывает, как Червяк его лапал, домогался, а когда тот отказал — травлю устроил. Если хочешь — и эту запись выложу. Хочешь доказательства? Их есть у меня.
        В кабинете стало настолько тихо, что журналист услышал, как Мендельсон дышит — тяжело, прерывисто, словно воздух вдруг стал густым, как кисель.
        — Ты, ты, ты… — Мендельсон схватился за горло, закашлялся. — Ты информационный киллер! Ты убийца!
        — Я что ли воровать заставлял? Брать откаты? — Арсений не повышал голоса, но чеканил слова. — В чём моя вина? Или ты сейчас скажешь: «Не мы такие, жизнь такая»?
        Мендельсон молчал. Его пальцы, лежавшие на столе, сильно дрожали.
        — Система такая, — выдохнул он наконец. — Если бы он так не делал и не делился со всеми, он бы не выжил. А у него пятеро детей. Ипотека.
        Арсений оскалился злой, хищной улыбкой.
        — Так у него четыре брака. И каждой жене — по трёх-четырёхкомнатной квартире. Конечно, не хватит денег столько семей содержать. А про ипотеку мне не заикайся. Он её чисто для подстраховки оформил. Хоть завтра может закрыть. — Арсений достал из внутреннего кармана сложенный документ, развернул, и с хлопком прижал к столу перед Мендельсоном. — У меня выписки с двух его расчётных счетов. И поверь, там не на одну ипотеку хватит. А это только то, что мне удалось достать. И только два счёта. А сколько не удалось?
        Мендельсон смотрел на лист, но не брал. Пальцы замерли, боясь прикоснуться к тому, что лежало перед ним.
        — Я не враг тебе, Давид. Просто делаю своё дело. А Червяк… он сам выбрал, кем быть. И что ему за это будет — не мне решать.
        Поднялся, отодвинул стул.
        — Ты привёл меня в «Банный клуб». Но на крайнем заседании Мраков при всех сказал: я почётный гость, помощь всегда будет, «Председатель» поддержал. Так что…
        — Ты хочешь, чтобы Мраков лично сказал тебе: не приходи? — Мендельсон вскочил, опёрся кулаками о стол. — Хочешь?
        — Да. Если подтвердит твои слова — я больше никогда туда не приду.
        Арсений развернулся и вышел. Дверь за ним осталась открытой. В груди горело — не злость, не победа, ярость непонимания. Знал: это ещё не конец, а только начало. Но сейчас, в эту минуту, он сделал то, что должен был.
        Сев в машину, поехал в офис к Мракову — чтобы изложить своё видение ситуации. Въезжая на стоянку, удивился: машина Мендельсона уже стояла здесь.
        Поднявшись по ступенькам и пройдя охрану, зашёл в приёмную. Секретарь вежливо поздоровалась, попросила подождать. Минут через десять дверь распахнулась — выскочил Мендельсон с победоносной улыбкой. Придерживая дверь, издевательским жестом взмахнул рукой, приглашая войти.
        Арсений не сказал ни слова. Прошёл в кабинет.
        Мраков встал из-за стола, поздоровался, предложил присесть, сам сел рядом.
        — Ты к нам больше не приходи, Арсений, — произнёс вполголоса, извиняясь. — Ты же знаешь, в «Банном клубе» мы не обсуждаем политику.
        — Но я не говорю о политике. А твоё прилюдное объявление о верной дружбе и всеобъемлющей помощи… «Председатель» тоже поддержал мои начинания и «Сановник.ру». Мы же всё это обсуждали?
        — Арсений, ты не говоришь о политике. Ты сам стал политикой. Поэтому извини, больше к нам приходить не стоит.
        Арсений подвинулся вместе со стулом, оказавшись к Мракову вплотную, и впился в него взглядом.
        — Ты прав. Твоя территория и уважаю твоё решение. Но знай: пока ты бизнесмен — ты мне не интересен. Но если ты или другие члены вдруг решат реализовать свои политические амбиции… вот тогда не обижайся. Держись подальше от политики.
        Встал и, не прощаясь, направился к двери, своим уходом поставив точку.
        Дверь за ним закрылась, он на секунду замер, повернул голову, глядя на массивное деревянное полотно, за которым остались Мраков, Мендельсон, «Банный клуб» — всё, что было частью его жизни ещё несколько минут назад. Теперь — часть прошлого.
        Не чувствовал ни сожаления, ни злости. Ни на Мракова с тихим, извиняющимся голосом, ни на Мендельсона с его кривляньями. Злость была роскошью, которую он не мог себе позволить. Слишком многое ждало впереди.
        Спустившись по ступеням, устроился на сиденье машины, но не заводил двигатель. Смотрел на здание со светом в окнах и раскладывал в голове, что сделать в первую очередь.
        Папки ФСБ по-прежнему пылились в сейфе. Необходимо не просто изучить их содержимое, а выделить ключевые моменты. На кону стояло не только написание очередной статьи, но и личная безопасность. Пусть условная, но зависящая только от его способности предвосхитить события.
        Мегионск — город, пока знакомый только поверхностно, по отдельным персонажам и скупым сводкам. Автобанов — депутат, строительный магнат. Тот, кто встретил Арсения в московском кабинете с атрибутами саентологии: фолиантом в золотом окладе и штандартом с S-крестом.
        Дайнакин — его партнёр, тот, кто на корню продал своих однопартийцев, а после манипуляций Арсения должен стать мэром, выйдя с «больничного». Список кандидатов, которые не должны пройти. Арсений ввязался в чужую игру, зная, что обратного хода нет. Теперь оставалось только пройти этот квест до конца.
        Шепило молчал. Не выходил на связь. Кем он был в саентологической иерархии Автобанова? Не последним адептом — точно. Возможно посвящённым. Тем, кого ставят на стратегические места с чёткой функцией вовлечения других лиц и установления контроля над ними.
        Фикальев стал фигурой, о которой говорили повсюду. Раздавал обещания направо и налево, пользуясь неограниченными полномочиями от Рой, пребывая в убеждении своей неуязвимости. Деньги лились к нему нескончаемым потоком, а моральные принципы перестали существовать. Арсений чётко осознавал: эйфория не продлится долго. Пока он купается в ощущении собственной безнаказанности, необходимо скрупулёзно собирать улики, чтобы в решающий момент нанести неотвратимый удар.
        «Председатель» не вылезал из тени: сам в делах не засвечивался, ответственности избегал, но держал всех на коротком поводке. Достать его было невозможно — пока. Но время работало на Арсения. Чем больше «Председатель» верил в свою непробиваемость, тем больше ошибок совершал.
        Кручин — тот самый «агент», с которым нельзя расслабляться: работа требовала предельной концентрации. Через него прокладывался путь к оппозиции, собиралась ценная информация, складывалась полная картина происходящего. Кручин был своеобразным «ключом» к лагерю противника, и Арсений не мог позволить себе утратить этот бесценный ресурс.
        А ещё — новое амплуа. «Информационный киллер». Сегодня это клеймо с ядовитым презрением бросил Мендельсон. Лемнискатав не сомневался: слух быстро распространится — от служебных кабинетов до чатов, где каждая его статья становилась предметом обсуждения. Люди будут реагировать по-разному: одни — с презрением, другие — с ужасом, третьи — с восхищённым трепетом. Своеобразная интерпретация его достижений, отражённая в искажённом зеркале общественного мнения.
        Этот образ станет неотъемлемой частью его имиджа. Парадоксально, но ситуация вызывала у него смешанные чувства: тревогу и определённое удовлетворение.
        Финишная прямая предвыборной кампании неумолимо приближалась. Впереди два месяца жёсткой борьбы, где каждая ошибка критична. Предстояло работать на износ, не отвлекаясь на сомнения ни на секунду. Итоговый результат ждал — непредсказуемый, но неизбежный. Одно абсолютно ясно: пути назад не существовало.

      
            Глава 17. Выборы — Часть 1. «Предательство как спасение»


        Звонок оторвал Арсения от дорожной медитации на подъезде к Нефтеграду. Дождь мучительно тянулся от самого Касум-Манцыйска — то занудно капал, то исчезал, оставляя после себя только сырость. Скосил глаза на телефон. Шепило. Сбросил скорость, прижался к обочине. Дворники замерли. Как и он сам — на мгновение.
        В Мегионске Шепило сделал то, на что мало кто был способен. После объявления о болезни Дайнакина повисла пауза — такая, что Арсений начал прокручивать в голове запасные планы. Но Шепило не пропал. Втирался в доверие, встречался, уговаривал, обещал, запугивал, угрожал и, главное, отчитывался. Предвыборный штаб «Либеральной России» уже агонизировал. Остались только самые упёртые. Те, кто не поверил в болезнь.
        Теперь, когда кампания вышла на финишную прямую, требовалось расставить главные акценты по блоку Дайнакина и поставить жирную точку. Несогласные кандидаты не молчали. На каждом углу кричали о коварном предательстве и вероломном сливе «Либеральной Россией», о том, что Дайнакин продался за должность мэра.
        Чемязовский находился в бешенстве. Губернатор и Слим обошли почти вчистую — не только скинули с шахматной доски лоббируемую им партию, но и поставили своего главу. Проигрывать он не умел. Не считаясь с поражением, заливал СМИ деньгами, и те захлёбывались заголовками, не успевая переваривать информационные потоки. А будущие народные избранники, чувствуя за спиной такую поддержку, широко расправляли крылья.
        Социологический срез показал: «Единое Отечество» проваливается. «Партия власти» по всем раскладам должна была забрать минимум две трети мандатов, вдруг потеряла опору. Автобанов часто звонил Арсению с просьбой усилить работу — заметно нервничая. На последней встрече журналист прочитал по глазам — пустым и бегающим, с мольбой, которую тот старательно прятал за дежурной улыбкой.
        Сегодня после брифинга к Арсению подошёл Слим. Встал рядом и тихо, почти беззвучно, произнёс: «Мегионск. Не забывай о сделке с Автобановым». Ушёл, не дожидаясь ответа, не желая слушать возражения. Лемнискатав прекрасно знал: Слим в курсе почти обо всех его предвыборных договорённостей. Тот знал больше, чем говорил, и молчал столько, сколько требовала игра.
        Арсений ответил на звонок.
        — Здравствуй, Арсений. — Голос Шепило звучал глухо. Словно говорил из подвала, прикрывая рот ладонью, оглядываясь на дверь.
        — Привет, — в произнесённом слове ни тепла, ни радости. Только настороженное ожидание.
        — У нас проблемы. Не буду по телефону. Я тебе скинул на почту. Там список — кто упёрся и валит Дайнакина.
        — Я тебе давно говорил, — сказал журналист жёстче, — нужна встреча с Дайнакиным. Без его принципиальных решений и обязательств ничего не сработает. Он должен брать ответственность на себя, а не я раздавать обещания. Ему поверят. Мне — нет.
        — Ты можешь подъехать сегодня в Мегионск? Дайнакин ждёт. Я поэтому звоню.
        Арсений не ответил сразу. Посмотрел в окно. Мокрая трасса уходила в серую даль, растворялась в дымке, будто дорога вела не в город, а в никуда. Нефтеград остался позади. Впереди был Мегионск — очередной город, очередная встреча и разговор, способный всё изменить.
        — Кроме списка с несогласными, я просил собрать информацию на них.
        — Она вся у тебя. Там есть моменты, но фактов мало. Не проверенная.
        Арсений помолчал. Секунду. Другую.
        — Во сколько встреча? Мне ехать почти три часа.
        — На восемь.
        — Хорошо. Буду.
        Прервав вызов и бросив телефон на пассажирское сиденье, несколько секунд смотрел на дорогу, не видя её. К большим шестерёнкам в голове подключались малые, заставляя двигаться другие, прокручивая разные варианты.
        Остановившись у придорожного кафе, Арсений заказал плотный обед — сил понадобится много. Пока ждал заказ, открыл MacBook, вошёл в закрытый файлообменник. Скачал информацию от Шепило. Пальцы замерли над клавиатурой. Затем открыл первый файл.
        Час пролетел незаметно. Читал, перечитывал, делал пометки. Фактов действительно мало. Намёки, косвенные улики, обрывки телефонных разговоров. Но даже этого хватало, чтобы понять: эти люди не отступят. Они уверены в своей правоте. Или боятся признать, что ошиблись. Захлопнул ноутбук, расплатился и вышел.
        Въезжая в Мегионск, Арсений сразу отметил обилие наружной рекламы. Дайнакин не поскупился. Почти со всех баннеров в стиле «Единого Отечества» — но только без самого названия — улыбался кандидат. Разные лозунги и ракурсы, но один и тот же взгляд: уверенный, почти наглый. Даже самому тупому понятно: человек идёт в мэры от «партии власти». А на многих билбордах уже с официальными кандидатами от «Единого Отечества» — с надписью, с гербом и всей атрибутикой.
        Подъезжая к адресу, который прислал Шепило, Арсений увидел большой торговый центр. Здание обвешано постерами Дайнакина — стены, витрины, даже двери. Над входом висела вывеска: «Приёмная кандидата в мэры». Арсений усмехнулся. Будущий глава не скрывал амбиций — он их демонстрировал.
        Припарковавшись рядом с машиной Шепило, Арсений зашёл в просторную стеклянную приёмную. Секретарь отсутствовал. Дверь в кабинет открыта — не приоткрыта, а именно распахнута, давая понять: его ждут. Не останавливаясь, прошёл.
        Кабинет оказался небольшим. Обычная, можно сказать стандартная обстановка: пара шкафов, рабочий стол, заваленный бумагами — их скопилось столько, что казалось, вот-вот произойдёт обвал. Рядом, перпендикулярно, стоял небольшой стол для переговоров. Два офисных стула, на которых сидели хозяин и Шепило.
        Дайнакин в дорогом костюме, белой рубашке, нейтральном галстуке. Журналист сразу отметил засаленные рукава и мятый пиджак. Выглядел довольно неопрятно. Большая, непропорциональная голова с лохматой шевелюрой, массивный круглый нос, множество морщин и огромные синяки под зелёными глазами. Волосы растрёпаны, словно после сна. Его вид выдавал не усталость, а болезненность, что бросалось в глаза сразу.
        Обменявшись рукопожатиями, они прошли в комнату отдыха, безвкусно обставленную дорогой итальянской мебелью, выглядевшей здесь чужеродно. Атрибутика «Либеральной России» — флаги, перевязанные пачки листовок и газет, коробки с ручками и блокнотами валялась повсюду, навалена вперемешку, хаотично. Словно здесь устроили склад агитации.
       Дайнакин перехватил вопросительный взгляд Арсения и заговорил быстро, как бы оправдываясь:
        — Всё пришлось оставить здесь. Сам понимаешь. А выкинуть — руки не поднимаются. И отдать не могу. Всё-таки десять лет...
        Голос звучал виновато, почти по-детски. Арсений смотрел на него и думал: десять лет. Целая жизнь. А теперь — пустота, в которую сам себя загнал.
        Шепило щёлкнул кнопкой чайника и предложил чай. Арсений согласился и про себя подчеркнул: он здесь не впервые. Двигался как хозяин — доставал из тумбочки чашки, подавал, разливал кипяток, жестом приглашал садиться. Не гость. Тот, кто хочет казаться своим.
        Арсений взял чашку, не торопясь сделал глоток.
        — И стоило оно того? — спросил он многозначительно, пристально вглядываясь в глаза Дайнакина.
        — Что стоило? — Дайнакин ответил вопросом на вопрос, изображая дурачка или пытаясь выиграть время, чтобы обдумать ответ.
        — Предать однопартийцев. Слить отношения в унитаз.
        Дайнакин поперхнулся. Закашлялся, прикрыв рот кулаком, и Арсений услышал в кашле не только физическую боль. Потом выпрямился, и журналист вдруг увидел в неопрятном, больном человеке стержень. Стальной. Негнущийся.
        — Мне неприятно говорить на эту тему, — ответил он той же монетой. — Я вырос в этом городе и хочу сделать его лучше. Мало того, знаю, как. Ты сам видел: скандал за скандалом. То один глава — казнокрад и алкоголик, то другой — всё похерил. Если так будет продолжаться и он пойдёт на новый срок, похоронит всё, что ещё осталось.
        Замолчал, не отрывая гневного взгляда от Арсения.
        — У меня нет времени играть в политические игрища, мне недолго осталось. У меня серьёзная болезнь. И хочу успеть оставить свой след в Мегионске. Я состоялся как предприниматель, являюсь окружным депутатом, но всё это не даёт запустить те процессы, которые жизненно необходимы. Строительство, перемены. Автобанов дал мне слово: если я стану мэром, он вложит деньги в школы, детские сады, привлечёт огромные инвестиции. Пообещал построить четыре микрорайона и отремонтировать треть дорог. И только после этого я согласился.
        Перевёл дыхание. Пальцы дрожали, но голос оставался твёрдым.
        — Мне самому стыдно. Но если бы остался прежний глава — Автобанов не дал бы ни копейки. Так что всё не так однозначно, как кажется на первый взгляд.
        Арсений слушал, не перебивая. В сознании постепенно вырисовывалась истина: Дайнакин не жертва, не предатель. Человек, сделавший самый сложный выбор в своей жизни. Возможно, правильный. Возможно, нет. Но сделал сам.
        — Исчерпывающий и честный ответ, — отметил Арсений, и впервые за весь разговор мелькнуло что-то, похожее на уважение. — Я рад, что это так, как ты говоришь.
        Выдержал паузу, допил чай и поставил кружку на стол.
        — Завтра я хочу тебя попросить: скажи эти же слова своим бывшим однопартийцам и кандидатам от «Либеральной России». Я буду присутствовать. На одних у меня есть достаточно компрометирующей информации. И если те станут ерепениться, мне придётся её опубликовать. А на других, почти ничего нет. И здесь тебе придётся им что-то предложить. Должности при твоей администрации. Подрядные работы на строительство будущих объектов. Ты должен их убедить. Не я.
        Дайнакин молчал так долго, что Арсений услышал, как тикают часы на стене. Потом произнёс.
        — Хорошо. Уже поздно. У меня рядом гостиница, номер забронирован на тебя.
        Арсений поднялся, посмотрел на Шепило, потом снова на Дайнакина.
        — Завтра всё решим, — и вышел, не прощаясь.
        Зайдя в гостиничный номер, Арсений почувствовал, как усталость давит на плечи, забирая последние силы. Но он не мог позволить себе расслабиться — требовалось работать и морально готовиться к завтрашнему диалогу. Встал под душ, смыл дорожную пыль и исповедь Дайнакина, заставил себя не думать о сне, рухнул на кровать и открыл MacBook.
        Сигнал будильника заставил Арсения открыть глаза. Не сразу поняв, где он и что уже утро. Открытый ноутбук так и лежал на одеяле.
        Приведя себя в порядок, вышел в холл, оплатил в автомате двойную порцию кофе, забрал стаканчик и прыгнул в машину.
        Встреча закончилась быстрее, чем рассчитывал Арсений. Даже не пришлось намекать на компромат. Войдя в кабинет Дайнакина, крепко пожал руку каждому, сел с краю, достал из портфеля стопку бумаг. Перебирал листки, пробегал по ним глазами — и наблюдал. Внутри готовился к торгу и спорам, к тому, что придётся тыкать пальцем в цифры. Но кроме нескольких фраз, брошенных между делом, не произнёс ни одной угрозы.
        Дайнакин говорил убедительно, эмоционально, с той надрывной искренностью, что бывает у людей, поставивших на кон всё. Видимо, тоже лёг далеко за полночь — выглядел болезненно, но подтянуто. Сменил костюм. Причесался. Взял себя в руки. Арсений заметил это сразу: воротник белой рубашки безупречен, галстук завязан идеальным узлом, под глазами — тени, но взгляд — жив, цепок, решителен.
        Будущий мэр щедро раздавал обещания. Говорил о местах в команде и перспективах. О том, что его выбор не циничное предательство, а спасение. И в голосе не было фальши. По крайней мере, сейчас.
        Его внимательно слушали. Переглядывались, но не перебивали. Кто-то кивал машинально, словно соглашался сам с собой, кто-то молча сжимал зубы так, что желваки ходили ходуном, но все отводили глаза, когда Арсений смотрел в их сторону. Никто не спорил.
        Только один спросил, обращаясь к Арсению: «А Чемязовский? Что сделает, когда узнает? Он нас просто так не отпустит». Вопрос повис в воздухе, и в нём слышались нотки страха.
        Арсений внимательно изучил лица всех присутствующих.
        Потом заговорил — спокойно, ровно, почти без интонаций.
        — Чемязовский сам состоит в «Едином Отечестве». Финансирование ваших кампаний — скрытое, и не мне вам объяснять. Он не вкладывается в вас, а тупо покупает. Формирует не единомышленников, а политический инструмент. Для давления и торгов с властью. Для грязной работы. Вы хотите быть марионетками?
        Он не ждал ответа. Вопрос был риторическим.
        Переведя дыхание, Арсений сделал глоток воды — не потому, что хотел пить, а чтобы дать им секунду — чтобы мозги переварили услышанное.
        — Вам предлагают другое. Не менять убеждения. Не выходить из партии. Работать на созидание. На благо Мегионска. Именно сейчас, как никогда, вы можете помочь Остапу Алексеевичу, он будет главой от «партии власти», вопрос решённый. Те, кому вы «отдадите» свои мандаты, и так будут его слушаться, в рамках партийной дисциплины.
        Обвёл их взглядом. Кто-то опустил голову. Некоторые, наоборот, впервые посмотрели прямо.
        — А вы, помимо полученного обещанного, будете транслировать свою либеральную повестку. И Дайнакину придётся учитывать вашу конструктивную критику. Выносить её на обсуждение в Думу. Не за компромисс, а за честный диалог.
        Замолчал, поставив точку в самом важном вопросе.
        Один из тех, кто задавал вопрос про Чемязовского, — медленно выдохнул. Кивнул. Потом ещё один. Потом — третий.
        Все дали согласие. Снялись с выборов не только потому, что поверили Дайнакину. А потому, что осознали: выбора у них нет. И такое понимание страшнее любых угроз.
        Журналист не улыбался и не чувствовал победы. Только пустоту в груди и одну мысль: «Ещё одни. Сколько их ещё будет?»
        Поднявшись, уважительно попрощался, сославшись на долгую дорогу, вышел из-за стола. В коридоре остановился, прислонился спиной к прохладной стене. Закрыл глаза на секунду. Потом открыл — и пошёл дальше.


                Глава 17. Выборы — Часть 2. «Правда — плохой адвокат»


        Он не заметил, как стремительно короткое северное лето схлопнулось, пожелтело, заморосило, уступив место осени. Уходило не с боем и не с сожалением — просто однажды утром протер глаза в очередном гостиничном номере и понял: за окном не рассвет, а мутная хмарь.
        Последние два месяца время потеряло для Арсения привычную форму. Недели не оседали в памяти, дни не подчинялись стрелкам. Ритм задавали города Касум-Манцыйского округа — снаружи разные, одинаковые внутри, словно их штамповали в спешке, забывая переключать матрицу. Стела встречала на въезде. На выезде — пустота, где бесследно исчезали имена, лица, обещания. Оставались только публикации на «Сановник.ру».
        И они меняли время для тех, о ком он писал. Для одних замедлялось, растягиваясь в ожидании последствий, когда каждый звонок мог стать приговором, а каждая минута тянулась как последняя. Для других — ускорялось, унося в водоворот событий и перемен быстрее, чем они могли осмыслить.
        Арсений ехал дальше. Дни терялись в едином потоке, превращаясь в одну бесконечную гонку. Встреча за встречей, статья за статьёй. Города сменяли друг друга, и он давно перестал различать лица на билбордах. Они сливались в один нескончаемый, отфотошопленный портрет: дежурная пустая улыбка, руки на груди, взгляд в светлое будущее. Их рисовали по одному шаблону, меняя только фамилии. И чем чаще попадались, тем меньше хотелось в них всматриваться.
        Писал он на ходу. Статьи рождались в номерах с выцветшими обоями и единственным украшением — пыльной люстрой. За столиками в кафе, сидя у окон, всматриваясь в промозглую муть, давящую на стекло. Казалось: ещё минута — и оно не выдержит, треснет, и вся эта тяжесть хлынет внутрь, накроет клавиатуру, смоет строки, которые он выцарапывал из себя последние полчаса. А завтра кто-то будет читать это с ужасом или злорадством.
        Набирал текст в машине на обочине трассы, когда связь ловилась на секунду и нужно было успеть отправить, пока сигнал не пропал, телефон не сел, а очередной «герой» не успел нанять адвоката или исчезнуть.
        С одной стороны — официальные мероприятия, шумные, многолюдные, с камерами и микрофонами. С другой — прокуренные кулуары, где дым висел слоями, и слова тонули в нём, не долетая до посторонних ушей. Короткие брифинги для прессы — формальность, которую отбывали как повинность. И конспиративные встречи в машинах с тонированными стёклами, где лица становились тенями, а голоса — инструментом торга.
        Кто-то сам искал встречи и форсировал события, сливая массивы компромата: увесистые папки, перетянутые резинками, шурша актами проверок и платёжными поручениями, флешки с записями, хранящимися годами, пропитанные страхом. Не ждали, когда их позовут, а хотели ударить первыми, пока не прилетело по ним. Верили: если не сейчас, то никогда. Если не Арсений, то никто. И это «никто» пугало их сильнее, чем любые последствия.
        Кто-то, наоборот, прятался. Делал вид, что Арсения не существует, а «Сановник.ру» — так, временное недоразумение, скоро само собой рассосётся, как тромб, который лучше оставить в покое, забыть и не тревожить. Убеждали себя, что, если не реагировать и не кормить страхом информационного зверя, он потеряет интерес и уйдёт искать другую добычу.
        Меняли маршруты. Отключали телефоны, переставая отвечать на звонки с незнакомых номеров, а потом и со знакомых тоже. Уходили в глухую оборону, надеясь переждать и раствориться в предвыборной суете, где каждый день рождал новые имена, скандалы и угрозы. Верили: если замереть и не отсвечивать — буря пройдёт мимо.
        Но Лемнискатав не давал им шансов. Его преимущество не в интеллекте или силе — правда стала оружием. Свои вопросы он задавал не в кабинетах, где можно грубо перебить, и не в кулуарах, где любую неловкость замять, — а там, где не спрятаться: на встречах с электоратом, поднимаясь из глубины зала неожиданно и требуя ответов.
        Этот спектакль — для старых женщин в платках, уставших ждать чуда. Для мужиков с мозолистыми руками, разучившихся верить. Для всех, кто пришёл слушать обещания, а уходил с вопросами, повисавшими в воздухе, потому что ответов не будет. Арсений говорил громко и чётко, его обращения к кандидату обретали право быть услышанными — так, что каждая запись разлеталась по соцсетям ещё до того, как политик доберётся до машины.
        Претенденты на мандат бледнели, начинали заикаться. Сбивались с заученных фраз, хватались за всё подряд: воду, микрофон, помощь пресс-секретаря. А журналист продолжал — спокойно, методично, не повышая голоса, но так, что слово пробивало насквозь.
        Некоторые не выдерживали. Срывались. Кричали: «он не имеет права, это провокация, он агент конкурентов». Потом хватали бумаги и убегали — стремительно, не оглядываясь, пока камеры ещё работали, а сторонники перешёптывались, пытаясь понять, что только что произошло.
        Арсений оставался на месте, наблюдая за уходящими. Его лицо говорило красноречивее любых слов.
        Ждал их после дебатов — на выходе. Когда видеооператоры сворачивали штативы, а микрофоны ещё ловили звук. И задавал те самые вопросы, те, что внушали народному избраннику наибольший ужас. Присутствующие только ахали и возмущались. А выдвиженец белел, покрываясь пятнами, прятал лицо и пытался сбежать.
        Подкарауливал в кафе, где те обедали или ужинали, скрываясь за занавесками.
        В ресторанах, где отмечали сделки, запивая коньяком страх. Подходил без предупреждения, садился напротив и начинал говорить. Ровным, стальным голосом, чьи ноты резали острее, чем любой крик. Не угрожал — констатировал. Называл даты, суммы, имена. Доставал из кармана сложенные распечатки, клал на стол и ждал.
        Смотрел.
        Иногда они пытались спорить. Угрожать. Или сидели молча, сжав зубы. Арсений наблюдал, как по их лицам течёт паника, а пальцы сжимают салфетки, как взгляд мечется по залу в поисках выхода. А он всё задавал вопросы. Когда истерика достигала пика, те срывались, хватали пальто и исчезали, оставляя на столе нетронутый завтрак и разлитое вино.
        Арсений оставался бесстрастен. В его взгляде не мелькнуло ни тени злорадства или торжества. Только ледяное понимание: эти люди не жертвы. Сами выбрали эту роль. А он всего лишь напоминает им об этом.
        «Сановник.ру» работал как автомат Калашникова — бесперебойно, безжалостно. Каждое утро, словно выстрел, на сайте появлялась новая порция расследований. Арсений перестал считать количество статей — они превратились в непрерывную бегущую строку, пульс, не позволявший округу забыть, что он болен.
        Но главное билось не в заголовках и теле расследований. Оно пульсировало под ними — в дышащей ленте комментариев.
        Читатели становились соавторами. Они не только обсуждали — дополняли, уточняли, вскрывали. Подкидывали ссылки на закрытые базы. Выкладывали «случайные» скриншоты переписок. Называли имена, ещё не выявленные Арсением. Такие сообщения тут же подхватывали десятки других и рассылали, превращая в новый виток установления истины.
        Чат-система на «Сановнике» жила своей жизнью. Модераторы не успевали обрабатывать вал постов. Гнев, боль, отчаяние, злорадство, страх — лавина чувств, что сметала любые попытки её остановить. Эмоциональные женщины писали сбивчиво, с ошибками, забывая про запятые, но слова били больнее любого профессионально выверенного текста. Уставшие мужчины диктовали в телефоны, пока ехали в машине или стояли в очереди. Молодые — те, кто ещё не потерял веру в то, что что-то можно изменить, — выкладывали ссылки, схемы, сканы документов и требовали продолжения.
        «Копай сюда», — писали они. «У него ещё дочка в Лондоне учится». «А у этого — гаражный кооператив на сто боксов, оформленный на тёщу». «Проверь фирму-однодневку, она всплывает в каждом втором контракте». «Я не могу говорить об этом вслух. Но если вы посмотрите на контракты УКСа за 2007–2010 годы, вы увидите одну и ту же фамилию. Она повторяется семнадцать раз. Я не утверждаю, но… проверьте». Он проверял. И фамилия всплывала. Раз за разом.
        Арсений методично пролистывал поток сообщений, выискивая крупицы истины. Десятая часть из них являлась по-настоящему значимой и вела к новым именам и ещё не вскрытым преступлениям.
        Статьи обрастали деталями. Доказательства множились, как волны от брошенного камня. Вчерашние комментарии становились завтрашними заголовками. Читатели переставали ждать утра: обновляя страницы раз в полчаса, надеясь увидеть новую фамилию и сенсационное разоблачение. Чат кипел. Люди спорили и доказывали, обменивались информацией.
        «Сановник.ру» превращался из исповедальни в трибуну и поле боя. Здесь реплика могла стать оружием или доказательством. Люди не просто обсуждали — жили этим. Ждали публикаций, как когда-то сериалы у телевизора. А когда статья выходила, она начинала свою жизнь, создавая информационные круги в соцсетях, оседая в рабочих чатах и семейных переписках. Её резали на цитаты, тем самым накручивая просмотры. Были и те, кто молча сохраняли ссылку, чтобы вернуться позже, когда станет не так страшно. Но равнодушных не было. Экспертный канал превратился в наркотик. Дозу правды требовали, как воздуха.
        Арсений иногда заходил в чат под чужим ником. Читал, как его поливают грязью за жестокость. За то, что не делает скидку на возраст, не щадит былых регалий. Критики забывали: эти люди десятилетиями обворовывали таких же стариков.
        И в глубине души журналист понимал: критики правы. Те, о ком он пишет, не исчадия ада. Обычные алчные люди, вдобавок вздумавшие идти во власть. Жертвы системы? Возможно. Но правда — плохой адвокат. Она не оправдывает. И он всё равно продолжит.
        Статьи сдирали маски с тех, кто ещё вчера с улыбкой смотрел с билбордов, обещая честность и порядочность. Оказывалось, что за один депутатский срок можно успеть не только набрать политический вес, но и обрасти недвижимостью, активами и контрактами, оформленными на родственников — братьев, сестёр, детей, троюродных дядюшек, чьи имена не выдерживали проверки светом.
        Арсений вычитывал свой контент, правил, запускал — и чувствовал, как где-то там, в кабинетах, в особняках, в машинах у зданий администраций, кто-то начинает нервно листать ленту, хвататься за телефон, вызывать советников. Представлял их лица: сначала недоумение, затем холодный пот, а после — панику, парализующую волю и заставляющую забыть о конспирации и набирать номера, которые не следовало набирать никогда. В такие моменты знал: где-то в городе сейчас летят на пол канцелярские предметы с документами, звон разбитых стаканов, а чей-то голос срывается на фальцет: «Как он это достал?!»
        Его война продолжалась — без выходных и передышек, без права сказать «хватит». Лишь дорога и нескончаемые фамилии, очередной заголовок, что придётся писать на изломе, когда пальцы не слушаются, а глаза слипаются от мелькающей строчки.
        В круговерти городов, на пятом десятке интервью, на тысячах страниц текста вдруг поймал себя на мысли: а что будет, когда всё это кончится? Когда исчезнут билборды с улыбкой лжеца, контракты, подписанные вором, тайны, требующие выхода на свет?
        И понял, что не знает ответа.
        Зависимый от адреналина, журналист любил беспощадную гонку на пределе. Своей жизнью он считал не часы и дни, а то, что напишет. То, что после него останется.
        У других не хватало духу. Боялись. Отводили глаза, когда нужно было смотреть в обнажённую истину. А он этим жил. В непрекращающемся марафоне, бесконечном потоке информации, где переставал быть просто журналистом. Стал тем, кто задаёт ритм и не имеет права остановиться.
        А завтра будет новая статья. Другая фамилия. Очередной «герой», который пока не знает, что его имя уже вписано в план.
        И Арсений снова сядет за клавиатуру. Потому что в этой войне нет финала.


             Глава 17. Выборы — Часть 3. «Легитимность — смешное слово»


        День «Ч» приближался неумолимо. Оставались считанные дни, когда сотни тысяч избирателей — уставших, обманутых, потерявших надежду — потянутся к участкам. Чтобы подтвердить или опровергнуть общественное признание самой Рой и всей её власти. Реформы прячутся в программах тонкими, почти невидимыми строчками, и их никто не читает. А лозунгами, словно дешёвыми обоями, кандидаты от «партии власти» заклеивали города, стыдливо прикрывая прорехи стен: быстро, дёшево, без надежды на завтра.
        Арсений остановился у светофора. Зажмурился на секунду. В голове всплыло лицо Патриархова — не измотанное и потухшее, каким запомнилось в последние месяцы, а прежнее. Того, кого выбирали всем миром.
        Патриархов избран народом не единожды. Окружные референдумы, живые очереди у участков, люди, несшие паспорта как знамя. Его право на власть не требовало доказательств. Оно выстрадано годами, закреплено десятками тысяч голосов — выцарапано в спорах, обещаниях и надеждах.
        Светофор мигнул зелёным. Арсений не тронулся с места. Сзади засигналили. Очнулся, нажал на газ.
        Президент определил девять стратегически важных субъектов, где исчезла процедура прямых выборов. Касум-Манцыйский округ оказался в списке. Формально — чтобы сделать управление вертикально интегрированным и эффективным. Реально — чтобы никто не задавал лишних вопросов.
        В народе назвали «отменой голосования», а новоявленного Губернатора — «назначенкой». Без крика и митингов — только шёпот на кухнях, в очередях за хлебом. Протестное настроение копилось, как вода за плотиной, и никто не знал, когда прорвётся.
        Теперь Рой жизненно необходимо подтвердить свою легитимность. Не перед Москвой — там давно утвердили. Перед людьми. Перед теми самыми сотнями тысяч, что завтра придут на участки. Чтобы не просто проголосовали, а поверили.
        «Легитимность, — подумал он. — Смешное слово. Ничего не значит, если люди не верят. И значит всё, если верят».
        Ей кровь из носу требовалась показательно высокая явка. Такая, чтобы в Москве кивнули, а в округе зашептали: «Её выбрали народом».
        Общество, утомлённое обещаниями и давно переставшее в них верить, движимое инерцией и давлением работодателей, всё-таки обязано сделать свой выбор. А чисто русская черта — терпимость и надежда, заложенная в национальном коде, — тащила людей к избирательным урнам. 
        Чемязовский, проглотив потерю Мегионска, сконцентрировал все силы на Пролетарском районном центре. Там, в лесопромышленном комплексе — последнем осколке его империи, ещё теплилась жизнь. До Арсения доходили слухи: Чемязовский торгуется с Рой за право политического присутствия в округе. На каких условиях — неизвестно. Слим молчал, не обозначая проблему и не просил подключаться, что говорило громче любых слов.
        Зато Фикальев использовал любую возможность. Мелькал на мероприятиях, не сходил с газетных полос и прочно оккупировал экраны. Его политический вес рос — и аппетиты тоже. Не брезгуя ничем, он брал деньги, текшие к нему рекой. В Нижнехватовске лоббировал Клесмана на пост главы, Хрюколова — в окружную Думу, не оставляя бывшему патрону Немцу ни единого шанса.
        Арсений чувствовал: Немец уже признал поражение, не подавая никаких сигналов. Исчез из эфира, будто его и не было. Арсений несколько раз порывался набрать его номер, но откладывал телефон. Что он скажет? «Держись»? «Я рядом»? Пустые слова, они не дают ни веры в победу, ни уверенности в себе.
        Семьянин продолжал бороться. С настойчивостью и надеждой сибирского мужика, без иллюзий — потому, что не умел иначе. Встречался с Пытайло и Колодезом день через день. Спорил до хрипоты, давил, угрожал, пытался перетянуть хотя бы одного депутата. Но они шли ноздря в ноздрю. И только высокая явка могла склонить чашу весов в его пользу.
        А с ней были большие проблемы, не только в Нефтеобьске — по всему округу. Промышленная столица Нефтеград вообще никогда не славилась высоким уровнем активности избирателя, и в этот раз могла показать рекордный провал: люди не придут, окончательно растеряв веру — не в выборы, в себя. В то, что от них хоть что-то зависит.
        Протестное настроение подогревала Москва. Митинги «несогласных» на Болотной следовали один за другим. Молодой, дерзкий политик Алексей Напальный сотрясал столицу, и голос дотягивался до периферии.
        В Касум-Манцыйском округе появились ячейки и волонтёры с миссией сорвать выборы, уничтожить доверие к кандидатам от «партии власти», называя их партией «жуликов и воров». Ярлык прилипал намертво — как смола к коже.
        Молодёжь подхватила лозунги. Проводила митинги — пока немногочисленные, но с каждым разом более шумные. Арсений иногда заглядывал на такие акции, стоял в стороне, смотрел на молодые, горящие глаза и думал: «Они не знают, во что ввязываются».
        Политическая жизнь кипела как никогда. Округ напоминал котёл, готовый сорвать крышку. Все ждали развязки. А Арсений пахал на пределе — держал руку на пульсе, готовый к любому повороту. В этой игре ставка не только имя и репутация. Ставка — всё.
        Штаб Кручина гудел. Молодые неопытные волонтёры, полные азарта, разбирали агитацию, уточняли задания, спорили, где лучше стоять, а куда лучше не соваться. Арсений успевал везде: одного ободрить, другого поправить, третьего отправить переделывать.
        Команды сыпались одна за другой. Параллельно готовился к совещанию в Нефтеградовском избиркоме — через час там должны рассмотреть в том числе и его жалобы о лишении статуса кандидатов-националистов из радикальной организации «Совесть».
        Журналист не верил в случайности. Всё шло по сценарию — под контролем силовиков и с прямой подачи «Председателя».
        Тот через своих нукеров ловко использовал несколько сотен оболваненных людей, втянутых их же лидерами в самую грязную политическую борьбу, где им отвели ущербную роль торпед — запугивать агитаторов и уничтожать агитацию Кручина и других самовыдвиженцев.
        За неделю до голосования, когда чаша терпения окружного избиркома якобы переполнилась, сверху спустили команду: кандидатов от «Совести» снять. Арсений узнал почерк — сам когда-то пользовался такой же схемой. «Мавр сделал своё дело, мавр может уходить», — усмехнулся он про себя.
        Свою функцию они выполнили. Общественность видела изрезанные баннеры, изрисованные оскорблениями листовки. Это вызывало у избирателей возмущение — те, кто и так не доверял выборам, теперь злились ещё больше. Грязная борьба добивала остатки доверия.
        А на участке Кручина тем временем набирала политический капитал Ольга Лугавая. Она не ввязывалась в скандалы, не марала руки — держалась в стороне, белая и пушистая, как голубка, выпущенная в небо над полем боя. Арсений не обманывался насчёт её победы, но продолжал следовать согласованной линии. Надо довести до конца. И он вёл свою партию.
        Закончив оперативное совещание, раздал волонтёрам последние задания, накинув куртку, вышел из офиса.
        Встреча в избиркоме, ютившемся на втором этаже городской администрации, прошла быстро. Единогласно. Арсений смотрел на пустые стулья там, где должны сидеть кандидаты от «Совести». Никого. Никто не шумел и не требовал объяснений.
        «Куклы», — подумал Арсений. Националистические отморозки, кричащие так громко о мандатах, оказались реквизитом в чужом перформансе. Их зарегистрировали, чтобы вычеркнуть. Использовали, чтобы выбросить.
        Вернувшись в редакцию, погрузился в очередную статью. Стук в дверь выдернул Арсения из экзистенциального состояния. Поднялся с кресла, открыл дверь — на пороге стояли Зуборев и Шепило.
        — Проходите, — произнёс хрипло, будто только что проснулся, и, заметив у Прохоровича дымящуюся папиросу, пошёл открывать окно.
        — Арсений, через три дня выборы, — начал старый редактор, выпуская струю дыма в приоткрытую створку. — Я бы хотел, чтобы ты разрешил выкладывать данные экзит-полов на «Сановник.ру». Мне удалось договориться с руководством Центрального избиркома Касум-Манцыйска. Там пообещали делиться со мной сводками по всему округу, а ты будешь размещать у себя — вечером предварительные, и ночью окончательные. У меня, Арсений, газета — бумажный носитель, а твой экспертный канал получит дополнительную аудиторию. Помоги. Это надо мне.      
        — Прохорович, тебе, конечно, не могу отказать. Только я же не железный. Подсчёт голосов будет всю ночь — как минимум до утра, а возможно, и дольше.
        — Вот мы с Алефом и пришли. Как устанешь — посадишь его на модерацию сайта. А утром вернёшься и, если потребуется, продолжишь. Но по опыту прошлых кампаний к трём часам всё закончится.
        — Я согласен. Договорились. Может, кофе?
        — Нет, нас люди ждут.
        Зуборев с шумом выдохнул остатки табачного дыма. Серая струйка растворилась в уличном воздухе. Он затушил папиросу в пепельнице. Шепило нервно кивнул, не проронив ни слова. Оба вышли.
        Попытка вернуться в текст — в то состояние, из которого выдернули, — провалилась. Строки плыли, буквы расползались, отказываясь складываться в слова. Мысли путались, сбивались, натыкались друг на друга.
        Перебрал документы на столе — переложил, перевернул, снова сложил в стопку. Сделал глоток остывших остатков кофе. Поставил кружку, не глядя, чуть не опрокинув её. Резко хлопнул крышкой MacBook — словно тот был в чём-то виноват. Звук получился глухим, обречённым.
        Ветром дёрнуло штору. От сквозняка по телу пробежал озноб — и от того, что время остановилось, а он застрял в мгновении. Закрыл окно, прибавил звук в телевизоре — лишь бы заполнить тишину, которая вдруг стала слишком громкой. Опустился в кресло.
        Писать не получалось. Точно кто-то выключил внутри рубильник и не спешил включать обратно. Прикрыл глаза, закинул руки за голову, ощутив ту самую пустоту, которую называют творческим ступором.
        Попытался уловить состояние своего тела. Внешняя расслабленность обманчива: внутри всё скрутилось в тугой узел, напряглось, как взведённая пружина, готовая к рывку. Взгляд метнулся к часам. Меньше трёх суток до голосования. Два с половиной дня. За это время не наверстать упущенные месяцы. Горькая правда, с которой придётся смириться.
        «Отпусти», — сказал он себе. И почувствовал, как плечи чуть расслабились. Стало чуть легче. Осталось только принять: дальше от него ничего не зависит. Дальше — люди. Их выбор и ответственность, с которой им придётся жить ближайшие пять лет.
        Достав из кармана телефон, набрал номер Евы.
        — Очень проголодался, может, сходим куда-нибудь посидим?
        — Уже поздно, давай приезжай домой, я приготовила ужин, — ответила она. Пауза. — Ты как?
        — Нормально. Подустал просто.
        — Я знаю. — В её голосе не было жалости, а только твёрдая уверенность. — Приезжай. Всё остальное подождёт.
        Арсений усмехнулся. Куда ж оно денется.
        — Хорошо, — пообещал он. — Скоро буду.


                Глава 17. Выборы — Часть 4. «День «Ч»

               
        Пятницу и субботу Арсений провёл в лоне семьи, предприняв все усилия, чтобы тотально отключиться от работы. Выключил телефон, спрятал в ящик тумбочки и задвинул — прятал не гаджет, а детонатор.
        Основное оружие, безотказный MacBook, так и остался в портфеле, в прихожей, в шкафу. «Сановник.ру», беспощадный карающий меч правосудия, ждал возвращения хозяина.
        Арсений ничего не хотел знать. Просто боялся: а вдруг что-то пошло не так?
        Счастье светилось в глазах Алисы. Видеть её улыбку — вот что по;настоящему важно. Неторопливо шли по парковым аллеям, ногами вороша ковёр из жёлтых листьев — то пиная их, то подбрасывая вверх. Солнце ещё грело по-летнему, бросая длинные тени на дорожки. Ходили в кино — на мультфильм, где добро побеждало зло. Рисовали на асфальте разноцветными мелками бабочек, принцесс, единорогов. А он изобразил дом. С трубой, дымом, с окошком, за которым горел свет.
        — Это наш дом? — спросила Алиса, присев на корточки и склонив голову набок.
        — Наш, — ответил он и почувствовал, как нахлынуло внутреннее тепло.
        Бродили по торговым центрам. Ева купила себе новое платье — лёгкое, летнее, в цветочек, и изящные туфельки: от них пахло кожей и новой жизнью. Она крутанулась перед зеркалом, и он вдруг увидел в ней ту девушку, с кем когда;то впервые познакомился, — ту, что смеялась над его шутками и не боялась его молчания.
        Старался быть любящим отцом — нежно держа Алису за руку, с улыбкой реагировал на её желания полакомиться мороженым или прокатиться на карусели. Иногда приходили мысли о работе — но он отгонял их, как мух, садящихся на свежую рану.
        В субботу вечером, когда Алиса уснула, а Ева смотрела телевизор, достал телефон из тумбочки, покрутил. Но желание продлить короткое семейное счастье — не окунаться в дерьмо — пересилило. Вернул его обратно.
        Двух дней явно не хватило. Едва открыв глаза, поймал себя на мысли: выборы. День, на который отдавал всего себя без остатка последние десять месяцев. «Момент истины». Тот, что расставит всё по местам и разложит по полочкам.
        Сел на кровати, потёр лицо ладонями — резко, будто хотел стереть остатки сна вместе с тревогой. Нужно привести себя в порядок. А лучше, чем пробежка и силовые упражнения, ничто так не разгонит кровь. Ту самую, что погонит тело вперёд весь этот долгий день.
        Душ. Потом завтрак — Ева вложила в него частичку любви. Она смотрела, сидя рядом, не задавая вопросов.
        Телефон, едва включившись, запестрел бесчисленными пропущенными звонками и сообщениями. Шлифуя вал полученной информации двойной порцией кофе, Арсений пролистывал и отсеивал ненужное. Не отрываясь от гаджета, вышел и поехал в редакцию.
        Заехав на парковку, Арсений отметил, что места на ней не осталось, он не помнил такого. Приткнувшись почти на проезжей части, поднялся к себе. На лестнице его чуть не сбили — люди бежали, кричали, а из кабинета Зуборева раздавались гневные голоса.
        Заглянув в кабинет, махнул рукой, обозначая своё присутствие. В ответ получил одобрительный жест — но Зуборев не отрывался от диалога с журналистами, тряся какими-то бумагами перед их лицами.
        Зайдя к себе, по привычке запер замок, но, на секунду задумавшись, отворил обратно, а дверь приоткрыл. Сегодня он был готов впускать в своё личное пространство всех.
        Погрузившись в кресло, на автомате открыл ноутбук, зашёл на «Сановник.ру» и провалился в комментарии. Там продолжалось неистовство, люди не спят, не едят, а только пишут. Не вчитываясь в них, он пролистывал один за другим. И ловил себя на мысли: эта лавина никогда не закончится.
        В дверь кто-то заглянул — Лемнискатав не разобрал кто. Створка снова прикрылась.
        Достал телефон и набрал Немца. Никто не ответил. Набрал Семьянина — тоже услышал только гудки. Позвонил Пытайло — трубку подняли.
        — Привет, как дела? — задал дежурный вопрос.
        — Отлично, работаем. Что хотел? — раздражённо спросил Пытайло.
        — Я буду публиковать результаты экзит-полов. Можешь сказать свою последнюю социологию?
        — Сейчас, подожди, — в динамике зашуршали бумаги. — Уверенно пятнадцать мандатов, по семи — пятьдесят на пятьдесят, остальные у Семьянина.
        — Про тебя самого задавать вопросы не буду, — Пытайло громко засмеялся.
        — Как Колодез. Он же по одномандатному округу от «России Справедливой» идёт? Там у него конкурент от «партии власти». Как он?
        — Решение принимали наверху. Плюрализм мнений, и окружную Думу надо разбавить проверенной и понятной оппозицией — не этих же «навальнят» в огород пускать.
        — Понял. Ну, удачи тебе. После выборов увидимся.
        — Спасибо. — Разговор прервался.
        Набрал Автобанова — телефон отключён. Позвонил Шепило — ответил сразу.
        — Привет, ты где?
        — В Мегионске, по избирательным участкам езжу, наблюдателей расставляю.
        — Как Дайнакин?
        — Уже проголосовал.
        — У Автобанова телефон отключён. Там никаких сюрпризов?
        — Вчера вечером с ним разговаривал. Он до тебя не мог дозвониться, мне набрал. Поблагодарил и велел передать тебе поздравления с хорошо проделанной работой.
        — Ты там недалеко от Нижнехватовска. У тебя информация по Немцу есть?
        — Там всё очень плохо. Он даже тратиться на наблюдателей не стал. Мои ребята сказали, что и в Думу города из его блока пройдут максимум три человека. И то не факт.
        — Принял. Я на связи до конца. Если что — набирай, — положил трубку. 
        Дверь открылась, неспешно вошёл улыбающийся Зуборев.
        — Не закрываешься?
        — Нет, устану прыгать, — улыбнулся Арсений, вставая и протягивая руку.
        Ответив на рукопожатие, Зуборев подошёл к окну, отдернул штору и отворил створку.
        — Покурю у тебя. А то чиновники из администрации в моём кабинете штаб устроили — оккупировали и курить запрещают.
        — Кури на здоровье, — Арсений поставил пепельницу на подоконник.
        — Су-е-та, — почти по слогам произнёс Зуборев, прикуривая папиросу. — Спектакль. Власть, чтобы затащить избирателя, лотерею организовала — главный приз автомобиль. Почти на каждом участке торговые точки с огромными скидками развернули. Кто проголосовал — тут же пряник или шоколадку. А народ всё равно не идёт. Подключили тяжёлую артиллерию — нефтяников и газовиков. Те автобусами возят прямо с производства. Но вряд ли натянут до тридцати процентов.
        — Мне тоже так кажется. Фикальев заставит по округу из всех щелей вытянуть хоть по проценту. Где-нибудь на периферии будут пачками закидывать бюллетени, чтобы явку повысить. Хотя бы для Москвы, для отчёта. Слишком сильное протестное настроение. — Он указал на MacBook. — На «Сановнике» комментаторы не только не верят в честные выборы — в один голос агитируют игнорировать этот фарс.
        — Ты хорошо проредил кандидатов, — выпустив дым, отметил Зуборев.
        — Проредил, — Арсений задумался. — Прав ты, сил на всех не хватило. Да и чёрт с ними. Об одном только очень жалею: что не доработал по Хрюколову и Клесману. Чувствую, отрыгнётся. И не только мне.
        — Не принимай всё близко к сердцу. Хрюколов с Клесманом найдут своё, вот увидишь. Не сейчас, конечно. Но зная тебя, ты не оставишь им шансов.
        — Не дам, — хищно улыбнулся он, — нет ничего хуже незаконченных дел. Жаль только время, которое эти негодяи будут писать для нас законы и руководить городами. Не тебе мне говорить — власть развращает. А большая власть развращает многократно. Как бы не было поздно.
        — Москва не даст. Там ребята не пальцем деланы — не позволят забаловать.
        — Вот я о том же. А если там ещё страшнее сидят? Те, для кого чем хуже — тем лучше? И именно в этом мои главные сомнения. Я рад ошибаться. И готов признать, что власть — от бога, и мы заслуживаем ту, что имеем. Но, вычищая злодеев, я вижу: даже пару процентов мне не удалось вытащить наружу. И это меня печалит.
        — Не грузись. Мы здесь, на местах, делаем что можем. А история рассудит.
        Зуборев затушил окурок, похлопал Арсения по плечу и вышел, оставив дверь приоткрытой. 
        Прибавив звук телевизора и налив кружку кофе, Арсений вновь опустился в кресло. Глянул на экран ноутбука, где комментарии сыпались и сыпались — как автоматная очередь. Не хотелось их читать. Набрал номер Кручина.
        — Привет, как дела, ты где?
        — Недавно проголосовал, сейчас в избиркоме, жалобу пишу.
        — Что случилось?
        — Нацики из «Совести» успокоиться не могут. Мой наблюдатель заметил, как один ублюдок пачку бюллетеней вбросил. Я Луговой звоню, говорю: что твои уроды творят? А она только смеётся. Вот сейчас здесь. И не один я — другие кандидаты тоже с таким же столкнулись. Видать, власть чего-то боится, раз честно выиграть не может.
        — Там закончишь — подъезжай ко мне. Я в редакции.
        — Через час буду.
        Кручин пришёл раньше, чем обещал. Влетел в кабинет, бросил куртку на диван и, не говоря ни слова, запустил кофемашину. Вид у него был — хоть в поликлинику не показывай: волосы торчали во все стороны, руки тряслись, дёргался как под напряжением, и то и дело выкрикивал мат.
        «Вошёл в роль», — подумал Арсений. В начале предвыборной гонки, кроме желания попасть во власть, не было ничего. А сейчас — прямо тигр. Арсений знал: шансов маловато, и на берегу предупреждал. Но, видать, парень в себя поверил.
        — Кто тебя так взбодрил?
        — Да, — махнул он рукой и бухнулся на диван, чуть не расплескав кофе. — В пятницу «Председатель» собрал нас всех, самовыдвиженцев. Кому-то хвосты накрутил, одного вообще выгнал, меня, кстати, похвалил и сказал, что возлагает на меня большие надежды.
        «Председатель» далеко не глуп, и если из всех соискателей отметил Кручина, значит, у него положение вообще плохо», — подумал Арсений.
        — Ты заикнулся про «Председателя». Как он, кстати?
        — После того как предъявили обвинение Попину и он ушёл в отставку, менты тёрлись вокруг него, но, видать, сверху надавили, и отстали. Но мне кажется, тот на хорошем крючке, и крепко держат за яйца.
        — Обещанные деньги хоть выплатил на кампанию?
        — Нет, уже свои трачу.
        — Ты погорячился. Мы же с тобой разговаривали, что предвыборная кампания — игра. Работа на узнаваемость и расширение клиентской базы.
        — «Председатель» срезы социологов показывал — у нас с Луговой фифти-фифти, — перебил Кручин.
        — Володя, где работает административный ресурс, там социологии нет. Они вбросят столько, сколько потребуется. Но главное — не кто и как голосует, а как считают. Говорю тебе, чтобы ты успокоился и выдохнул. Я тоже где-то внутри надеюсь. Но я реалист. И давно в сказки не верю.
        — Да понимаю я, — он резко допил кофе и поставил кружку на стол.   — Вижу, как «Председатель» ведёт себя в последнее время. Он уже не тот.
        — Больше тебе скажу, — прервал Арсений, — новая власть его обязательно выдавит. И если сейчас он этого не поймёт, завтра с хрустом раздавят то, что сейчас крепко держат в руках. Я вижу, как в округе всех зачищают, а своих людей расставляют. И поверь мне — делиться не хотят. Заберут всё, и особенно политическое влияние.
        — Ну ладно, я побежал. Осману, если увидишь, привет передавай. — Надел куртку и вышел. 


                Глава 17. Выборы — Часть 4. «День «Ч» продолжение…


        Арсений отодвинул штору и глянул в окно — кровавое солнце нехотя уходило. Немец и Семьянин не перезвонили. Их молчание давило сильнее, чем любые плохие новости.
        Листал местную ленту новостей, заходил на сайт избиркома — скоро должны появиться первые результаты экзит-поллов. Там, за сухими цифрами, начинали проступать контуры новой реальности.
        Дверь приоткрылась. В кабинет зашла знакомая журналистка.
        — Анатолий Прохорович просит вас спуститься к нему.
        — Сейчас зайду.
        Выйдя в коридор, издалека услышал знакомый прокуренный голос Зуборева — тот кого-то поздравлял, кого-то перебивал, громко смеялся. Когда Арсений вошёл в кабинет, стол был уставлен бутылками и закусками. Рядом, плотно придвинувшись, сидели несколько человек — знакомые лица журналистов, пара чиновников, кто-то из типографии.
        — Присоединяйся, Арсений Васильевич! — Зуборев смотрел с тем самым знакомым блеском в глазах.
        — Не рано ещё праздновать? — Арсений подвинул стул, присел рядом.
        — Ознакомься сначала. — Зуборев протянул листки. — Результаты. Все наши прошли.
        Раздалось первое «ура!», кто-то хлопнул пробкой, зашипело шампанское. Арсению передали наполненный бокал. Он чокнулся, пригубил — пить не хотелось, да и за рулём, но отказываться и привлекать внимание было нельзя. Закусил бутербродом с икрой и углубился в документы.
        Цифры плыли перед глазами, но быстро ухватил главное.
        Шакалов побеждал на пост главы Нефтеграда с большим перевесом. Предсказуемо и закономерно. Временная фигура, спущенная сверху перед самыми выборами, — конкуренты не успели сгруппироваться.
        Склепов, зять Червяка — бывшего зама Попина, члена «Банного клуба», матёрого казнокрада, — уверенно лидировал. Отрыв неприлично большой. Арсений ощутил это как укол. Система перемалывала старых, но с тем же аппетитом запускала молодых.
        Кручин проигрывал. С маленьким перевесом — так мало, что если бы не вбросы, не адмресурс… Арсений мысленно оборвал себя. «Чуть-чуть не дотянул», — успокоил себя. Но внутри засела заноза. Обидно до боли.
        Отложил листы, посмотрел на Зуборева.
        — Состав Думы Нефтеграда сменился почти наполовину, — сказал и не скрыл улыбки.
        Зуборев кивнул, поднял бокал:
        — За это и пьём.
        Арсений поднял бокал и поддержал необходимый ритуал, пригубил, вернув его на стол. Взял пластиковую тарелку, наложил себе закусок и встал. Сделал паузу. Посмотрел на ликующий кабинет.
        —  Пойду я, Анатолий Прохорович, — приподнял бумаги, словно проверяя вес. — Это только Нефтеград? Заберу, если ты не против. Надо срочно выкладывать на «Сановник», пока конкуренты не очухались.
        — Забирай, ты как всегда на острие, — ответил Зуборев. Глаза ещё сильнее блестели, лицо раскраснелось, — Шепило мне звонил, скоро выезжает из Мегионска. У него всё в порядке. Так что, как договаривались, он тебя сменит, если что.
        Арсений кивнул. Сказал коротко, не оборачиваясь, оставляя за спиной смех и чей-то радостный возглас.
        — Я у себя.
        Вернувшись, доел холодные угощения с чужого праздника — безвкусные, ненужные, как и сам этот день. Открыл почту.
        Там лежали предварительные оценки итогов голосования. Пальцы сами, без команды, ткнули в Нефтеобьск.
        Цифры били наотмашь: двадцать с лишним мандатов у блока Пытайло.
        Арсений резко встал и заходил по кабинету.
        «Эпохе Семьянина пришёл конец», — прошептал в пустоту. В груди заныло — не от жалости, от понимания: старая гвардия проиграла — не только выборы, своё влияние и власть. Всё, что строилось десятилетиями, рухнуло за один вечер.
        Вернулся к ноутбуку, но не сел, открыл другую сводку — Нижнехватовск.
        Люди Немца, как и он сам, потерпели сокрушительное поражение — такое, что иначе, чем унижением, не назвать. Хрюколов и Клесман победили безоговорочно. Без вариантов.
        Арсений закрыл вкладку, будто захлопнул крышку гроба.
        Открыл новый файл. Белый лист смотрел на него — чистый, девственный. И он стал с остервенением осквернять его.
        «Шатана Рой легитимна. Точка.» — слишком коротко. Ударяет, но не объясняет. Удалил.
        «Легитимность любой ценой: предварительные итоги голосования в КМАО» — не то. Официально, сухо, как отчёт для начальства. Стёр.
        «Шатана Рой: Москва поставила — народ поддержал» — задумался. В формулировке, что-то циничное, почти издевательское. Но правдивое. Слишком правдивое.
        Пальцы зависли над клавиатурой. Курсор насмешливо подмигивал.
        «А может, не надо заголовка? — подумал он. — Может, просто цифры? Они скажут больше, чем любые слова».
        — Нет, — сказал он вслух. — Так не работает.
        И начал лить яд на непорочный лист.
        Пальцы били по клавишам, выплескивая злость и разочарование — всё, что копилось внутри последние месяцы. Не подбирая слов и не выстраивая предложения. Фраза за фразой, абзац за абзацем.
        Несколько раз в дверь заглядывали — знакомые журналисты, кто-то из типографии. Арсений даже не поднял головы. Он был в другом мире — там, где рождалась его правда.
        Очнулся только когда поставил финальную точку.
        Палец замер на секунду. Посмотрел на экран — текст сливался. Не стал перечитывать и править. Знал: если вернётся к началу, начнёт выдирать эмоции, смягчать формулировки, искать оправдания. А сегодня оправданий нет.
        Нажал «Опубликовать».
        Статья растворилась в информационном море. Грязная, злая, неотёсанная. Но честная — создавая в нём резонанс, что через час превратится в цунами.
        Теперь она жила своей жизнью. А он остался здесь — с медленно нарастающей эйфорией от того, что сделал всё, что мог.
        Арсений откинул спинку кресла в горизонтальное положение, отъехал от стола, забросил ноги на край. Закрыл глаза. Потёр виски — устало, почти механически.
        В груди разрасталась странная пустота. Не боль, не горечь — именно опустошение. Словно выплавил из себя, что копилось месяцами, и теперь внутри зияла дыра. Но она вдруг начала наполняться чем-то другим. Творческим экстазом. Тем самым, который приходит только тогда, когда работа окончательно закончена. Когда уже нечего добавить, убрать или исправить.
        В дверь постучали.
        Арсений вздрогнул, выныривая из тягучего забвения, куда провалился, сам не заметив как. За окном уже была ночь — глубокая, беззвёздная, словно кто;то накрыл город чёрным колпаком.
        Неохотно поднялся — всем телом сопротивляясь движению. Ноги казались чужими, налитыми свинцом. Прошёл к двери и приоткрыл её, но вспомнил, что не запирал.
        Никого. Тусклый свет лампы выхватывал из темноты кусок коридора.
        — Вот и началось, — раздался за спиной знакомый, низкий голос. В нос ударил запах озона — резкий, холодный, как дыхание грозы.
        Арсений резко обернулся.
        Шаман сидел в его кресле, развалившись, закинув ногу на ногу. Улыбался — недобро, с прищуром.
        — Что началось? — севшим охрипшим голосом спросил Арсений.
        — Череда событий. — Шаман медленно поднял руку, провёл ею в воздухе, рисуя невидимую линию. — Ты запустил маховик своей судьбы. Публикация.
        Наклонился вперёд и пальцем указал на монитор, где висела страница «Сановника» с последним материалом. В тусклом свете лампы его глаза блеснули, как два уголька.
        — Ты думал, что просто написал статью? Нет. Ты сдвинул тектонический пласт. Под ним — то, что не должно выйти наружу. И теперь эта глыба покатится, сметая всё на своём пути.
        — Ты меня пугаешь? — Арсений шагнул к столу, опёрся о край, чувствуя, как пальцы впиваются в дерево.
        — Предупреждаю.
        — Или намекаешь на что-то?
        — Ты своими руками разбудил страшных зверей, о существовании которых даже не догадывался. — Шаман усмехнулся. — Думаешь, задел только Рой?
        Шаман подался вперёд, и в голосе прозвучал мистический ужас.
        — Её увидели те, кто не должен был видеть. Очень влиятельные люди напряглись. Сильно. Настолько, что сейчас опасность нависла не только над тобой.
        — Немцем, Семьянином?
        — Они уже с горечью сожалеют, что знакомы с тобой. И скоро отпрыгнут. Как только к ним придут — откажутся от тебя, сделают вид, что не знакомы. А вот ты… — Шаман покачал головой, — ты вряд ли выплывешь спрыгнув с этой скалы.
        — Почему?
        — Потому что люди — на самом, самом верху, — Шаман медленно поднял руку и указал пальцем в потолок. — Ты даже представить не можешь, насколько высоко. Их страх сейчас сильнее разума. И они сделают всё, чтобы уничтожить не только «Сановник.ру», но и всех, кто с ним связан. Тебя. Немца. Семьянина. Любого, кто имел к этому отношение.
        Арсений сжал челюсть. Пальцы побелели, впившись в край стола.
        — И что мне теперь делать?
        — Ничего, — Шаман встал, медленно, не спеша. Прошёл мимо Арсения, остановился в шаге, заглянул в глаза — долгим, жутким взглядом. — Ты ничего не можешь изменить. Осталось только ждать. И надеяться, что ты фартовый. Что удача не отвернётся от тебя.
        Он оскалился и направился к двери. На пороге задержался на секунду, не оборачиваясь.
        — Береги себя, Арсений. И тех, кто с тобой рядом.
        Глухих шагов не было слышно — только удаляющееся, как биение сердца, эхо, и каждый удар отдавался в висках.
        Арсений вышел следом.
        Коридор был пуст. Только темнота и запах озона, начинавший выветриваться и растворяться в воздухе кабинета.
        Никого. Только чувство, что с этой ночи всё изменилось. Навсегда.

                КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ