Общество обломков

ВНИМАНИЕ! Данный рассказ является художественным произведением, предназначенным для читателей 18+. Все персонажи, события и организации не имеют отношения к реальности. В тексте присутствуют сцены насилия, телесного ужаса и психологического давления, которые могут быть неприятны для некоторых читателей. Автор не поддерживает и не оправдывает подобные действия.

От автора: В этом рассказе я хотел показать, как опасно искажённое восприятие прошлого. Символы, потерявшие свой подлинный смысл, становятся орудиями страха и культа. Без знания истории невозможно построить будущее, а без понимания сути даже самые привычные вещи могут превратиться в жуткие иконы. Для меня эта история не просто хоррор, а предупреждение: забвение прошлого ведёт к искажённому будущему.

Боль в глазах была настолько резкой, что показалась ударом молота с глухим эхом внутри черепной коробки. Я приоткрыл их, не столько из желания видеть, сколько из необходимости уйти от боли, что давила изнутри. Мир вспыхнул белым: острые, почти режущие лучи солнца пробили веки и вонзились в воспалённую плоть моего разума, будто хотели добить то, что осталось от меня после ночного кошмара.

Соль впиталась в кожу, стягивая её. Песок, влажный и липкий, словно живой, прилипал к щеке и щекотал, раздражая. Особенно на левой стороне лица. Каждая крупица казалась наждачной бумагой, намеренно терзающей мой кожный покров. Я попытался пошевелиться, но мышцы откликнулись судорогой, будто тело забыло, как ему быть собой.

— Здесь ещё один, босс! — донёсся голос, высокий, звонкий, неуверенно дрожащий в конце фразы, как у подростка, сорвавшегося на крик. Он хлестнул по моему уму, как камень, упавший в затхлую воду: круги пошли по сознанию. Где это «здесь»? И кто такие «они»? Я попытался вспомнить.

Картинка сложилась обрывками: палуба круизного лайнера, танцующие тела в разноцветных огнях, море алкоголя, смех девушек, неоновый глянец на их губах А потом резкий ветер, кричащие люди, свистящие волны, гул сирен, паника и тьма, словно в одно мгновение океан схлопнул реальность, и всё исчезло. Последним, что я помнил, была волна, поднимающаяся надо мной, и ощущение, как будто меня выдернули из собственной жизни за шкирку. Видимо, не до конца выдернули.

— Переверни его, отрок, — раздался второй голос, более грубый, с низкими частотами, но в нём чувствовалась странная, почти театральная манерность. Этот голос был как будто нарочно грубее, будто его владелец хотел казаться старше, серьёзнее, как подросток, натягивающий на себя пиджак отца и пытающийся купить пачку сигарет в ларьке, уверенным голосом заявляя: «Мне восемнадцать».

Меня взяли под руки. Пальцы были худыми, слабыми, но ловкими, как у пианиста или карманника. Тело поворачивалось медленно, и когда спина коснулась песка, он будто ожил, вонзаясь в неё миллионами крошечных иголок. Я вздрогнул. Не от боли, а от унижения: лежать вот так, как рыба, выброшенная на берег, слушать чужие голоса, быть безвольным телом под чужими руками.

— Боги-айфоны, это взрослый! — воскликнул первый голос, теперь с интонацией не просто удивления, а почти ужаса, словно я был редким, давно вымершим видом.

Что значит «взрослый»? Мне всего двадцать девять. Да, я не просыхал, да, порой засыпал в клубах и просыпался в незнакомых квартирах, но я точно не динозавр. Или уже?

— Посмотри на его грудь и лицо, везде волосы, — прозвучал второй голос, с нажимом на слове «волосы», как на чём-то отвратительном или невозможном.

Я попытался что-то сказать, хоть звук, хоть стон. Выдавить хоть что-то, чтобы доказать, что я не труп и не экспонат. Горло выжгло сухостью, но я прохрипел, достаточно, чтобы они услышали.

— Он живой и волосатый! — слова прозвучали как откровение. Затем, почти шёпотом, с той особой интонацией, с какой юные фанатики выносят пророчество: — Везите его в мегаполис Великий Пауэрбанк, это ли наше спасение?

Меня схватили. За ноги и за руки, небрежно, как мешок с чем-то тяжёлым и неожиданным. Волочили по земле. Спина скреблась об острые камни и колючие зёрна песка. Каждый метр был как сотня, и я чувствовал, как одежда рвётся, как кожа царапается, как остатки гордости утекают в землю.

Я открыл глаза. Хотел увидеть лица этих странных спасителей или похитителей? Первым в поле зрения появился «босс». Его лицо меня поразило: не просто юное, карикатурно юное, с плохо скрытым пафосом. Сначала я решил, что он бородат. Но потом, между бросками на землю и подниманиями вверх, я понял — это не борода. Это была густая, нарочитая чёрная мазня, проведённая углём или чем-то вроде него, как в детских играх, когда ты делаешь себе «бороду старца», чтобы казаться мудрее.

И это была не единственная странность. В правой руке он держал посох. Он опирался на него с преувеличенным достоинством, как монах, как странник из сказки, как тот, кто знает дорогу или хочет, чтобы в это верили. Но сам посох — это был не просто деревянный сук. Вокруг него, витками, были примотаны смартфоны. Старые, новые, разбитые, цветные, серые, с трещинами на экранах и облезлыми логотипами. Они сверкали, поблёскивая на солнце, как чешуя неведомой рыбы. Посох был тотемом. Символом? Реликвией? Или он был всего лишь предметом абсурда, возведённым в культ, как мусор, ставший иконой нового века?

Мир качался. Я чувствовал, как подо мной трясётся земля, или, может быть, это я сам вибрировал от шока. Но одно было ясно, я уже не на лайнере. И это место, где дети носят посохи из телефонов и боятся волос на груди — это не мой мир.

— Вы проснулись! Добро пожаловать в мегаполис, волосатый взрослый, — с энтузиазмом воскликнул «босс», наклонившись ко мне настолько близко, что я едва не отпрянул. Его голос был высоковат, звонкий и немного скомканный от волнения, как у подростка, впервые получившего право командовать.

Я попытался сесть, но движение оказалось слишком резким. Темнота вспыхнула в глазах звёздами боли, и на короткий миг всё вокруг растворилось в мерцании. Я зажмурился, а потом медленно открыл глаза, борясь с тошнотой и головной болью, всё ещё пульсирующей под черепом. Постепенно ко мне вернулась ясность, и я смог разглядеть, где нахожусь.

Передо мной раскинулась странная, почти сказочная панорама. Тропический лес, как будто нарисованный детской рукой, обрамлял пространство, в котором среди деревьев и лиан пряталась деревушка? Нет, скорее, хаотичная россыпь шалашей, хижин, конструкций из веток, пластиковых бутылок и обломков металла. Ветки, доски, рекламные щиты. Всё это служило стенами и крышами. Здесь не было ничего стандартного, но всё было обжито.

— Вы попали сюда после крушения тусовочного корабля, но тут более удивительно другое! — Продолжил «босс», театрально разведя руками. — Вы взрослый и волосатый!

В его голосе звучал не просто восторг — это была искренняя, почти религиозная вера в то, что моё появление имеет особое значение. И тут, прежде чем я успел понять, что происходит, он резко схватил меня за руку и поцеловал её. Не просто вежливо, а с каким-то трепетом, будто прикоснулся к святыне.

— Что здесь происходит?.. — прошептал я, ощущая, как пересохшее горло царапает каждый звук. Я не мог говорить громко, но мне хотелось кричать. Всё было настолько странным, что казалось сном на грани бреда. — Кто вы такие?..

— Мы дети острова былого! — с гордостью и торжественностью провозгласил «босс» и тут же воздел руки к небу, издав протяжный, гортанный вой. — Здесь остатки цивилизации, которые мы вспомнили из воспоминаний и записей, что попали сюда!

Он произнёс это, будто передо мной стояла трибуна и тысячи слушателей внемлют каждому его слову. Глаза у него блестели, голос дрожал от вдохновения, и я понял: он верит в каждую свою фразу. Это было не представление — это была его реальность.

— Вот там у нас бухгалтерия. Пойдёмте, покажу! — продолжил он, едва отдышавшись, и потянул меня за собой.

Я подчинился, всё ещё пытаясь осмыслить происходящее. Вокруг меня сновали подростки и дети, от силы десяти-пятнадцати лет, в лохмотьях и украшениях из мусора и артефактов старого мира. Их лица были разрисованы, их движения серьёзны и уверенны, будто они давно приняли на себя роли, которые больше не играли, они в них жили.

На первый взгляд они казались обычными детьми, заигравшимися в странную игру, где разрушенный мир стал песочницей. Но приглядевшись внимательнее, я начал замечать детали, от которых по спине пробежал холодок. У одной девочки, не старше двенадцати, на шее висел амулет в форме старого айфона, привязанного к верёвке, продетой сквозь отверстие от выбитой фронтальной камеры. Он был отполирован до блеска, как драгоценность. У другого мальчика на запястье браслет, собранный из обрывков валюты, аккуратно сшитых и натянутых на нитки. Это был их способ запомнить, что такое деньги.

Но никто не выделялся так сильно, как «босс». Его тёмные, почти церемониальные одеяния были чистыми, даже выглаженными. Он явно отличался от остальных. Посох с привязанными к нему телефонами, словно шаманский жезл нового века, придавал ему величие. А густо нарисованная «борода» из угля, притворство взрослости, почти до боли наивное, лишь подчёркивала трагизм этой игры в мир.

Но под всем этим у него была та же дырявая футболка и старые джинсы. Он был таким же ребёнком, просто надел корону из иллюзий.

Он неожиданно крепко схватил меня за локоть и повёл в сторону чего-то, что, как я понял, он считал офисом. Это был самодельный письменный стол, собранный из камней и досок. На его поверхности выложенные пальмовые листья со строками непонятных записей, рядом счёты, сделанные из нанизанных на нитку камешков. Я вгляделся: каждый камушек был аккуратно промаркирован краской, словно они пытались вести учёт по системе, знакомой им лишь по остаточным знаниям.

— Здесь мы делаем каждый день пересчёт населения и еды из супермаркета, — сказал «босс» с важным видом, кивнув в сторону долины.

Я повернул голову. Вниз по склону, в обрамлении буйной зелени и лиан, тянулась долина, над которой колыхались пальмовые кроны. И среди них я заметил деревянные конструкции, хаотично расставленные и украшенные старыми вывесками, пакетами и обёртками — это был их «супермаркет».

Но больше всего меня поразило отсутствие кого-либо старше пятнадцати. Вокруг не было взрослых. Ни одного. Только дети. Дети, выжившие. Дети, которые построили себе культ из осколков погибшего мира.

Вскоре меня привели к длинной лавке из бамбука и корней деревьев. Я опустился на неё, чувствуя, как меня ещё качает: от усталости, от жары, от всего пережитого. Остальные расселись полукругом, не спуская с меня глаз. Они ждали. Чего именно я пока не знал.

— Давным-давно, примерно год назад, мы попали сюда, а взрослые погибли, и мы остались одни, — голос вождя звучал с той странной интонацией, которую дети перенимают от взрослых, пытаясь звучать серьёзно, но не зная, что на самом деле значит быть серьёзным. Его глаза были полны какого-то искреннего света, но этот свет, казалось, бил от фонаря, у которого давно сели батарейки. Я сидел среди них, окружённый кругом лиц, смотрящих с благоговейным вниманием. Лиц с мягкими чертами, в которых ещё не застыло понимание боли и предательства, но уже блуждала тень недетского одиночества.

Мне было всё равно. История их, как бы пафосно и трагично она ни звучала, отскакивала от моего сознания, как дождевые капли от раскалённого асфальта. Внутри всё пульсировало от нехватки воды и пищи, желудок болезненно сжимался, и перед глазами то вспыхивали, то гасли пятна. Мне было не до экскурсии. Меня мутило, болело всё тело, хотелось упасть ничком и раствориться в мягкой, тропической почве, спрятаться от солнца и этих странных глаз.

— И мы знали одно, — продолжал мальчик с посохом, не замечая моего состояния, — там, где цивилизация, там и спасение. Поэтому мы создали её здесь!

Он говорил с таким вдохновением, будто речь шла не о костылях, на которых держался их крошечный, едва живой мирок, а о великом возрождении человечества. Но чем больше он говорил, тем нелепее становилось это всё. Что за бред? Это всё не могло быть правдой. Умом я понимал, что, скорее всего, стал жертвой какого-то жестокого реалити-шоу, в которое попал случайно. Они проверяют реакцию взрослых на острове с якобы потерянными детьми, или снимают кино, или тестируют психику на выносливость.

— Время шло, и мы поняли, что надо молиться богам, — он торжественно поднял взгляд в небо, где через листву пробивался слабый свет, и его глаза сверкнули: не то от солнца, не то от внутреннего пыла. — Но кто такой Бог? Это то, что рядом. То, что помогает тебе!

Он произносил это с пафосом священника. Я едва слышал. Всё плыло, воздух сгущался, как сироп, и сквозь вязкое мерцание до меня долетали слова:

— Так и появились Бог-айфон, Бог-пауэрбанк и Бог-интернет!

Мир начал вращаться, как в замедленном калейдоскопе. Зелень деревьев, детские лица, чёрные пятна, угольная борода на гладкой щеке вождя. Всё сливалось. Я медленно накренился набок, земля приняла меня мягко, как заботливая мать, а может, как могила.

А потом тишина. Тишина, пахнущая листьями, потом, жаром и пеплом.



Когда сознание вернулось, я лежал на грубо сколоченной кровати из бамбука и досок. Всё тело ныло, но уже не так отчаянно. Возле меня сидел он, «вождь» с нарисованной бородой, с посохом, на котором всё так же поблёскивали мёртвые экраны телефонов. Он смотрел в сторону, будто не решаясь встретиться со мной взглядом.

— Прости меня, волосатый взрослый — его голос был тише, будто он боялся разбудить кого-то или что-то, что спит рядом, но готово проснуться. — Вы тогда только проснулись, а я сразу начал вам всё показывать. Как это неправильно с моей стороны

Он наклонился ко мне, поднёс кокосовую чашу к моим губам. Его рука была тёплая, почти нежная, когда он придерживал мою голову. Влага была прохладной, почти сладкой, и с каждым глотком я ощущал, как медленно возвращаюсь: к телу, к разуму, к страху.

— Вам лучше? — спросил он, и в этот момент я понял, что не могу пошевелиться. Пальцы не слушались. Руки и ноги были связаны, и даже дыхание стало осторожным.

— Что происходит? — прошептал я, хрипло, с трудом, но в его взгляде не было удивления.

— Понимаете — он начал говорить мягко, почти ласково, как говорят взрослые, когда объясняют ребёнку, что умирает его любимая собака. — Вы не первый взрослый, которого я вижу на этом острове. Но вы первый, кого увидели мои люди. Они ничего не знают. Им нужно верить. Им нужно есть

Он полез в карман своих шорт. Я заметил, как ткань в том месте почти истлела, свисала лоскутами. Его пальцы, тонкие и обветренные, нащупали там что-то.

— Здесь нет животных. Ни одного. Птицы не садятся на деревья. Рыба в море дохлая. Мы поняли, что нас оставили. Мы поняли, что одни. А дети дети хотят есть.

Он вытащил нож. Маленький, ржавый, но от этого не менее настоящий.

— Простите. Простите меня, — он задыхался от собственных слов, — они думают, что боги приносят нам мясо. Но это не так. Это я. Это я приношу. Ваша беда в том, что вы выжили. Остальные остальные приплывали уже мёртвыми.

Он быстро, но неуверенно засунул в мой рот тряпку, прежде чем я успел закричать. Тряпка пахла потом и пеплом. Он посмотрел на меня снизу вверх, будто искал в моих глазах прощение, оправдание или хотя бы страх, который подтвердит ему, что он всё делает правильно.

— Наше общество останется таким навсегда. Вам этого не изменить — прошептал он, и вдруг, с каким-то детским изумлением, добавил: — Очень интересно

Я смотрел на него полными ужаса глазами, но он, кажется, даже не видел их. Только в какой-то момент, словно опомнившись, он склонил голову набок и тихо добавил:

— Никогда ещё не разговаривал с едой.