Смирись, отчайся и молчи

Артём проснулся за пять минут до будильника и несколько секунд лежал неподвижно, глядя в потолок.
Это было одно из тех пробуждений, когда тело уже понимает, что нужно вставать, а сознание ещё пытается торговаться. За окном стоял серый апрельский свет - мутная городская взвесь, от которой стены в комнате казались плоскими, как в старой больнице. В батарее что-то щёлкало. За стеной у соседей сверху катился по полу маленький твёрдый предмет - может быть, детская машинка, может быть, крышка от кастрюли, может быть, просто звук, который старые дома издают сами, чтобы напомнить жильцам: они здесь не одни.
Будильник на тумбочке сперва завибрировал, затем загудел, наконец завыл мелодию "А ну-ка песню нам пропой, весёлый ветер!" Артём с нарастающим раздражением дослушал мелодию до конца, но благодаря этому окончательно проснулся, и только выключил надоедливый аппарат.
На телефоне было 7:25. Два пропущенных сообщения в рабочем чате, одно рекламное уведомление, погода плюс семь с северо-восточным ветром. Он открыл чат, увидел короткое сообщение от начальника: «Артём, сегодня не забудь по отчёту до 11:00», - и сразу почувствовал раздражение. То самое раздражение, с которого начинается большинство будних дней у человека, которому тридцать два, который снимает однокомнатную квартиру на окраине, ездит в офис через две пересадки и давно перестал верить, что жизнь должна быть устроена интереснее.
Он работал инженером в небольшой фирме, которая обслуживала системы видеонаблюдения, домофоны и сетевое оборудование в торговых помещениях. Работа была не плохая, но липкая: заявки, отчёты, звонки, недовольные клиенты, начальник, который сам плохо формулировал задачи, но требовал точного исполнения. Артём считал себя человеком рациональным и в целом спокойным. В конфликты он не лез, мистику не уважал, к религии относился как к культурному пережитку, а к соседским разговорам - как к белому шуму.
Дом, в котором он жил, был обычной девятиэтажкой, построенной в конце восьмидесятых. В подъезде пахло пылью, старой краской и иногда канализацией. Лифт работал через раз. На первом этаже постоянно перегорала лампочка. Между пятым и шестым этажом кто-то много лет назад нарисовал маркером неприличную рожу, которую потом закрасили, но она всё равно проступала на стене мутным серым пятном. У жильцов был домовой чат, где спорили о парковке, собаках, уборщице, отоплении и «подозрительных лицах», под которыми чаще всего подразумевались курьеры.
Артём жил на восьмом.
Он умылся, почистил зубы, поставил кофеварку, пока вода нагревалась, открыл ноутбук и проверил файл отчёта. Вчера вечером он успел почти всё, но пара таблиц осталась сырой. Ничего критичного. В офисе добьёт. Проглотив кружку горячего и дешёвого кофе, он быстро надел рубашку, свитер, джинсы, засунул ноутбук в рюкзак, проверил ключи, кошелёк, пропуск - всё было на месте. Перед выходом он взглянул в зеркало у двери. Лицо было сонное, но приличное. Щетину можно было оставить до вечера. Он накинул куртку, выключил свет, закрыл квартиру на два оборота и вышел на площадку.
И остановился.
На стене напротив лифта была дверь.
Маленькая. Низкая. Неизвестно откуда взявшаяся.
Она находилась там, где раньше была просто облупленная панель стены между лифтовой шахтой и пожарным шкафом. Артём точно это знал. Он жил здесь третий год и выходил на эту площадку каждый день. Там не было двери. Там была бетонная стена, покрашенная в грязно-зелёный цвет, с вертикальной трещиной у самого угла. Теперь в этой стене находилась деревянная дверь высотой примерно по пояс взрослому человеку, покрашенная облупившейся краской какого-то невнятного серо-буро-малинового цвета с сизым отливом. Внизу вместо порога виднелась щель, из которой тянуло холодом.
Дверь выглядела старой, во всём доме Артём не мог припомнить ничего подобного. Старые советские двери, сохранившиеся с момента строительства у некоторых жильцов, не выглядели такими древними.
Артём несколько секунд смотрел на неё без мысли. Потом машинально оглянулся на свою квартирную дверь, на лифт, на пожарный шкаф, на потолочную лампу. Всё остальное было на месте. Только эта низкая дверь нарушала геометрию площадки так уверенно, что ему стало неловко за собственное удивление. Как будто это он забыл очевидную деталь, а не стена изменилась за ночь.
На двери что-то было нацарапано.
Нажав вызов лифта, он подошёл ближе, нагнулся и прочитал:
«Смирись, отчайся и молчи,
Молись лишь Гоблинам в ночи!»
Буквы были неровные, глубокие, будто их выводили не ножом, а гвоздём или острым камнем. В некоторых бороздах застряла тёмная пыль. Слово «Гоблинам» было написано с большой буквы.
- Хрень какая-то, - подумал вслух Артём.
Сперва он предположил, что это чья-то шутка. В доме хватало подростков, странных жильцов, ремонтников, которым нечем заняться, и взрослых людей с очень своеобразным чувством юмора. Возможно, это был декоративный люк. Возможно, кто-то из управляющей компании вскрыл старую нишу, а местные дети уже успели расписать. Но за ночь? Без шума? Без объявлений в чате? И почему он не видел даже следов ремонта?
Лифт ещё ехал, поэтому Артём достал телефон и сфотографировал дверь. Но на экране получилась обычная стена.
Он нахмурился, приблизил снимок пальцами. Там была та же зелёная краска, та же вертикальная трещина, пожарный шкаф слева, лифт справа. Двери не было.
Он поднял глаза - дверь стояла перед ним.
Артём сделал второй снимок. Потом третий. На втором изображении вышло смазанное прямоугольное пятно, похожее на тень от грязной тряпки. На третьем опять была стена. Он включил видео, навёл камеру. На экране в реальном времени дверь исчезла. Когда он смотрел мимо телефона - была. Когда через экран - не было.
Лифт звякнул. Артём дёрнулся. Двери лифта открылись, и Артём отправился на работу.
К обеду он почти убедил себя, что видел технический люк, который раньше не замечал. Фотография не получилась из-за освещения, телефон старый, камера глючит. Надпись, конечно, дебильная, но в подъездах и не такое пишут. «Молись лишь Гоблинам в ночи» - просто чья-то криповая фигня. Подростки. Или наркоманы. Или одинокий дизайнер с плохим вкусом.
Вечером, когда он вернулся домой, двери не было.
На стене напротив лифта снова была обычная зелёная краска. Вертикальная трещина. Старое пятно. Никакой двери, никаких надписей - пустое ровное место.
Артём стоял с ключами в руке и чувствовал не облегчение, а раздражение. Исчезновение двери почему-то не отменяло утреннее впечатление, а делало его хуже. Если это был люк, куда он делся? Если шутка - как её убрали? Если померещилось - почему так отчётливо? Он провёл ладонью по стене. Краска была холодная и шершавая. В том месте, где утром была щель под дверью, бетон чуть отдавал сыростью.
Он вошёл в квартиру, включил свет, поставил чайник и полез в домовой чат. За день там было сорок семь сообщений: кто-то ругался на пустые бутылки, выставленные рядком у подъезда, кто-то просил убрать машину, кто-то спрашивал, у кого есть стремянка. Артём написал: «На 8 этаже утром кто-то видел маленькую дверь/люк у лифта? Или ремонтники что-то делали?»
Ответили через три минуты.
«Какую дверь?»
«У нас опять лифт застревал?»
«Фото есть?»
Он отправил утренний снимок, на котором была обычная стена. Потом стер сообщение с объяснением и не стал ничего писать. Через минуту кто-то поставил смеющийся смайлик. Кто-то написал: «Артём, завязывайте с утренним кофе».
Он закрыл чат.
Ночью его разбудил звук за стеной.
Не громкий. Скорее, даже осторожный. Как будто кто-то с той стороны очень маленькими пальцами скрёб обои. Артём открыл глаза и лежал в темноте, слушая. Звук шёл не от соседей, а из стены у прихожей, той самой стены, за которой была площадка с лифтом.
Скряб. Пауза.
Скряб-скряб.
Потом тихое шуршание, будто провели по бетону большим холщовым мешком.
Артём включил лампу. Звук прекратился.
Он сидел на кровати, пока глаза не привыкли к свету. Всё было как всегда, вещи на своих местах, никаких посторонних звуков. Только батарея щёлкала, как утром.
Он встал, прошёл в прихожую, приложил ухо к стене.
Тишина.
- Мыши, - сказал он.
В панельной девятиэтажке на восьмом этаже мыши в стене звучали не слишком убедительно, но другого объяснения под рукой не было.
На следующее утро двери опять не было. Артём специально вышел раньше, постоял у стены, постучал костяшками по месту, где вчера видел дверку. Ничего - глухой бетон, и только.
Второй день прошёл нормально. В офисе он закрыл отчёт, получил от начальника сухое «ок», съездил на объект, где надо было перезагрузить зависший видеорегистратор, вечером купил пельмени, хлеб и яблоки.
Когда Артём поднялся на восьмой, двери не было.
Он даже усмехнулся. Видимо, мозг и правда выбросил какую-то ерунду на фоне усталости. Он открыл квартиру, разулся, поставил пакет на кухне. И тут услышал из прихожей короткий смешок.
Артём замер.
Смешок был сухой, скребущий, похожий на звук, с которым ноготь цепляет корочку засохшей грязи.
- Эй, - сказал Артём.
Он сам не понял, к кому обращается.
Квартира молчала. Он проверил ванную, кухню, комнату, балкон - никого: дверь была закрыта, окна закрыты, вентиляция на кухне гудела слабым весенним сквозняком. Он снял решётку, посветил телефоном внутрь. Пыль, тёмный канал, паутина. Ничего.
Дверь снова появилась на четвёртый день.
Была суббота. Артём собирался выйти в магазин и заодно прогуляться, потому что квартира за неделю успела стать душной. Он открыл дверь, сделал шаг на площадку и увидел низкий прямоугольник напротив лифта.
Теперь дверь была приоткрыта.
Щель была узкая, но из неё шёл холодный серый свет, какой бывает в подвалах, когда маленькое окно выходит в сырой приямок. Изнутри пахло мокрой штукатуркой, старой крупой и чем-то кислым.
Артём стоял в домашних тапках на подъездной плитке и понимал, что должен немедленно закрыть свою квартиру, вызвать кого угодно, уйти, не смотреть, не подходить. Но вместо этого сделал шаг к маленькой двери и наклонился.
За дверью был низкий коридор. Настолько низкий, что взрослому пришлось бы ползти. Стены коридора были не бетонные, а какие-то земляно-серые, влажные, с вдавленными в них мелкими камнями, старыми пуговицами, крошками штукатурки, обломками спичек и почерневшими семечками. Пол блестел, как после мытья, хотя воды не было видно. В глубине стояло блюдце. На блюдце лежала горка серой каши.
Рядом с блюдцем сидел кто-то маленький.
Артём сначала решил, что это ребёнок.
Потом существо подняло голову.
Лицо было плоское, широкое, с большим ртом и маленькими глазами, поставленными слишком далеко друг от друга. Кожа серая, с влажными пятнами. Уши торчали в стороны, тонкие, рваные, как старые вареники. На теле была грязная кофта с оторванными пуговицами, по размеру детская, но сидела она на нём неправильно, будто была снята с кого-то живого и надета на мешок с костями. Пальцы длинные, с загнутыми ногтями, которые, казалось, не чистили ни разу в жизни
Существо смотрело на Артёма и жевало.
Жевало медленно, с открытым ртом, мерзко причмокивая. Серая каша липла к его губам.
За ним шевельнулись ещё две фигуры. Потом ещё одна. В низком коридоре кто-то зашептал. Первый гоблин улыбнулся. Улыбка растянула его рот почти до ушей.
- Увидел, - сказал он.
Голос был тонкий, сиплый, но отчётливый.
Артём отшатнулся и ударился плечом о лифтовую дверь. Металл звякнул. Из низкого коридора донеслось несколько коротких смешков. Дверца в стене начала медленно закрываться, хотя никто к ней не прикасался. Перед тем как щель исчезла, гоблин поднял руку и приложил палец к губам.
- Молчи, - сказал он.
Дверь закрылась.
В ту же секунду на площадке стало тихо. Обычная стена. Обычный лифт. Обычная суббота.
Артём стоял напротив стены, не двигаясь. Потом нащупал ручку своей квартиры, вошёл внутрь, закрыл дверь на оба замка, на цепочку, потом ещё раз проверил замки, как будто железо могло что-то решить.
Он прошёл на кухню, сел на табурет и минут пятнадцать приходил в себя.
- Так, - сказал он себе. - Сейчас спокойно.
План был простым: выйти из квартиры, спуститься вниз, выйти из подъезда, дойти до ближайшего отделения полиции или хотя бы до магазина, где будут люди. Не надо трогать дверь. Не надо смотреть в щель. Не надо вести себя как персонаж дешёвого хоррора. Выйти, зафиксировать, что происходящее имеет границы, а потом уже решать. Он открыл дверь.
Площадка была обычной. Лифт, пожарный шкаф, грязно-зелёная стена. Маленькой двери не было. Это даже не обрадовало. Он запер квартиру снаружи и нажал кнопку лифта. Кнопка загорелась, где-то в шахте что-то щёлкнуло, кабина медленно поехала вверх. Пока лифт поднимался, Артём всё время смотрел на стену напротив, ожидая, что низкая дверь проявится - не проявилась.
Лифт открылся.
В кабине горел жёлтый свет. Артём вошёл, нажал «1». Двери закрылись, лифт поехал вниз.
Сначала всё было нормально. Цифры менялись: 8, 7, 6, 4, 3, 2, 1. Лифт остановился. Двери раскрылись.
Перед ним была его площадка.
Восьмой этаж. Его дверь слева. Зелёная обшарпанная стена напротив лифта.
Артём нажал кнопку закрытия дверей и снова «1». Лифт закрылся, поехал вниз. 8, 7, 6, 5, 4, 3, 2, 1. Лифт открылся.
Снова восьмой этаж.
Но на этот раз на стене напротив лифта была низкая дверь.
«Смирись, отчайся и молчи,
Молись лишь Гоблинам в ночи!» - прочёл Артём в очередной раз и тихо выматерился, потом несколько раз кнопку вызова диспетчера. В динамике зашипело.
- Диспетчер, - сказал он. - Лифт не…
Из динамика ответили хором, тонко и мокро:
- Не мешай лестнице.
Свет в кабине резко выключился, а двери начали закрываться, так что Артём едва успел выскочить на свою площадку. Бежать к квартире было последним, чего он хотел. Поэтому он бросился к лестнице.
Лестница вниз выглядела нормально. Бетонные ступени, металлические перила, грязные стены, табличка «8 этаж», пустая площадка. Он начал спускаться быстро, почти бегом. Седьмой. Шестой. Пятый. На пятом пахло жареным луком; за дверью какой-то квартиры работал телевизор.
Четвёртый. Третий. Второй. Первый.
На первом этаже должна была быть железная дверь на улицу и почтовые ящики. Вместо этого была площадка восьмого этажа.
Артём остановился так резко, что едва не упал.
Его квартира. Пожарный шкаф. Лифт. Маленькая дверь в стене.
Теперь она была приоткрыта на ладонь.
В щели блестел один глаз.
- Быстро бегает, - сказал кто-то внутри.
Артём бросился обратно на лестницу и побежал уже не считая этажи. Вниз, вниз, вниз. Поворот, пролёт, площадка. Поворот, пролёт, площадка. Дыхание быстро стало рваным. Сердце билось в горле. На каждой площадке висела табличка «8 этаж». Иногда табличка была новая пластиковая, иногда старая жестяная, иногда цифра была написана углём прямо на стене. Но это всегда была восьмёрка.
Через полчаса он перестал бежать и пошёл.
Через час снял куртку.
Через два сел на ступени, потом заставил себя подняться, потому что снизу послышались маленькие шаги.
Он пытался идти вверх. Тогда лестница тоже возвращала его на восьмой. Пробовал останавливаться на площадках и стучать в двери. За одними была тишина. За другими - чужие голоса, но слова не разбирались. За третьими кто-то сидел у самой двери и дышал в щель. Одна дверь открылась сама, но за ней оказался не коридор квартиры, а узкий лестничный пролёт, уходящий вниз, и на стене опять висела табличка «8 этаж». Он захлопнул её и больше не трогал чужие двери.
Телефон показывал 11:43. Потом 11:43. Потом снова 11:43. Батарея была 72%, но любые вызовы завершались нулевой длительностью. В заметках все буквы, которые он пытался набрать, превращались в одну и ту же фразу:
«Смирись».
Он швырнул телефон об стену, но через минуту нашёл его у себя в кармане. Экран был целый.
На третьем или четвёртом часу блужданий по бесконечным лестницам, Артём решил разбить окно на лестничной площадке. Окна там раньше открывались во двор, пусть даже с восьмого этажа. Можно кричать. Можно выбить стекло. Можно привлечь внимание.
Он добрался до площадки с окном. За стеклом был двор. Настоящий. Машины, снег, женщина с собакой, детская площадка, дворник у контейнеров. Артём увидел всё это и едва не заплакал от облегчения. Он схватил огнетушитель из ниши, замахнулся и ударил по стеклу.
Огнетушитель вошёл в стекло без звука и без сопротивления, как в густую воду, и провалился в неё целиком. На стекле не осталось трещины. Он закричал, ударил снова, начал колотить руками в окно - для его рук стекло напротив, оставалось твёрдым и непроницаемым. За его спиной кто-то поинтересовался:
- Не устал ещё?
Артём обернулся.
На ступеньке ниже сидел гоблин. Маленький, серый, в грязной детской кофте. Может быть, тот самый, которого он видел в коридоре. А может, другой - рожи у них всех были маленькие и мерзкие. Гоблин болтал ногами. В одной руке держал что-то похожее на семечко. В другой - маленький обломок штукатурки. Он грыз штукатурку, как сухарь.
- Пошёл вон, - сказал Артём.
Гоблин улыбнулся.
- Вон нет.
Артём сделал шаг к нему, собираясь ударить ногой. Гоблин даже не двинулся. Только поднял палец.
- Тише.
В ту же секунду вся лестница вокруг ответила шёпотом:
- Тише.
Голосов были десятки. Из-под ступеней. Из стены. Из вентиляционной решётки. Из лифтовой шахты. Из-за дверей. Сверху и снизу.
- Тише.
- Тише.
- Тише.
Артём отступил, споткнулся о ступень и сел. Гоблин перестал улыбаться.
- Первое правило, - сказал он.
- Что тебе надо?
- Тише.
- Что тебе надо?!
Шёпот вокруг стал плотнее. Не громче, а ближе.
- Тише.
- Тише.
- Тише.
Гоблин медленно встал. На росте это почти не сказалось. Он подошёл на две ступени выше и оказался на уровне Артёмова лица. От него пахло сырой крупой, грязной шерстью и старым бетоном.
- Дом слышит только тихих, - сказал он. - Громких дом жуёт.
Артём попытался ударить его. Кулак прошёл через то место, где гоблин был секунду назад, и врезался в бетонные ступени. Боль вспыхнула в костяшках, горячая и злая. Гоблин уже сидел у перил, качал головой.
- Не учится.
Из-за стены засмеялись.
Артём поднялся и снова побежал вниз.
После пятого часа, когда ноги стали ватными, а горло сухим, лестница наконец отпустила его - или сделала вид. Он вышел на площадку восьмого этажа и уже не удивился. У его двери лежал рюкзак, аккуратно поставленный у порога. Куртка висела на ручке. Телефон, который он не помнил как потерял, лежал сверху и показывал 7:25.
Утро.
То же самое время, что вчера.
Маленькая дверь в стене была закрыта.
Артём дополз до своей квартиры, открыл замок дрожащими руками и вошёл внутрь. В прихожей было тепло и тихо.
Он заперся, бросил рюкзак, дошёл до кухни и открыл холодильник - из него пахнуло так, что он отшатнулся: вчерашние пельмени расползлись серой слизью, сыр покрылся зелёным пухом, яблоки почернели и сморщились, будто пролежали месяц в погребе. Йогурт вздулся, крышка выгнулась куполом. Яйца в лотке потрескались, и из них вытекла тёмная жидкость.
Артём захлопнул дверцу и согнулся над раковиной. Его вырвало пустой желчью.
Потом он сел на пол у кухонного шкафа.
Пять часов лестницы. Или сутки. Или двое. Телефон показывал воскресенье. Потом, когда он моргнул, уже понедельник. Рабочий чат был забит сообщениями.
«Артём, ты где?»
«Почему не на связи?»
«Ты на объекте?»
«Срочно перезвони».
«Если до конца дня не появишься, будем разбираться».
Он попытался позвонить начальнику. Трубка молчала. Потом послышался писклявый голос:
- Рабочий день отменён.
Артём устало выматерился, сплюнул и выключил телефон.
За стеной у прихожей снова поскреблись.
Скряб.
Пауза.
Скряб-скряб.
На этот раз он не подошёл. Он сидел у кухонного шкафа, обхватив руками колени, и старался дышать тихо. Он попытался вспомнить, когда ел в последний раз. Утром перед дверью? Нет, тогда был только кофе. В офисе в пятницу? Вчера? Позавчера? Он уже не понимал, какой сейчас день. Телефон показывал понедельник, потом воскресенье, потом снова понедельник, но рабочий чат вёл себя так, будто его не было два дня. Если верить чату, он пропустил смену, объект, отчёт и два звонка начальника. Если верить телефону, он провёл пять часов на лестнице и одну ночь без сна.
За стеной снова поскреблись.
Артём медленно повернул голову. Стена между кухней и прихожей была ровная, покрашенная бледной краской. На ней висел календарь от интернет-провайдера, уже второй год не снятый, потому что на обратной стороне он записывал пароли от старых роутеров. Под календарём у плинтуса темнела узкая щель - из неё и исходил тихий скрежет.
- Уходите, - сказал Артём.
Голос получился тихий. Он сам не узнал его.
Скряб.
- Уходите.
За стеной кто-то хихикнул.
Артём поднялся слишком резко, голова закружилась. Он схватил табурет и ударил им по стене. Один раз. Второй. Третий. Календарь упал, листы рассыпались по полу. Стена глухо отозвалась, как бетон и должен был отозваться. Никакой пустоты. Никакого коридора. Никаких маленьких тел за штукатуркой.
- Слышите?! - крикнул он. - Пошли вон!
Дом промолчал.
Потом, совсем близко, из щели у плинтуса, тонкий голос сказал:
- Громкий.
Артём отступил.
Из щели пахнуло чем-то сырым и вонючим.
Он хотел снова ударить табуретом, но вместо этого сел. Он вдруг увидел себя со стороны: взрослый мужчина, сидит на полу в собственной кухне, вокруг тухлая еда, телефон бесполезен, за стеной скребутся какие-то маленькие твари, и никакого действия, которое можно назвать разумным, больше нет. Ни полиции, ни соседей, ни работы, ни лестницы, ни первого этажа. Только квартира, стена и низкая дверь, которая появляется, когда хочет.
Тогда он заплакал. Он сидел, закрыв лицо руками, и плакал от усталости, голода, бессилия и стыда. Будто он провалил какую-то простую проверку, которую нормальный человек обязан пройти: выйти из дома, объяснить происходящее, не развалиться на кухонном полу. Плакал он минут пять, пока нервное напряжение не ушло в слёзы. Когда он убрал ладони от лица, перед ним были два гоблина.
Один сидел на краю стола, свесив ноги. Второй стоял у холодильника и нюхал воздух, сморщив плоский нос. Оба были маленькие, серые, в грязной детской одежде. У того, что сидел на столе, кофта была с выцветшим рисунком зайца; у второго - старая безрукавка, застёгнутая не на те пуговицы. Они постоянно перебирали длинными пальцами с грязными нестрижеными ногтями.
Гоблин на столе наклонился и посмотрел на слёзы на лице Артёма.
- Пошёл, - сказал он второму.
Тот подошёл ближе, вытянул шею и шумно вдохнул.
- Солёный.
- Свежий.
- Жалкий.
Они переглянулись и захихикали.
Артём рывком поднялся. Гоблин у стола даже не отпрянул. Только улыбнулся шире. На этот раз Артём не стал пытаться ударить рукой. Он схватил со стола тяжёлую стеклянную кружку и швырнул в него.
Кружка пролетела сквозь место, где гоблин только что сидел, ударилась о стену и разлетелась. Осколки брызнули на пол. Гоблин уже сидел на холодильнике, обнимая колени.
- Не учится, - сказал он.
Второй гоблин поставил на стол миску.
Артём не видел, откуда он её взял. Просто секунду назад стола касались только его документы, ключи и пачка салфеток, а теперь на середине стояла глубокая эмалированная миска с синей каёмкой. Внутри была каша. Серая, густая, с зеленоватыми точками и пузырями на поверхности. От неё шёл пар, но пар пах не едой. Он пах мокрой тряпкой, холодным подвалом, старой кастрюлей, в которой забыли крупу на неделю, и чем-то растительным, горьким, как размятый сорняк.
- Ешь, - сказал гоблин в безрукавке.
Артём смотрел на миску. Желудок, пустой и измученный, сжался от голода. Одновременно его чуть не вырвало от запаха.
- Нет.
- Ешь.
- Я сказал, не буду!
Гоблин на холодильнике закачал ногами.
- Голодный говорит «нет». Хороший.
- Пусть побудет голодный.
- Потом мягче будет.
Артём медленно взял миску. Гоблины смотрели на него с интересом. Он резко швырнул её в гоблина у холодильника.
Миска ударилась о дверцу, каша разлетелась серым комом и размазалась по белому пластику, ручке, стене, полу. Гоблин исчез за мгновение до удара. На холодильнике остался только мокрый след в форме ладони.
Секунду была тишина.
Потом из вентиляции донёсся визгливый смех. Из щели у плинтуса ответили ещё два голоса. За стеной кто-то захлопал в ладоши.
- Бросил!
- В стену!
- Не ест!
- Гордый!
Гоблин в безрукавке высунулся из-под стола, весь сухой, будто каша не могла его коснуться.
- Завтра поешь, - сказал он.
- Или сегодня.
- Или вчера.
Гоблины исчезли. Кухня осталась прежней: тухлый холодильник, разбитая кружка, каша на стене, дрожащий Артём посреди пола. Только смех ещё несколько секунд ходил внутри вентиляции, как сквозняк по пустой трубе.
Артём стоял, пока не заболели ноги. Потом взял тряпку и начал убирать кашу, потому что смотреть на неё было невозможно, а вонь от неё начала распространяться по всей квартире. Каша липла к пластику и не смывалась с первого раза. В ней попадались мелкие семена с кудрявой зазубринкой по краю. Собранную кашу Артём смывал в умывальник. Вода в раковине уходила сперва нормально. Потом в сливе что-то булькнуло.
Из отверстия тихо сказали:
- Очень вкусно, неси добавки!
Артём закрыл слив пробкой.
Этой ночью он не спал.
Лежал на диване в одежде, с кухонным ножом под подушкой и телефоном в руке. Телефон показывал то понедельник, то вторник. Иногда на экране появлялись новые сообщения из рабочего чата, но стоило открыть их, как буквы расползались и складывались в короткие фразы: «смирись», «дома лучше», «тихий», «не вышел». Он удалил чат. Через минуту тот появился снова.
Гоблины не приходили сами. Они шебуршались в стенах, бегали по вентиляции, царапали что-то за ванной, тихо переговаривались у входной двери. Иногда один из них кашлял, чихал или громко сморкался. Иногда кто-то пытался повторить его имя, но получалось плохо:
- Ар-тём.
- Арт-ём.
- Тёма.
- Тихий Тёмочка.
Под утро звуки стихли. Артём не заметил, как провалился в сон.
Проснулся он от будильника.
7:25.
Телефон лежал на тумбочке. За окном то же серое апрельское утро. Батарея щёлкала. Соседи сверху что-то катили по полу. Из кухни не пахло гнилью. Он резко сел, прислушался, потом вскочил и побежал к холодильнику.
Пельмени лежали в пакете. Сыр был нормальный. Яблоки целые. Йогурт не вздут. Яйца белые, чистые, без трещин.
На стене не было каши.
Кружка стояла на столе, целая.
Артём открыл входную дверь. Площадка была обычной. Маленькой двери не было. Он быстро собрался на работу и вызвал лифт, который приехал сразу. На первом этаже он вышел в подъезд. Металлическая дверь открылась на улицу.
Он стоял перед домом и смотрел на двор. Дворник толкал лопату у мусорных баков. Женщина в синей куртке вела собаку. На парковке кто-то заводил машину, и двигатель кашлял в весеннем воздухе. Артём медленно вдохнул. Потом засмеялся.
- Всё, - сказал он. - Всё, глюки кончились!
Он почти бегом пошёл к остановке.
В офис он вошёл в 9:47.
Секретарь Лена подняла голову.
- О, явился.
Сказала она это не зло, но с тем выражением, которое бывает у людей, готовых услышать хорошее оправдание.
- Что значит явился? - спросил Артём.
- Ты серьёзно?
Из кабинета выглянул начальник, Игорь Сергеевич. Лицо у него было не просто недовольное, а уже собранное в административную форму.
- Артём, бегом ко мне!
На столе у Игоря Сергеевича лежали распечатки, рядом стояла кружка с надписью «Босс всегда прав», подаренная, вероятно, человеком без чувства иронии.
- Где ты был два дня? - спросил начальник.
Артём сел, хотя ему не предложили.
- В каком смысле два дня?
- В прямом. Пятница - не отвечал. Суббота - не отвечал. Сегодня вторник. На объект не вышел, отчёт не сдал, клиент звонил мне лично. Телефон у тебя был выключен.
Артём смотрел на него.
Вторник.
- Сегодня вторник?
- Не начинай.
- Игорь Сергеевич, я… у меня были проблемы. С домом. С подъездом. Я не мог выйти.
Начальник закрыл глаза и потёр переносицу.
- Артём, мне неинтересны истории. У всех проблемы. Но когда человек два дня пропадает без предупреждения, это называется прогул. Я уже думал, ты в запое, в больнице или умер. Причём первые два варианта казались вероятнее.
- Я могу всё объяснить.
- Объясни.
Артём открыл рот и сразу же закрыл его. Что он скажет своему начальнику сейчас, средь бела дня? Что его несколько дней не выпускали из собственной квартиры гоблины и пытались накормить вонючей кашей? Такое нельзя было сказать начальнику. Такое нельзя было сказать вообще никому, кто сидит за нормальным столом при дневном свете.
- Паническая атака, - сказал он наконец. - Что-то вроде этого. Я сам не понял. Телефон… сел. Я был дома.
Игорь Сергеевич посмотрел на него долго.
- Справка есть?
- Нет.
- Конечно. Ладно. Слушай внимательно. Я не хочу сейчас искать нового человека. Ты нормально работаешь, когда работаешь. Поэтому сегодня закрываешь отчёт, потом едешь на объект к Мельниковым, потом пишешь мне объяснительную. Ещё один такой фокус - и всё.
- Понял.
- Иди.
Артём вышел из кабинета с ощущением, что его выпустили из одной ловушки в другую, более привычную. Офис смотрел на него обычными взглядами: любопытство, насмешка, равнодушие. Кто-то спросил, жив ли он. Кто-то пошутил про запой. Артём отшутился, сел за своё место и открыл отчёт. Работать оказалось легче, чем думать. Таблицы, цифры, даты, заявки - всё это было грубым и надёжным. К одиннадцати сделал отчёт. К двенадцати отправил начальнику.
В обеденный перерыв он вышел в туалет вымыть руки перед обедом. Офисный туалет был маленький, с серой плиткой, двумя кабинками и зеркалом над раковиной.  Артём включил воду и долго мыл руки. На костяшках правой руки остались ссадины от удара о ступеньку.
Он не сомневался в том, что за последние дни пережил совершенно ненормальные события. Но какова была их природа? Вероятность того, что он начал сходить с ума была явно выше, чем то, что известные законы физики дали сбой, и мерзкие уродцы закольцевали пространство его подъезда. В первом случае пора было обращаться к психиатру. Что нужно было делать во втором случае, Артём понятия не имел.
Он смотрел, как вода течёт по пальцам, и пытался восстановить дыхание. Всё позади. За дверью люди. За стеной бухгалтерия. В коридоре принтер. Есть сеть, камеры, пропускная система, охрана на первом этаже.
В кабинке за его спиной кто-то тихо спустил воду.
Артём застыл.
Он был уверен, что в туалете один.
Дверь кабинки была закрыта. Под ней виднелся пол. Ног не было.
Из кабинки пахнуло прокисшей кашей.
Артём выключил воду.
- Кто там?
Тишина.
Потом из-за двери кабинки тонкий голос сказал:
- Рабочий день окончен.
Артём бросился к выходу. Дёрнул ручку.
Дверь открылась.
Он шагнул наружу - и оказался у себя в прихожей.
Сначала мозг отказался соединять это. Он видел перед собой свой коврик, свою вешалку, свои ботинки, свой выключатель. За спиной должна была быть офисная дверь, коридор, принтер, люди, Лена, начальник, рабочий день. Он обернулся.
За спиной была входная дверь его квартиры.
Туалетной двери не было.
На кухне что-то тихо булькнуло.
Артём медленно прошёл на кухню не разуваясь.
На столе стояла давешняя эмалированная миска с синей каёмкой. В ней дымилась серая каша. Рядом лежала гнутая алюминиевая ложка.
На этот раз гоблинов не было видно.
Зато на стене напротив стола красовалась надпись, намазанная той же серой вонючей кашей: "Ешь!"
Артём стоял в прихожей. На нём была офисная рубашка, бейдж на шнурке, мокрые руки. В кармане вибрировал телефон. Возможно, Лена писала: «Ты где?» Возможно, начальник звал его к себе. Возможно, телефон показывал вторник, понедельник, воскресенье или вообще никакой день. Живот уже начинало сводить от голода.
Артём сел за стол
Взял ложку.
Каша тянулась за ней серой нитью. Внутри попадались тёмные семечки.
- Нет, - сказал он тихо.
Квартира молчала.
Он понял, что «нет» больше ничего не значит. Не потому что его заставляли силой. Силы как раз не было. Не было гоблинов с ножами, не было когтей у горла, не было угроз. Только квартира, стол, миска и знание: пока он не поест, всё будет возвращаться к этой точке. Офис, лестница, звонки, двери - любой выход закончится здесь, перед кашей. На ум пришли строчки из школьного курса литературы:
"Ночь, улица, фонарь, аптека,
Бессмысленный и тусклый свет.
Живи еще хоть четверть века -
Всё будет так. Исхода нет."
Перспектива провести ещё четверть века в собственной квартире в обществе серых гнусавых гремлинов не внушала ему энтузиазма.
"Помрёшь - начнёшь опять сначала,
И повторится всё, как встарь:
Ночь, ледяная рябь канала,
Аптека, улица, фонарь.",
- услужливо подсказывала ему память следующие строчки. На душе стало тошно. А в животе опять заурчало.
Он поднёс ложку ко рту.
Первый вкус был кислым. Потом горьким. Потом сладковатым, как испорченная крупа. Артём подавился, закашлялся, но проглотил.
Из стены донёсся тихий довольный вздох.
Он съел вторую ложку. Потом третью.
На пятой его перестало тошнить. На седьмой он почувствовал странное тепло в животе, не сытость, а расползающуюся тяжесть. На десятой начал различать голоса за стенами: там смеялись, там спорили, там ждали.
Он доел всю миску.
В ту же секунду за стеной, очень близко, кто-то радостно воскликнул:
- Накормили дурака на четыре кулака! - и аж присвистнул от удовольствия.
Артём уронил ложку.
В стене у прихожей маленькие пальцы скреблись изнутри.
Первый час после гоблинской каши Артём провёл в прострации, не вставая из-за стола и тупо пялился в стену, размалёванную засохшими серыми сгустками.
Артём несколько раз пытался открыть входную дверь.
Первый раз за ней была лестница, но не его подъезда. Узкая, деревянная, уходящая вниз под таким углом, что по ней можно было только соскользнуть. На стенах висели обрывки старых обоев, мокрые и тёмные. Он закрыл дверь.
Второй раз за дверью оказался офисный коридор. Он увидел серый ковролин, кулер, стенд с объявлениями, дверь бухгалтерии. Где-то звонил телефон. Артём уже собрался шагнуть туда, но в последний момент увидел, что в конце коридора, у пожарного шкафа, сидел на корточках гоблин и смотрел на него поверх пластиковой бутылки. На лбу у гоблина был прицеплен бейджик с его, Артёма, именем. Он улыбнулся и помахал рукой. Артём захлопнул дверь.
Третий раз за дверью была обычная площадка. Лифт, стена, пожарный шкаф. Маленькой двери не было. Он стоял на пороге почти минуту, убеждая себя, что это шанс, что дом устал, что гоблины ошиблись, что нужно идти. Потом на потолке над лифтом мигнула лампа, и в этом мигании на стене проступила надпись, которой секунду назад не было:
«Тише».
Он закрыл дверь сам.
К вечеру он позвонил своему давнишнему другу Серёге. Вызов пошёл. На этот раз действительно пошёл: один гудок, второй, третий. Потом в трубке раздался сонный голос:
- Алё?
У Артёма перехватило горло. Он вдруг понял, что сейчас должен сказать очень простую вещь: «Серёга, приезжай. Со мной что-то происходит. Я не могу выйти из квартиры».
- Серёг, - сказал Артём.
- Что случилось?
- Ты можешь… ты можешь сейчас ко мне приехать?
- Сейчас? Ты время видел?
Артём посмотрел на телефон. Экран показывал 03:18, хотя за окном ещё был вечерний свет.
- Неважно. Приезжай. Пожалуйста.
В трубке наступила пауза.
- Ты бухой?
- Нет.
- Что у тебя с голосом?
Артём хотел ответить, но вместо слов изо рта вышел сухой кашель. За стеной кто-то тонко захихикал.
- Серёга, у меня в доме… - начал он.
Телефон нагрелся в ладони. Экран мигнул. Голос друга в трубке растянулся, стал ниже, потом распался на несколько тонких голосов:
- Громкий-громкий-громкий.
Связь оборвалась.
Через минуту пришло сообщение от Серёги: «Чего звонил? У меня пропущенный от тебя. Всё норм?»
Артём набрал: «Приедь срочно».
Отправил.
На экране появилось: «Смирись срочно».
Он удалил, написал снова.
«Приедь. Я серьёзно. Помоги».
Сообщение отправилось как: «Я тихий. Я серьёзно. Помолчи».
Измучившись с телефоном, Артём выключил его и лёг спать не раздеваясь.
На следующий день - если это был следующий день - Артём понял, что квартира больше не отдаёт ему вещи без спроса.
Он хотел взять хлеб, но хлебница оказалась пустой. Через минуту хлебница стояла на столе, полная серого нарезанного хлеба, пахнущего кашей. Он хотел налить воды из крана, но вода шла сначала нормальная, потом мутная, потом с мелкими чёрными семечками. Он хотел достать из шкафа старую бутылку коньяка, оставшуюся с Нового года, но шкаф открылся на пустую стену. Зато на кухонном столе снова появилась миска. Небольшая. С серой кашей.
Он не стал её есть, хотя уже изрядно проголодался. Он сидел, глядя на миску, до боли в животе, и смотрел, как на поверхности остывающей каши образуется плёнка. Плёнка морщилась, как кожа.
- Не хочу, - сказал Артём.
Из-под раковины ответили:
- Захочешь.
- Не буду.
- Будешь тише.
Он схватил миску, подошёл к унитазу и вылил туда кашу. Нажал слив.
Вода закрутилась, серая масса ушла вниз, но перед самым исчезновением из глубины унитаза поднялась маленькая рука и успела ухватиться за фаянсовый ободок. Рука была из каши, но ногти у неё были чёрные. Она скользнула, сорвалась и ушла вместе с водой.
Из трубы донеслось:
- Позже.
Артём закрыл крышку и сел на неё, тяжело дыша.
Позже каша действительно вернулась. Но не в миске, а на подушке, аккуратной серой горкой. Выругавшись, он отнёс подушку в стирку и подложил под голову свёрнутые вчетверо домашние фланелевые штаны.
На третий день гоблины пришли открыто.
Артём сидел в своей комнате у окна и смотрел вниз во двор. Там шла нормальная жизнь: машины, снег, курьеры, собака, дворник. Но теперь двор выглядел как изображение, вывешенное за стеклом для утешения. Слишком далёкое, слишком плоское. Несколько раз он видел, как люди проходят по одному и тому же маршруту одинаковыми движениями. Женщина в синей куртке трижды вела собаку мимо мусорных баков. Один и тот же курьер дважды уронил сумку у подъезда. Машина у выезда заводилась уже второй час и никак не могла уехать.
Когда из прихожей донёсся стук, Артём даже не вздрогнул.
Тук.
Тук.
Тук.
Затем послышался голос:
- Открывай. Пришла делегация.
Артём молча прошёл в прихожую и открыл дверь. Сил возмущаться уже не осталось. Первый гоблин перескочил через порог, упал на пол, поднялся, отряхнулся. За ним второй. Третий. Четвёртый. Всего их было пятеро.
Они отличались друг от друга, хотя Артём не сразу понял чем. Один был ниже остальных, круглый, с огромным ртом. Другой - длинный и худющий, с ушами, висящими до плеч. Третий носил на шее ржавую цепочку с ключом. У четвёртого не хватало двух пальцев на левой руке, и он всё время показывал культю остальным, будто гордился. Пятый был в грязной детской рубашке, застёгнутой на женскую брошь.
Гоблин с ключом шагнул вперёд.
- Образа у тебя чужие, - сказал он.
Артём не сразу понял.
- Чего?
- Чужие образа.
Гоблин ткнул пальцем в угол комнаты.
Там, на книжной полке, стояли две маленькие православные иконы. Артём почти забыл о них. Одну привезла мать, когда он только переехал: «Пусть будет, дом новый, мало ли». Вторую дала бабушка на похоронах деда, и он оставил её не из веры, а потому что выбросить было неловко. Рядом с ними лежал крестик на цепочке, который он не носил с подросткового возраста. Для Артёма всё это было скорее семейным хламом, чем святыней.
Гоблины смотрели на них с сосредоточенной ненавистью.
- Это просто… - начал Артём. - Они ничего не значат.
Гоблин с ключом повернулся к нему.
- Тогда выброси.
Артём замолчал, а худой гоблин с длинными ушами зачирикал:
- Выброси-выброси, старый хлам, старый глаз, в помойку!
Артём посмотрел на иконы. Он не был верующим, а молился последний раз, кажется, в детстве, когда тяжело болела мать. Потом вырос, читал Доукинса, спорил, смеялся над суевериями, и твёрдо усвоил мысль, что религия держится на страхе и привычке. И всё же сейчас, когда маленькие серые твари требовали выбросить эти две доски, ему стало неприятно. Потому что он понял: гоблины требуют не уборки, а уступки. Им нужно, чтобы он сам убрал из квартиры всё, что могло напоминать о другом порядке, даже если этот порядок для него уже давно был мёртвым.
- Не буду, - сказал он.
Гоблины переглянулись.
- Слышали?
- Сказал «не буду».
- Громкий стал.
Гоблин с ключом вздохнул с сожалением.
- Мы просим тихо.
- Я не хочу ничего выбрасывать.
- Тогда мы сами.
Они двинулись к полке.
Артём бросился вперёд, сам не понимая зачем. Гоблины рассыпались в стороны. Круглый прыгнул на стол, худой скользнул под стул, тот, что с брошью, оказался у него за спиной. Гоблин с ключом спокойно подошёл к полке, взял первую икону двумя пальцами, как помойную тряпку, и спрыгнул на пол.
- Положи на место, сволочь, - сказал Артём.
Гоблин поднял икону над головой и с силой ударил о край стола.
Икона разлетелась облаком щепок.
Он схватил гоблина за шею. Тело гоблина оказалось горячим, плотным, скользким, как мокрая кожа под шерстью. Гоблин захрипел, но не испугался. Он даже улыбнулся, показывая мелкие зубы.
- Держит, - прохрипел он. - Уже держит.
Остальные бросились на Артёма. Они цеплялись, кусали через одежду, лезли под рукава, били маленькими кулаками по рёбрам. Один вцепился в ухо. Другой повис на запястье. Третий куснул за бедро. Боль была мелкой, множественной, унизительной. Артём закричал, отбросил гоблина с ключом, и принялся отбивать от наседавших уродцев.
Вторую икону они сломали быстрее.
Крестик бросили в раковину и включили воду. Цепочка дёргалась в сливе, как червяк, потом исчезла.
После этого гоблины успокоились.
Они сидели вокруг расколотых досок и разглядывали Артёма. Он стоял посреди комнаты, тяжело дыша, с поцарапанной шеей, разорванным рукавом и кровью на ухе. На полу валялись обломки рамки, потемневшая доска, кусок бумажной репродукции, которую он раньше никогда внимательно не рассматривал.
- Чисто, - сказал круглый гоблин.
- Пусто, - сказал худой.
- Можно ставить, - сказал тот, что с брошью.
Артём сел на диван. Ноги тряслись.
- Что вам нужно?
Гоблин с ключом подошёл ближе. Теперь он держал в руках стопку листов картона. Откуда она взялась, Артём не понял. За ним другой гоблин подтаскивал коробку с карандашами и фломастерами, которые лежали у Артёма в ящике стола со времён какого-то ремонта.
- Нужен образ, - сказал гоблин-ключник.
- Какой образ?
- Наш.
- Что?
- Нарисуешь.
Артём озлобленно рассмеялся.
- Вы хотите, чтобы я нарисовал вашу икону?
Гоблины не засмеялись. Они смотрели серьёзно.
- Сам, - сказал худой. - Своей рукой.
- Чтобы стояла, - добавил круглый.
- Чтобы видел.
- Чтобы молился.
Последнее слово произнесли все вместе.
- Я не умею рисовать.
Гоблин с ключом пожал плечами.
- Захочешь - научишься.
- Я не буду.
- Будешь.
- Врёшь!
Пятеро гоблинов переглянулись. Потом тот, что с брошью, пробормотал:
- Старое сломал не ты, - сказал он. - Новое сделаешь ты, - и сделал непонятный знак рукой в воздухе.
- Зачем?
- Чтобы поверил.
Гоблины положили перед ним стопку картонок, карандаши, фломастеры и ушли к стене. Щель под выключателем расширилась. Они один за другим пролезли внутрь, но не исчезли совсем. Из стены продолжали смотреть глаза. Несколько пар. Влажные, мелкие, терпеливые.
Артём сидел перед пустым картоном.
Время тянулось. Часы на телефоне показывали 14:06, после 14:07, затем 14:08. За окном ничего не происходило. В квартире пахло мокрой крупой, пылью от сломанных икон и его собственной кровью. Путей к побегу не предвиделось. Он взял карандаш.
Первым делом он нарисовал карикатуру.
Кривое маленькое тело, огромные уши, тупая ухмылка, пузо, короткие ноги. Подписал снизу: «Гоблин». Потом добавил стрелку и слово «урод». В этом было что-то детское, бессмысленное, но на секунду стало легче. Как будто он вернул себе хотя бы маленькую возможность оскорблять.
Из стены донеслось:
- Не похоже.
Картонка стала чёрным от края к центру, как бумага, которую много лет держали в сырости. Рисунок исчез.
- Ещё, - сказал гоблин с ключом из стены.
Артём взял второй лист.
На этот раз он нарисовал не карикатуру, а скорее схему: маленькая дверь, лестница, несколько серых фигур, блюдце с кашей. Получилось плохо, но узнаваемо. Вот они, вот место, вот что происходит. Гоблины молчали дольше.
Потом худой сказал:
- Слишком далеко.
- Ты сбоку.
- Ты смотришь сверху.
- Нельзя сверху.
Лист сам согнулся пополам, потом ещё раз, потом смялся в плотный комок. Комок укатился под диван. Оттуда сразу донеслось чавканье.
Артём закрыл глаза.
- Как надо?
Ответили не сразу. Шёпот пошёл по стенам, как совещание.
- Низко.
- Близко.
- Вместе.
- Не смешно.
- Не страшно.
- Верно.
- Как это - верно?
Гоблин с ключом высунул голову из щели. Его лицо было вверх ногами.
- Рисуй так, как будто мы есть.
- Вы и так есть.
- Нет. Ты рисуешь так, будто можно не верить.
Голова исчезла.
Артём сидел неподвижно. Эта фраза была хуже угроз. Он вдруг понял, что они требуют не изображения внешности, не портрет, не символ - гоблины требовали, чтобы он отказался от последнего способа сопротивления - от мысли, что происходящее можно потом назвать болезнью, сном, галлюцинацией.
Он взял новый лист.
Сначала провёл низкую линию пола. Потом стену. Потом маленькую дверь по центру. От двери расходились тёмные трещины. Из трещин выходили руки, пальцы, уши, глаза, рты. Он нарисовал блюдце. Потом человека на коленях перед блюдцем, с опущенным в пол лицом и безвольно повисшими руками. Над дверью вывел те же слова, что видел в подъезде:
«Смирись, отчайся и молчи».
Потом ниже, медленно:
«Молись лишь Гоблинам в ночи».
Он не хотел украшать рисунок, но рука сама стала затемнять пространство вокруг двери. Серым. Чёрным. Зелёным. Из пустоты проступали мелкие мерзотные лица. Он рисовал их не глядя, но каждое выходило разным: с рваным ухом, с ключом, с широкой пастью, с женской брошью, с обрубленными пальцами. Когда он закончил, в комнате стало тихо.
Он поднял голову.
Гоблины вышли из стены и стояли полукругом.
Гоблин с ключом подошёл к рисунку, наклонился, понюхал. Потом потрогал край картона чёрным ногтем.
- Верно, - промямлил он.
Круглый гоблин облизнулся.
- Похож.
Худой с длинными ушами посмотрел на Артёма.
- Скоро уже поверит.
Артём хотел сказать, что это просто рисунок. Хотел сказать, что он сделал это, чтобы они отстали. Но язык не повернулся сказать что-либо против его новых богов.
Гоблины подняли картонку вдвоём. Тот, что с брошью, ловко вскарабкался на книжную полку, туда, где раньше стояли иконы. Обломки старых образов они сгребли на пол и затолкали под шкаф. Новый рисунок поставили на полку, прислонив к стене.
После гоблинская делегация отправилась по своим делам, оставив Артёма в ожидании следующих злоключений.
Несколько раз он вставал, подходил к полке, протягивал руку к рисунку и останавливался. Он мог порвать его. Сжечь на кухне. Выбросить в унитаз. Размочить в раковине. Но каждый раз пальцы не доходили до картона. Так как он сам уже не был уверен, что хочет это сделать. Если порвёт - то что тогда?
Гоблины вернутся. Накажут его. Заставят рисовать снова. И, вероятно, во второй раз икона получится лучше. Эта мысль была настолько мерзкой, что он ударил себя ладонью по лицу.
К утру он всё-таки задремал. Ему приснилась лестница. Он спускался вниз, но каждый пролёт был ниже предыдущего. На первой площадке он ещё мог идти в полный рост. На второй пришлось пригнуться. На третьей - встать на четвереньки. На четвёртой он уже полз по бетонным ступеням, царапая ладони, а снизу шёл тёплый запах серой каши. Где-то совсем близко гоблины пели, но слов он не разбирал. Только ритм: три коротких удара, пауза, три коротких удара.
Смирись. Отчайся. Молчи.
Он проснулся от того, что кто-то щекотал его за пятку.
Артём дёрнулся и ударился затылком о спинку дивана и тихо выругался. На полу перед ним стояли гоблины.
Их было больше, чем вчера - десятка два, если не больше. Они сидели на полу, на столе, на подоконнике, на спинке кресла, свисали с книжной полки, выглядывали из-под шкафа. Маленькие серые тела, детская одежда, рваные уши, мокрые глаза. Некоторые держали в руках ложки. Один - огрызок карандаша. Другой - маленький обломок старой иконы, который он обнюхивал и время от времени грыз.
Гоблин с ключом вышел вперёд.
- Время, - сказал он.
Артём сел, недоумённо озирая собравшуюся перед ним компанию.
- Чего?
- Молиться.
Слово прозвучало буднично, как сообщение о расписании: пора пить таблетки, пора выносить мусор, пора выходить на работу, пора молиться гоблинам, запершим тебя в собственной квартире.
- Ну нет...
Гоблины зашевелились. Несколько маленьких голов повернулись к нему с ласковым интересом.
- Опять «нет», - сказал круглый гоблин.
- Любит слово.
- Маленькое слово.
- Скоро не будет.
Гоблин с ключом поднял руку, и остальные замолчали.
- Молись.
Артём рассмеялся. Смех вышел сухой и треснувший.
- Вы серьёзно? Я должен молиться картонке, которую сам нарисовал?
- Не картонке, - сказал худой гоблин с длинными ушами.
- Нам.
- Идите вы, - сказал он.
Гоблины переглянулись.
- Длинная молитва, - сказал круглый.
Артём вскочил, схватил табуретку и швырнул в стену. Несколько гоблинов восторженно взвизгнули, будто это было частью игры. Один даже захлопал в ладоши.
- Хорошо, - сказал гоблин с ключом. - Сначала грубая молитовка.
Бывший сетевой инженер Артём стоял посреди комнаты и тяжело дышал, сжимая кулаки, оглядываясь в поисках предмета потяжелее. В то же самое время гоблины поставили на месту брошенную табуретку, поправили икону и расселись по своим облюбованным местам. Они делали это повседневно, как служки в храме после того, как пьяный прихожанин опрокинул подсвечник.
- Давай ещё раз, - пробурчал гоблин с ключом.
- Я не буду.
- Будешь.
- Нет.
- Тогда научим.
Сначала они учили словами.
Круглый гоблин принёс откуда-то лист бумаги и положил его перед Артёмом. На листе была намалёвана уже знакомая надпись:
«Смирись, отчайся и молчи.
Молись Гоблинам в ночи!».
- Читай, - сказал гоблин с ключом.
Артём посмотрел на лист.
- Нет.
Гоблин с ключом вздохнул.
- Упрямый тихий.
- Пока громкий.
- Пока целый.
Несколько гоблинов захихикали.
Артём взял лист, разорвал пополам, потом ещё раз, потом бросил клочки в миску. Гоблины смотрели уж одобрительно.
- Бумагу рвёт.
- Слова не рвёт.
- Слова в нём.
- Вытащим.
Затем гоблины исчезли. Артём стоял в напряжении несколько минут, ожидая нападения. Но нападения не было.
Тогда он схватил куртку, телефон, нож и бросился к входной двери и распахнул её. За дверью была площадка.
Захлопнув дверь, он побежал к лестнице. Лифт теперь даже не рассматривался. Он спускался быстро, но не бегом, боясь сорваться. Восьмой. Седьмой. Шестой. Пятый. На пятом воняло жареной рыбой. На четвёртом кто-то ругался за дверью. На третьем плакал ребёнок. На втором этаже ему навстречу поднялась женщина с авоськой.
- Извините, - пробормотал Артём, - Вы меня видите?
- Чего?
- Вы меня видите?
- Мужчина, вы нормальный?
Артём засмеялся.
- Да. Да, извините.
Он обогнул её и бросился вниз. Первый этаж. Почтовые ящики. Железная дверь. Коврик. Свет с улицы через стекло.
Он толкнул дверь и выскочил на улицу. Но оказался снова в своей квартире. Перед ним полукругом сидели гоблины. Круглый гоблин держал в руке женскую авоську.
Гоблин с ключом указал на табурет.
- Садись.
Артём сел на пол.
Он не помнил, как именно. Ноги просто перестали выполнять приказы. Он сидел перед рисунком, а гоблины смотрели на него с терпеливым вниманием маленьких учителей.
- Читай, - сказал гоблин с ключом.
Перед ним снова лежал лист с проклятой молитвой.
Артём молчал.
Тогда они перешли от слов к телу.
Сначала круглый гоблин подошёл к его правой руке и укусил за палец. Не сильно. До крови, но не до кости. Артём ударил его левой рукой, но промахнулся. Гоблины засмеялись. Потом худой гоблин укусил его за голень через джинсы. Третий вцепился в ухо. Четвёртый провёл чёрным ногтем по тыльной стороне ладони, оставив длинную ровную царапину.
- Читай.
- Пошли вы!
Они отступили.
- Не то.
И гоблинская педагогика началась по новой. Время стало дробиться не на часы, а на попытки.
Первая попытка: он молчал. Ему прокусили ладонь.
Вторая: он прочитал фразу нарочно смешным голосом. Ему расцарапали щёку.
Третья: он заменил «молись лишь Гоблинам в ночи» на «дерись лишь с гоблином в ночи». Гоблины долго смеялись, потом всё началось по новой.
Четвёртая: он прочитал всё ровно, быстро, как инструкцию к прибору. Гоблины выслушали, переглянулись и сказали: «Пусто».
Пятая: он закричал молитву им в лица. Они сказали: «Громко - не значит верно».
На шестой он попытался договориться.
- Если я прочитаю, вы меня отпустите?
Гоблины оскорбились уже вполне искренне.
- Торгуется.
- С кем?
- С нами.
- Перед иконой.
- Смешной.
Гоблин с ключом подошёл к нему вплотную.
- Молитва - не дверь. Молитва - это когда двери нет.
После этой фразы они оставили его на несколько часов.
Он сидел перед рисунком. На столе лежал лист с молитвой. Руки болели. На щеке засохла кровь. Во рту был вкус железа и каши. Он думал о том, что где-то есть работа.
Офис. Лена. Начальник. Серёга. Автобус. Метро. Двор. Женщина с собачкой. Снег у мусорных баков. Всё это существовало, но уже не как мир, а как воспоминание о мире. Как фотография места, куда он больше не вернётся. Снаружи, возможно, его уже ищут. Возможно, уволили. Возможно, мать звонила и не дозвонилась. Возможно, дверь его квартиры стоит закрытая, а за ней слышен телевизор, и соседи думают, что он просто пьёт.
Он хотел заплакать, но слёз не было.
Гоблины вернулись ближе к ночи.
Теперь они принесли пустую тетрадку. Его тетрадку. В ней он когда-то записывал настройки камер, IP-адреса, пароли от регистраторов, номера заявок. Гоблин с ключом положил её перед ним.
- Своя нужна.
- Что?
- Молитва своя.
- У вас уже есть текст.
- Чужой. Тебе своя нужна.
- Я не буду сочинять вам молитвы.
Круглый гоблин зевнул.
- Будет.
- Долго будет.
- Красиво будет.
Они дали ему шариковую ручку.
Он держал её в руке и смотрел на пустую страницу. Сначала хотел обложить их матом. Затем понял, что это будет очередная попытка, которая ни к чему не приведёт. Хотел написать бессмыслицу. Но гоблины уже научились отличать пустоту от сопротивления.
- Пиши, - сказали они.
Он написал:
«Я не верю».
Гоблины наклонились, прочитали.
- Хорошее начало, - сказал худой.
- Дальше.
Артём сжал ручку так, что заболели пальцы.
«Я не верю, но вы есть».
Гоблины зашептались.
- Теплее.
- Ближе.
- Не молится ещё.
- Скоро научится.
Он писал медленно. Каждое слово казалось уступкой, но каждое следующее приходило легче предыдущего.
«Я не верю, но вы есть.
Я не хочу, но сижу пред вами.
Я не прошу, но ем вашу снедь.
Я не зову, но слышу ваши голоса.
Вы в стенах, когда я кричу.
Вы в лестнице, когда я бегу.
Вы в каше, когда я голоден.
Вы в двери, когда выхода нет».
Гоблины молчали.
Молчание было внимательным.
Он писал дальше, с каждой следующей строчкой обретая какое-то отчаянное вдохновение от осознания, что прошлая жизнь заканчивается навсегда:
«Смиряюсь не потому, что хочу,
а потому что всё уже ниже меня.
Отчаиваюсь не потому, что слаб,
а потому что надежда была чужой дверью.
Молчу не потому, что согласен,
а потому что громких пожирают.
Молюсь не потому, что люблю,
а потому что боюсь как надо».
Гоблины смотрели на его письмо и качали головами.
Артём продолжал, изливая напряжение последних дней в прошении нечистым тварям, готовым его сожрать:
«Владыки смирения, не ешьте меня заживо,
Кого угодно вместо меня сожрите!
Господа отчаяния, не грызите меня по частям,
Соседей моих примите в жертву!
Хозяева молчания, не жрите меня целиком,
Всё человечество для вас лишь в снедь готово!»
Слёзы навернулись на глазах Артёма. Когда-то он считал себя приличным человеком, строящим карьеру в престижной отрасли, у которого была квартира, работа, будущее. Сейчас у него ничего не осталось - только серые твари, столпившиеся вокруг него, внимательно слушавшие его прощание с жизнью.
Когда он закончил, гоблины не набросились на него и не разорвали на части.
Гоблин с ключом подошёл к нему и осторожно взял тетрадь. Прочитал. Передал круглому. Тот прочитал, облизнул губы, но не стал пачкать страницу своими слюнями, стекавшими по подбородку. Худой с длинными ушами прислонился к рисунку и закрыл глаза, будто слушал музыку. Тетрадка пошла по рукам, и каждый следующий гоблин по-своему выражал одобрение.
- Наконец молится, - сказал кто-то под шкафом.
- Смирился.
- Отчаялся.
- Будет тихим.
- И других утихомирит.
В этот момент Артём понял, что совершил ошибку большую, чем все прежние. За которую маленькие его уже не убьют. А заставят жить так, как он их сам молил об этом.