Прогулки над бездной. О стихах Юрия Тубольцева

Геронимус Василий


Поэзия на протяжении тысячелетий не только услаждает слух человека, но также занимается самоопределением и, более того, заявляет о себе в подразумеваемом третьем лице.
Марина Цветаева как-то сказала о поэте (разумеется, собирательном и безымянном): Он тот, кто смешивает карты, Обманывает вес и счёт, Он тот, кто спрашивает с парты.
И действительно, поэзия способна поставить в иронические кавычки любую ходячую истину. Например, утверждение, что поэт пишет пером (или в переводе на современные понятия) гелевой ручкой по бумаге будет, по меньшей мере, спорно (хотя, казалось бы, и очевидно). Не желая более испытывать терпение читателя, достаточно напомнить, что древняя Эллада, где зародилась лирика, толком не знала пера и бумаги – изобретений, по преданию возникших в далёком Китае. И само слово «лирика» (синоним поэзии) происходит от лиры – музыкального инструмента. Значит, печатный станок – изобретение старика Гутенберга, насельника древности, – есть нечто вспомогательное по отношению к бессмертным звукам лиры. Они изначальны и святы. Более того, если человечество научилось преобразовывать эти неземные звуки в условные изображения – буквы – то оные изображения эстетически первичны по отношению к бумаге: они отображают не акустику – физиологическую природу поэзии, – а её душу. Несколько вольно цитируя священный источник, заключим: в начале был Звук.
Звук, скользящий на грани условного изображения и некоторой сладостной небылицы, является постоянным спутником нашего современника – поэта Юрия Тубольцева. Поэт пишет:

Ура! Трехкратное ура!
В Москве гремит салют.

Мы воочию видим (слышим!) как звуковой поток, тотальный возглас – ура, не имеющее (-щий) зрительного подобия, – поглощает звук. Таким образом, беспечно обыгрывая некие очевидности, Тубольцев по существу убегает от простой дихотомии изображения и звука.
И вот что интересно! Нас впечатляют не просто фокусы и переворачивания мира, благодаря которым салют становится музыкальным впечатлением. Куда более удивительно то, что стихии изображения и звука в поэзии являются смыслоразличительными. Причём у Тубольцева перерастание текста в смысл осуществляется благодаря синтезу вышеозначенных двух стихий – изображения и звука, а значит, к рождению новой стихии и нового смысла.
Так, в данном случае – ура! – раззудись плечо молодечество, парадоксально соотносясь с контурами стольного града, твердокаменной конструкции, образует и нечто третье. Заметим, это третье не связывается ни с лирой – музыкальной стихией – ни с пространством как таковым.
Юрий Тубольцев идёт третьим путём – этот путь лежит на границе лирики и холста, который мы могли бы ожидать в изобразительном ряду. Поиграем и мы словами. Несколько парадоксальное сочетание парада и впечатляющего шоу родственно эстетике компьютера, в котором изображение и звук жёстко не разграничены. Иной возразит: компьютер не аккордеон. Да, но все изображения в компьютере являются заведомо условными, а значит, они тяготеют всё-таки к звуку, не имеющему ясных зрительных аналогов. Недаром применительно к компьютерной эре говорят об особой – виртуальной – реальности.
Итак, компьютер наводнён ирреальным пространством, которое находится несколько поодаль от самой дихотомии изображения и звука. Художественно обыгрывая – осмеивая, выстёбывая! – это особое пространство Юрий Тубольцев позиционирует себя как поэт эпохи компьютера.
Таким образом, Юрий Тубольцев не только приносит в мир новые смыслы и ценности, но полагает их в нынешней эпохе, применительно к которой само противопоставление лиры станку Гутенберга будет уже несколько нерелевантным: человечество переключилось на компьютер.
Именно поэтому в стихах Юрия Тубольцева сквозит ещё один любопытный перевёртыш. Оспаривая (или подвергая лёгкой коррекции) сказанное выше, зададимся вопросом: почему всё-таки матерью мировой поэзии на этих страницах поспешно объявлена лира, музыкальный инструмент, тогда как загадочный Китай  знал бумагу, без которой у мировой классики попросту не было бы материального носителя? Действительно перо и бумага могут поспорить с лирой, о чём прямо или косвенно свидетельствует и поэзия Тубольцева.
Он пишет:
Опять не найдена любовь!
Мне пишут: "нет такой страницы. "
Я набираю wwwновь и wwwновь
И сл;зы капают с ресницы.
Здесь угадывается эстетика мема – т.е. не текста, имеющего строго фиксированные начало и конец, а свободного восклицания. Оно присутствует в открытом пространстве.
В самом деле, Юрий Тубольцев как можно дольше уходит от удобной повествовательной структуры с завязкой, кульминацией и развязкой. И едва ли будет натянуто (едва ли будет даже оригинально) соотнесение микротекста о любви с клиповой эстетикой компьютера. (Пишем безоценочно).
В стихотворении Тубольцева сталкиваются две бездны: с одной стороны, тотальная неопределённость, в которой обитает любовь – иррациональная стихия – а с другой стороны, – поле поисков любви, которое указывает на её безмерность, а не только на её способность безнадёжно затеряться в тумане. Любовь не обозначается ясными контурами – но сколь сладостен сам поиск любви!
У Юрия Тубольцева сталкиваются две (или, может быть, три?) бездны, которые парадоксально сочетаются: бытие и небытие, ясность и недосказанность, нелюбовь и любовь. 
Говоря с читателем о всеобщем, Тубольцев одновременно работает в эстетике минимализма, который, в свою очередь, соотносим с китайскими школами мудрого безмолвия – не–прежде всего с античностью, о которой шла речь выше. Однако у Юрия Тубольцева мы имеем дело всё-таки с некоторой стилизацией реальности компьютера под некий мифический (литературно преобразованный) Китай. Да и о Китае ли речь?
Подобно тому, как Тубольцев переосмысляет хрестоматийные лиру и перо применительно к современности, он же модернизирует бумагу, вечную спутницу человечества.– Не случайно в его стихотворении бумагу, где традиционно обитает текст, заменяет компьютерный экран.
В чём, однако, заключается мудрая усмешка писателя Тубольцева над инородными дискурсами? Китай (по крайней мере, в культурном отношении) ещё дальше от Европы, нежели Эллада, родина лиры. Дистанция – спутница иронии, и если Тубольцев беззлобно смеётся над лирой, фактически сажая лирика за компьютер, следовало бы ожидать и авторской игры с восточным материалом. Игра не заставляет себя ждать. Она выражается хотя бы уже в том, что поэт нигде не воспроизводит ориентальных реалий, но сохраняет мудрую восточную созерцательность, адаптируя её к тем пленительным местам нашей бедной вселенной, где до сих пор обитает лира – игрушка эллинов – и до сих пор наличествует Аполлон. Мы не можем сказать, что компьютерное стихотворение Юрия Тубольцева, которое цитировалось только что, является собственно китайским. – Конечно, нет! Писатель шутит, избегает буквализма – он говорит не о Китае или Европе в их исторической конкретике, а скорее о современном человечестве, обитающем буквально на обломках уже свершившейся к нынешнему времени мировой истории. Юрий Тубольцев воспроизводит не конкретные географические зоны, а усталый мир как необозримое целое, наполненное опасными осколками земной цивилизации.
Вот почему Юрий Тубольцев не фетишизирует и лиру, подчас предпочитая работать в тиши за компьютером.
И вот что интересно! Фактически полагая себя поэтическим исчадием современности (и не без оснований), Юрий Тубольцев склонен работать с такими художественными фактурами, которые не есть изображение и не есть звук. В стихотворении «Что, надо завязывать?» поэт пишет:
Я бубнил, а мне сказали – я поэт.
Я визжал, а мне сказали – я певец.
Флиртовал, а мне сказали – я маньяк.
Пошутил, а мне сказали, что я комик.

Любопытно, что здесь использованы такие изобразительные ресурсы поэзии, которые не есть цвет и не есть звук. Автор работает со своей моторикой, мимикой, жестикуляцией, которые трудно отнести к изобразительному или певческому разряду.
Не менее примечательно то, что вся поэтическая моторика и пластика Юрия Тубольцева эмоциональна, а значит – в очередном случае смыслоразличительна. Так, в контексте приведенных стихов Тубольцева бубнить – значит, остроумно ёрничать с оттенком недовольства и некоторой насмешливости (здесь важны именно оттенки и модуляции смысла). Визжать – значит впадать в исступление, в аффект. И т.д. Любопытно, что здесь автор блещет не столько современными сюжетами, сколько современными приёмами изобразительности.
Пользуясь новыми изобразительными средствами, Юрий Тубольцев, как отмечалось ранее, несёт своему читателю и свежие смыслы.
Тем интересней отношения Юрия Тубольцева с классиками, которых наш современник, в свою очередь, признаёт (хотя и не повторяет). Строки нашего современника вызывают в памяти – в сердце – поэтический наказ Пушкина: Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собой признанным.Да простит нам мировой классик, если мы процитируем его несколько вольно – т.е. отнесём его слова к писателю вообще, а не только к драматургу.
Закон – слово, ко многому обязывающее и почти религиозное по смыслу. Так, например, мы не можем смешивать правила грамматики и законы искусства (субстанцию более глубокую). И если, например, –жи, –ши пиши через «и» есть принцип, который легко усвоить, то существо закона постичь трудно. Дело обстоит так, потому что в литературе закон подразумевает не просто правила письма и принципы риторики, но также взаимоотношение поэта с внеязыковой реальностью. А она, в свою очередь, бездонна. Вот почему, автор, который руководствуется теми или иными внутренними законами, отвечает за выбор предмета изображения, за способ преобразования внелитературной реальности в литературную, словом, за многое  из того, что делает подчас почти неразличимыми границы жизни и литературы. Итак, правило конечно, а закон бесконечен (если, конечно, мы не говорим о законе в судебном смысле).
Так, применительно к Юрию Тубольцеву знаменательна не столько его склонность прибегать к тем или иным авторским приёмам, сколько его тенденция являть современность, не забывая и о классике. А современность – это не столько художественная метода, сколько жизненная стихия. Словом, личностный закон начинается там, где – словами Пастернака, сказанными вослед Пушкину – кончается искусство и дышит почва и судьба.
Если дела обстоят так, то нас не должна удивлять постановка вопроса «я и Пушкин», которой отнюдь не чуждается наш современник. В некоторых стихах о Пушкине он подчас прибегает к некоторой хлестаковщине как к сознательному приёму. Что это значит? Персонаж, который смешливо приравнивает себя к Пушкину, такой персонаж у Тубольцева является не изображающим, а изображаемым. Поэтому система авторских оценок возникает не из диады «я и Пушкин», а из взгляда, который бросает автор на своего персонажа – иногда чересчур ретивого и самоуверенного пушкиниста. У Тубольцева, как это бывает в классическом сказе, автор противоположен персонажу.
В стихотворении «Любов. Ай да Пушкин»Тубольцев пишет:

Любов она такая,
И такая, и такая.
Ночная и дневная,
Большая и кривая,
Тут важно,
Вы из Ада,
Или Вы из Рая.

Лирический персонаж Тубольцева вослед Пушкину свободно балагурит на тему любви. Очевидно, что при всём преобладании смеха в произведении, автор высказывает и нечто глубокое: любовь в эротическом значении изоморфна – сообразна тем заветным и пугающим краям, где словами другого поэта другой эпохи нас поочерёдно стерегут ад и рай.
Вослед Блоку, который унаследовал ренессансную масштабность Пушкина, наш современник говорит о том, что эрос и смерть не носят некоего самодовлеющего характера.
Гораздо менее очевидна, однако, природа хлестаковщины, которой очень и очень не чужд лирический субъект Юрия Тубольцева.  Последний смешлив – всё хи- хи да ха-ха! – и склонен к нарочитому скоморошеству, пусть и в разговоре о классике. Прибегая к фигуре тавтологии – и такая, и такая – лирический персонаж Тубольцева издали уподобляется Хлестакову: Хлестаков хлёсток, Тубольцев (вернее, его персонаж) склонен к скоморошеству.
И лишь Пушкин, при всём своём заразительном смехе, прибывает на высоте Парнаса. Однако это суждение ни в коей мере не является оценочным. Пушкин, гений просвещения, сохраняет классическую ясность, подругу совершенства. Этой пушкинской ясности противостоит средневековое скоморошество Тубольцева, которое может таить за собой скрытую мудрость. Сколько раз в истории человечества горький смех бывал целительным!
Ведь и Пушкин порой не чуждался некоторого ёрничанья, пытаясь наспех запрятать свои уши под колпак юродивого – если не дословно, то близко к тексту именно так, как здесь написано, Пушкин расценивал замысел своего «Годунова».
И всё же для Пушкина, наследника Петра, видного деятеля русского просвещения, признанного поэта скоморошество было не центральным принципом поведения. И лишь наш современник Юрий Тубольцев, видимо памятуя, что новое – это хорошо забытое старое, воскрешает средневековый смех.
Проявляется он очень тонко. Как всякий классический клоун, персонаж Тубольцева склонен к антиповедению – т.е. к вызывающему ничегонеделанию.
Говорят, что стяжавший всероссийскую славу клоун Юрий Никулин, бывало, выходил на сцену. И ничего не предпринимал, не совершал никаких трюков, не делал ничего внешне вызывающего и экстравагантного. Просто продолжал ходить. Однако он ходил так, что весь зал разражался оглушительным смехом. Объяснить его исключительно рационально едва ли получится. И наш современник, воздействуя на подсознание читателя, умеет смеяться, прибегая, казалось бы, к очень простым приёмам. Что ж, минимальные средства самые сильные – это подтверждает смех Тубольцева.
Меж тем собственно средневековье тяготело скорее к монументальной эстетике. Делая её компактной, Юрий Тубольцев придаёт ей современную динамику (при всём своём архаизме). Например, бойкая задорная частушка, к которой тяготеет Тубольцев – минималист, возникла не в пору средневековья, а лишь в конце XIX века. Поэтому и в стихах Юрия Тубольцева, ориентированных на средневековье, прослеживается модернизирующая тенденция. Тубольцев не является эпигоном какого бы то ни было устойчивого стиля или сложившегося дискурса. Юрий Тубольцев свободен…
Почтенный читатель! Совершив путешествие по страницам стихов Юрия Тубольцева, мы неуклонно двигались – плыли – от формы к содержанию, каковое немыслимо совсем без разговоров о любви.
Эротически острые стихи Юрия Тубольцева, как и его дидактически шутливые стихи о Пушкине, не мыслимы вне средневекового контекста. Как мы знаем по суровым временам средневековья, по временам Ивана Грозного, женщину обязывали подолгу заниматься домашним хозяйством, обеспечивать налаженный быт, нести суровые семейные послушания. Хоть ненадолго выйти в свет женщина не могла; таков был средневековый обиход. И лишь в пору Петра, утвердившего ассамблеи, женщина отчасти обрела самостоятельность и отчасти сумела позиционировать себя как светская персона. Прошло более столетия – и явилась женская эмансипация, так изящно и остроумно описанная русским романистом Иваном Тургеневым. Далее, уже в XX  веке явилось движение феминизма.
В наши дни гендерные конфликты достигли своего апогея. И наш современник описывает критические ситуации, когда он перестаёт нуждаться в ней, а она легко обходится без него – или ищет от него совсем уж примитивных увеселений. Диалоговый мостик между им и ею катастрофически исчезает. Не без влияния всё той же средневековой карнавальной культуры, Юрий Тубольцев самозабвенно описывает эти тупиковые ситуации.
Скандально эротические стихотворения Тубольцева подчас предстают как рифмованные житейские анекдоты или слухи о житейски курьёзных происшествиях.
Так, в стихотворении «Стерва»  поэт пишет:

Едко похихикивая,
Не дала ни Виктору,
Ни Ивану, Ни Коляну,
Даже мужу не дала,
Больно слишком пьяны.

Здесь смеховой эффект кроется в подтексте. Смешно не то, что она кому-то не дала, смешно то, что вследствие своей патологической тупости она не вызвала интереса даже у собственного мужа. Мужской и женский гендер настолько разобщены, что четырём (!) мужикам алкоголь интересней амурного приключения.
Не приходится говорить уже и о том, что всё коллективизировано – в противовес здоровому началу любовь перестаёт являться парной и приобретает едва ли не групповой характер. Такое случается в диких местах – например, в глухой провинции, где люди напрочь утрачивают человеческий облик и где исстари царит провинциальное мракобесие.
В другом стихотворении («Незаконченный моностих») поэт пишет от лица женщины:

–  Руку убери. Я тебя под юбку не приглашала.

Невозможно не почувствовать эротического остроумия и куртуазного изящества этой строки. По логике авторской метафоры интимный мир лирической героини уподобляется домику, куда он не вхож.
Всякий раз мы имеем дело с аномальной самодостаточностью как мужского, так и женского мира у Тубольцева; эти миры взаимно изолированы, глухо разделены, хотя от Адама человек – существо парное. Те эпизодические контакты, которые спорадически возникают между двумя мирами, носят подчёркнуто аномальный характер.
Многие эротические стихотворения Юрия Тубольцева носит характер нарративов, которые начинаются вроде бы нейтрально: а у нас случилось то-то. Однако упомянутое то-то впоследствии разрастается до невозможности и заявляет о себе так, что хоть святых выноси.
Выход из тупиковой ситуации Юрий Тубольцев усматривает не в морализировании, а в смиренном ёрничанье, которое позволяет хотя бы в общих чертах мысленно сконструировать или хотя бы вообразить иной – здоровый – мир.
Тубольцевым можно зачитываться, а можно его и вовсе не читать – как говорится, каждый сходит с ума по-своему. Но несомненно одно: Юрий Тубольцев – яркое явление в современной русской поэзии. Он постиг классику и нашёл её современное преломление. Он показал во всех красках современную Россию на фоне мирового целого, что уже не мало.
Русский классик Пушкин, завершая (или снабжая многоточием) своё стихотворение Осень, вопросил вселенную: Куда ж нам плыть? Вслушиваясь в звуки Юрия Тубольцева, мы с нетерпением выжидаем: каковы же будут последующие пути нашего одарённого современника? Куда направит он своего неутомимого Пегаса?


(с) Василий Геронимус, кандидат филологических наук, член Российского Союза профессиональных литераторов (РСПЛ), член ЛИТО Московского Дома учёных, старший научный сотрудник Государственного историко-литературного музея-заповедника А.С. Пушкина (ГИЛМЗ, Захарово-Вязёмы).