Поэма о маникюре и стихии

В Норильске, где метель – почти что божество,

Случилось бытовое, в общем, колдовство.

Жена моя, богиня уюта и борща,

Сказала утром строго, бровями трепеща:

«Сегодня, милый, в пять, ни шагу чтоб назад,

Иду я на ногти! Устрою променад!

Там запись – за полгода! Там мастер – просто топ!

Пропустишь – и до пенсии ходить мне, как циклоп,

С облезлым старым лаком. Так что имей в виду,

Я сквозь любую бурю к той записи дойду!»

Я кивнул покорно, мол, дело-то святое,

Но глянул за окошко – а там творится злое!

Сгустился мрак полярный, завыло за стеной,

И ветер-окаянный пошёл на нас войной.

Снежинки превратились в картечь из колкой льдины,

Сугробы захватили дворы и магазины.

Синоптики в истерике кричат про «чёрный шторм»,

Про превышенье в десять раз всех мыслимых погодных норм!

Машины заметает, автобусы стоят,

И даже белым мишкам на улицу нельзя.

Сидим. Жена на кухне точит нервно коготки.

На телефоне мастер шлёт грустные гудки.

А время – полчетвёртого. Пора бы выходить.

Жена встаёт решительно: «Пора мне, так и быть!»

Надела три колготок, два свитера, тулуп,

И сверху комбинезон, что был немного груб.

Унты, бахилы, шапку, на шапку капюшон,

И шарфом обмоталась, как будто фараон.

Очки надела лыжные, в руке ледовый крюк:

«Ну всё, я на педикюр… то есть на маникюр, мой друг!»

Открыла дверь… и в сени ворвался ураган!

Жену мою как пушинку швырнул на наш диван.

Сугроб ввалился в хату, размером с кашалота,

И где-то в нём пропала последняя калоша.

Жена лежит под снегом, моргает и сопит,

И только ноготь сломанный печально так блестит.

Вздохнула тяжко, молвила, стряхнув с ресницы снег:

«Ну всё, теперь до лета ходить мне так… навек.

Звони скорее мастеру, скажи, что я в плену.

И принеси мне пилочку. И не одну».