Клуб анонимных некромантов

Я никогда не считал себя особенным. В школе — троечник, в институте — прогульщик, на работе — «надежный, но медленный». Единственное, что я умел хорошо — это любить. Слишком сильно, как говорила моя бывшая девушка Катя. «Ты привязываешься к людям, как клещ, Женя. Это не нормально». Она ушла через три месяца. Сказала, что я душный.

Тогда я завёл хомяка. Кеша был маленьким, пушистым и абсолютно молчаливым. Идеальный друг для человека, который не умеет отпускать. Я кормил его семечками, чистил клетку, разговаривал с ним по вечерам. Кеша слушал и, кажется, даже понимал. По крайней мере, он не называл меня клещом.

Кеша умер через полтора года. Утром я нашёл его в домике — свернулся клубочком, закрыл глаза и не дышал. Я просидел рядом с клеткой час, может, два. Потом выкопал в горшке с фикусом ямку, завернул Кешу в ватный диск и закопал. Полил. Постоял. Пошёл на работу.

Через три дня я верулся домой, включил свет и увидел, что Кеша сидит на кухонном столе. На том самом столе, где я обычно чищу семечки.

— Что за… — выдохнул я.

Кеша сидел неподвижно. Он не дышал. Но он смотрел на меня. Честное слово, смотрел.

— Ты же умер, — сказал я шёпотом.

Кеша не ответил. Он просто сидел. Через минуту я заметил, что его левый глаз слегка подрагивает. Я подошёл ближе, протянул руку. Кеша не убежал. Я коснулся его спины. Шёрстка была тёплой. Живой? Нет. Живые хомяки дышат. Этот — нет.

— Ты… живой? — спросил я.

И тут я услышал голос. Он звучал у меня в голове — тоненький, писклявый, с нотками усталости.

*«Женя, я не живой. И не мёртвый. Я где-то посередине. И мне это не нравится. Верни меня обратно, а? Я там уже привык. Там тихо. А здесь ты шуршишь пакетами по ночам».*

Я отшатнулся. Стулом опрокинул табуретку. Кеша не шелохнулся.

— Ты говоришь?

*«Я не говорю. Ты слышишь. Это твоя проблема, не моя. Сделай что-нибудь. Я устал».*

Я не спал в ту ночь. Сидел на кухне, смотрел на Кешу и пил чай. Хомяк сидел на том же месте, изредка моргал. Я пытался понять, что произошло. Может, он не умирал? Может, у меня галлюцинации? Может, я сплю?

Кеша зевнул. Беззвучно. И его голос снова зазвучал:

*«Если ты не знаешь, как меня отправить, хотя бы семечек дай. Я не ем, но… процесс… знаешь… привычка».*

Я насыпал семечек. Кеша не тронул их. Только смотрел. И мне стало страшно. Не потому, что хомяк вернулся с того света. А потому, что я чувствовал: это я его вернул. Я своей тоской. Я своей неспособностью отпускать.

Кеша прожил ещё два месяца. Он не ел, не пил, не бегал в колесе. Он сидел на столе и смотрел в стену. Иногда он просил семечек. Иногда — чтобы я почесал его за ухом. Я чесал. Шёрстка была тёплой, но сердцебиения я не чувствовал. Потому что сердца не было.

Я привык. Наверное, это самое страшное — привыкнуть к мертвецу.

А потом пришла бабушка.

Нет, она не позвонила в дверь. Она просто появилась на диване в тот момент, когда я смотрел «Поле чудес». Я повернул голову, чтобы взять пульт, и увидел её. В ситцевом платье, в старой кофте, с авоськой, полной чего-то.

— Здравствуй, внучек, — сказала она голосом, который я не слышал два года. — Холодильник пустой, а гости на пороге. Не стыдно?

Я выронил пульт.

— Бабушка? Ты… как?

— Как-как, — фыркнула она и начала доставать из авоськи банки. — На своих двоих. Вернее, на чужих. Я вообще не планировала возвращаться, знаешь ли. У меня там, между прочим, дела были.

— Какие дела?

— А вот это не твоего ума дело, — отрезала бабушка. Она поставила банки на стол и оглядела кухню. — Грязно у тебя. И холодильник гудит. Я говорила тебе, «Атлант» не бери. Бери «Stinol». А ты не послушал. Весь в отца.

— Бабушка, ты умерла два года назад, — сказал я. Голос дрожал.

— Не умничай, — ответила она, даже не обернувшись. — Умерла — воскресла. Какая разница? Ты будешь меня кормить или так и будешь стоять с открытым ртом?

— Но ты… ты же не ешь? — спросил я. Рядом с Кешей я уже понял, что воскрешённые не едят.

Бабушка повернулась. В её глазах была такая смесь обиды и превосходства, что я сразу вспомнил детство.

— Я не ем, — сказала она. — Но я хочу, чтобы мне предложили. Это называется воспитание. Сядь.

Я сел.

Две недели я жил в аду. Бабушка сидела на диване, смотрела телевизор и комментировала всё подряд. Она критиковала мою работу («сидишь за компьютером, как курица на насесте»), мою еду («пельмени — это не еда, это надругательство над организмом»), мою личную жизнь («девушки нет? А кто виноват? Я в твоём возрасте уже замужем была, а ты всё в хомяков своих»). Кеша сидел на столе и изредка подавал голос:

*«Она громкая. Сделай что-нибудь».*

— Что я могу сделать? — ответил я вслух.

— Ты с кем разговариваешь? — спросила бабушка из комнаты.

— С хомяком.

— С живым?

— С воскрешённым.

Бабушка замолчала. На минуту. Потом сказала:

— У тебя крыша поехала, внучек. Я всегда знала, что компьютерные игры до добра не доведут.

Я понял, что мне нужна помощь. Но к кому идти? К психологу? «Здравствуйте, доктор, я воскрешаю мёртвых». К священнику? «Батюшка, моя бабушка требует борщ, хотя не ест». К друзьям? У меня не было друзей. Только Катя, которая назвала меня клещом, и коллеги, которые говорили «здрасьте» и «до завтра».

Я полез в интернет. Набрал в поиске «воскрешение хомяка». Выпали статьи про криогенику и шутки про «Матильду». Набрал «бабушка вернулась из гроба». Там было только желтушное чтиво и реклама ритуальных услуг.

Тогда я набрал «клуб некромантов».

И нашёл.

Форум назывался «Маги и чародеи.ру». Дизайн — как из девяностых, чёрный фон, зелёные буквы. На главной странице висело объявление:

> «Клуб анонимных некромантов. Встречи каждый четверг в 19:00. Подвал книжного магазина „Мир фантастики“ (ул. Ленина, 13, вход со двора, красная дверь). Пароль: „Мои мертвецы меня достали“. С собой — ничего, кроме хорошего настроения. Чай и печенье — за счёт клуба».

Я подумал час. Потом два. Потом бабушка крикнула из комнаты: «Ты когда жрать дашь?». Я встал, надел куртку и пошёл.

Книжный магазин «Мир фантастики» оказался маленькой лавкой между ломбардом и магазином ритуальных услуг. Да, вы не ослышались. Ритуальные услуги назывались «Вечный покой». На витрине стояли гробы и венки. Рядом, в витрине книжного, — полки с фантастикой и табличка «Лавкрафт — в наличии, спрашивайте у продавца».

Красная дверь была во дворе. Я обошёл здание, перешагнул через спящего кота, нашёл дверь. Она была обита чёрной кожей с медными заклёпками. Ручка — в виде черепа. Я подумал: «Слишком пафосно». Потом вспомнил, что я здесь делаю, и постучал.

— Пароль? — спросил голос из-за двери. Женский, уставший.

— Мои мертвецы меня достали, — сказал я.

Дверь открылась.

Внутри оказалась лестница вниз, выкрашенная белой краской. Обычной, не чёрной, без черепов. Ступени скрипели. Я спускался и слышал, как внизу разговаривают — спокойно, как на кухне.

Подвал был большим, чем я ожидал. Квадратных метров сорок, наверное. В углу стоял старый бильярдный стол, накрытый пледом. Вдоль стен — книжные стеллажи с потрёпанными томами. Посередине — длинный деревянный стол, на нём чайник, кружки, тарелка с печеньем. И люди.

Их было человек десять. Самому молодому — лет двадцать, самому старому — под семьдесят. Никто не был в чёрных мантиях. Обычные джинсы, свитера, кто-то в тапочках. Женщина вязала. Мужчина читал газету. Девушка в очках что-то писала в блокнот.

За столом сидела девушка в сером свитере с высоким воротом. Волосы собраны в хвост, на носу — очки в металлической оправе. Она посмотрела на меня поверх блокнота и сказала:

— Садись. Чай наливай сам. Печенье в тарелке. Если оно тебя укусит — не обращай внимания, это шутка. На самом деле оно не кусается.

— Шутка? — переспросил я.

— Да. Я пытаюсь быть дружелюбной, но у меня плохо получается. Меня зовут Лиля.

— Женя.

— Садись, Женя. Рассказывай.

Я сел. Взял кружку. Налил чай. Печенье не укусило. Обычное печенье, «Юбилейное».

— Я, наверное, не туда попал, — начал я. — У меня… хомяк воскрес.

— Хомяк? — переспросил мужчина с газетой. Ему было лет пятьдесят, с небольшим животом и добрым лицом. — Это мило. А у меня дед воскрес. Требует, чтобы я свозил его на рыбалку. Хотя рыбу он всё равно не ловит.

— А у меня бабушка, — сказал я. — Сидит дома на диване, критикует мою жизнь.

— О, бабушка — это классика, — кивнул мужчина. — Меня дядя Вася, кстати. А бабушка твоя что требует?

— Борщ. Хотя не ест.

— А моя требовала, чтобы я женился. Я женился. Она сказала, что невестка плохая, и потребовала развода. Я развёлся. Сказала, что теперь я бобыль. Не угодишь, — дядя Вася вздохнул и вернулся к газете.

В углу, у стеллажа, стоял мужчина в домашних тапочках с черепами. Ему было за шестьдесят, но выглядел он бодро. Длинная седая борода, заплетённая в косичку, на косичке — маленький череп (настоящий, похоже). Он подошёл к столу, сел напротив меня и протянул руку.

— Мортимер. Старейшина клуба.

— Женя, — я пожал его ладонь. Рука была тёплой, живой.

— Женя, — повторил Мортимер. — Ты знаешь, что ты некромант?

— Я думал, это бред.

— Это не бред. Это дар. Неприятный, неудобный, но дар. Ты можешь возвращать мёртвых. Не всех, не всегда, не по желанию. Но можешь. Вопрос в том, что ты с этим делаешь.

— Я ничего не делаю. Они сами приходят.

— Вот именно, — кивнул Мортимер. — Ты не контролируешь свою силу. Поэтому ты здесь.

Мортимер постучал кружкой по столу.

— Итак, коллеги. У нас новенький. По правилам, каждый рассказывает свою историю. Кратко. По делу. Без пафоса. Начнём с тебя, Лиля.

Девушка в очках отложила блокнот и посмотрела на меня. Глаза у неё были уставшие, но живые.

— Меня зовут Лиля, — сказала она. — Я некромант. Не по своей воле. Впервые я воскресила кота. Его звали Барсик. Он умер от старости, я рыдала три дня, а на четвёртый он сидел на моём подоконнике и мяукал. Я обрадовалась. А потом поняла, что он не ест, не пьёт, не ходит в лоток. Он просто сидит и смотрит. Иногда мяукает. Голос у него такой… требовательный. Как будто я ему должна.

— Чего он хочет? — спросил я.

— Я не знаю, — Лиля пожала плечами. — Он не говорит. В отличие от твоего хомяка. Твой говорит, ты сказал?

— Да. Голос в голове.

— Это редкий дар, — заметил Мортимер. — Продолжай, Лиля.

— Барсик жив до сих пор. Ему уже восемь лет как. Точнее, четыре года жизни и четыре года смерти. Он не стареет, не болеет. Он просто… есть. Я привыкла. Но иногда, знаешь, так тоскливо становится. Смотрю на него и думаю: я же его люблю, но это уже не он. Это какая-то тень.

Лиля замолчала и уткнулась в блокнот. Дядя Вася похлопал её по плечу.

— Моя очередь? — спросил он. — Меня зовут Вася. Я тоже некромант. У меня воскрес дед. Фёдор Кузьмич. Умер в девяносто пятом, когда я ещё в школе учился. Воскрес в прошлом месяце. Пришёл, сел на диван, говорит: «Внучок, ты меня помнишь?». Я говорю: «Помню, дед». Он говорит: «А я тебя нет. Потому что умер. Но теперь вот воскрес. И ничего не помню. Ни как меня зовут, ни где я жил, ни какой у меня был любимый суп». Я говорю: «Борщ с фасолью». Он говорит: «Не помню. Но звучит неплохо. Свари». Я сварил. Он не ел. Сказал: «Подавай».

Дядя Вася развёл руками.

— Так и живём. Он сидит на кухне, я ему рассказываю, кто он такой. Каждый день одно и то же. «Ты Фёдор Кузьмич. Работал на заводе. Любил рыбалку и домино». Он кивает, запоминает, а наутро забывает. Потому что память не воскресает. Только тело.

— Это тяжело, — сказал я.

— Тяжело, — согласился дядя Вася. — Но он не злой. Не требовательный. Просто сидит и слушает. Иногда просит включить «Поле чудес». Говорит, что Якубович напоминает ему кого-то. Не помнит кого. Но напоминает.

Вязавшая старушка подняла голову. Ей было за семьдесят, но глаза светились молодо.

— А я тётя Зина, — сказала она. — У меня муж воскрес. Дважды.

— Как дважды? — удивился я.

— А так. Умер он двадцать лет назад. Инфаркт. Я одна осталась, сына поднимала. А в прошлом году он пришёл. Сел на табуретку, говорит: «Зина, я голодный». Я обрадовалась, сварила борщ. Он не ел. Сказал: «Не тот». Я переварила — опять не тот. Я уже тридцать рецептов перепробовала — всё не тот. Потому что он не помнит, какой борщ любил. Он просто хочет, чтобы я суетилась.

— А второй раз? — спросил я.

— А второй — я сама виновата. Подумала: может, первый раз плохо воскрес? Может, нужно попробовать ещё раз, чтобы он получился нормальным? Я провела ритуал. Знаешь, нашла в интернете. На кладбище сходила, свечи поставила. И воскресила его ещё раз.

— И что?

— А то, что теперь у меня два мужа, — тётя Зина вздохнула. — Первый сидит на кухне и говорит: «Борщ не тот». Второй сидит в спальне и говорит: «А ты помнишь, как мы познакомились?». Я не помню. Это было пятьдесят лет назад. А он обижается. Так и живём: два покойника, одна я. Иногда они спорят. Первый кричит: «Ты неправильно воскрес, иди обратно». Второй кричит: «Ты сам иди, я первый был». А я сижу и вяжу. Нервы успокаиваю.

Тётя Зина показала своё вязание. Это был шарф. Очень длинный.

— Уже тридцать метров связала, — сказала она. — На всех покойников хватит.

Мы помолчали. Потом все посмотрели на меня.

— Теперь ты, Женя, — сказал Мортимер. — Расскажи про хомяка и бабушку. Подробно. С чувством.



Я выдохнул и начал.

— Хомяка звали Кеша. Он прожил полтора года. Я его похоронил в горшке с фикусом. Через три дня он сидел на столе. Не дышал, но смотрел. Я думал, что схожу с ума. Потом услышал голос. Кеша сказал: «Верни меня обратно, я устал».

— Прямо словами? — спросила Лиля.

— Не словами. Ощущениями. Как будто мысль, которая не моя. Я понял, что он хочет уйти. Но не знаю, как это сделать.

— А бабушка? — напомнил дядя Вася.

— Бабушка появилась через две недели. Сидела на диване с авоськой. Сказала, что холодильник пустой. Она не ест, но требует, чтобы я её кормил. Комментирует всё, что я делаю. Говорит, что я неудачник и что в моём возрасте пора жениться. Она умерла два года назад. При жизни она была такой же. Немного мягче, но такой же.

— А хомяк где сейчас? — спросил Мортимер.

— На кухне. Сидит на столе. Смотрит в стену.

— А бабушка?

— На диване. Смотрит телевизор.

— Они ссорятся?

Я задумался. Кеша не разговаривал с бабушкой. Бабушка не замечала Кешу. Жили параллельно, как в коммуналке.

— Не ссорятся, — сказал я. — Игнорируют друг друга.

— Это хорошо, — кивнул Мортимер. — Значит, не конкурируют за твоё внимание. Хуже, когда покойники начинают драться. У нас был случай. У одного парня воскресли две тёщи. Вы представляете?

Все поморщились.

— Что мне делать? — спросил я. — Я не хочу их воскрешать. Я хочу, чтобы они ушли. Но не знаю как.

— Не уйдут, — сказал Мортимер просто. — Пока ты не научишься отпускать. Некромантия — это не умение поднимать мёртвых. Это неумение их отпускать. Ты слишком сильно любишь, Женя. Слишком сильно привязываешься. Твоя любовь сильнее смерти. Поэтому они возвращаются.

— И что теперь? Жить с ними вечно?

— Нет. Есть двенадцать шагов.

Мортимер встал, подошёл к стене и снял с гвоздя старый плакат. На плакате было написано от руки фломастером:



12 шагов к исцелению для некромантов:



1. Мы признали своё бессилие перед жизнью и смертью. Мы не контролируем тех, кого вернули. Мы потеряли власть, если она вообще у нас была.



2. Мы пришли к убеждению, что только высшая сила (не обязательно божественная) может вернуть нам душевный покой. Высшая сила — это те, кто нас понимает. То есть мы сами.



3. Мы решили передать свою волю и заботу о своих покойниках другим участникам клуба. Не навсегда, а на время. Чтобы отдохнуть.



4. Мы провели глубокую инвентаризацию своих могил и склепов. И своих чувств.



5. Мы признали перед собой и перед другими некромантами истинную природу своих ошибок. Например, что мы воскрешаем не потому, что можем, а потому, что боимся потерять.



6. Мы подготовились к тому, чтобы высшая сила удалила наши недостатки. Даже если для этого придётся попрощаться с теми, кого мы любим.



7. Мы смиренно попросили высшую силу помочь нам. И согласились, что она может отказать.



8. Мы составили список всех, кому мы навредили своими воскрешениями. От близких до случайных прохожих.



9. Мы лично возместили ущерб всем, кому могли. Даже если это было неловко и стыдно.



10. Мы продолжили самоанализ и, когда ошибались, сразу признавали. Никто не идеален, даже мертвецы.



11. Мы искали через медитацию и разговоры улучшения своего контакта с миром живых и мёртвых. Учились слышать и тех, и других.



12. Достигнув духовного пробуждения, мы пытались донести эти принципы до других некромантов. Потому что одиночество — главная проблема нашего дара.



— Сегодня, — сказал Мортимер, — мы пройдём все шаги. Не торопясь. Каждый выскажется. Каждый поделится. Женя, ты готов?

— Да, — сказал я. — Кажется, да.



**Шаг первый.**

— Я признаю, — сказал я, глядя в кружку с чаем, — что моя жизнь вышла из-под контроля. Я не звал бабушку. Я не звал хомяка. Они пришли сами. Но я чувствую, что это я их позвал. Своей тоской. Своим страхом остаться одному.

— Хорошо, — кивнул Мортимер. — А теперь скажи это не мне, а им. Представь, что бабушка здесь. Что ты ей скажешь?

Я закрыл глаза. Представил бабушку на диване. Её усталое лицо, вечно недовольный взгляд.

— Бабушка, — сказал я. — Я не хотел тебя воскрешать. Я просто скучал. Я просто не мог тебя отпустить. Но это неправильно. Ты должна быть там, где тебе положено. А не на моём диване.

— А она что отвечает? — спросила Лиля.

— Она говорит: «Внучек, ты глупый. Я пришла не потому, что ты меня позвал. Я пришла, потому что ты не готов жить один. Как только будешь готов — я уйду».

Я открыл глаза. В подвале было тихо. Дядя Вася смотрел на меня с сочувствием.

— Твоя бабушка мудрее, чем ты думаешь, — сказал Мортимер.



**Шаг второй.**

— Высшая сила, — сказал Мортимер. — Кто или что это для вас?

— Для меня это клуб, — сказала Лиля. — Когда я одна с Барсиком, я с ума схожу. А здесь я понимаю, что не одна такая. И становится легче.

— Для меня это мой дед, — сказал дядя Вася. — Я думал, я должен заботиться о нём. А потом понял: он заботится обо мне. Он сидит на кухне, слушает мои рассказы и не осуждает. Живые осуждают. А он нет. Он просто слушает.

— Для меня это муж, — сказала тётя Зина. — Оба. Они спорят, они меня бесят, но они здесь. Я не одна в своей старой квартире.

— А для меня это Кеша, — сказал я. — Маленький, мёртвый, молчаливый. Но он не ушёл. Он остался, потому что я просил. Не словами — сердцем. И это что-то значит.



**Шаг третий.**

— Передать свою волю клубу, — прочитал Мортимер. — Что это значит на практике?

— Это значит, что я не принимаю решений в одиночку, — сказала Лиля. — Когда Барсик начинает мяукать по ночам, я звоню кому-то из вас. И мы обсуждаем. Иногда ответ приходит сам.

— Или не приходит, — добавил дядя Вася. — Но хотя бы не чувствуешь себя идиотом.



**Шаг четвёртый.**

Инвентаризация заняла полчаса. Мы ходили по кругу и рассказывали, что у кого есть «на том свете». У Лили оказался пустой склеп — она похоронила Барсика на кошачьем кладбище, но могила пуста, потому что кот воскрес. У дяди Васи — дедова могила, куда он ходит каждую субботу и сидит рядом.

— Странное чувство, — сказал он. — С одной стороны, дед дома. С другой — памятник стоит. И я сижу у пустой могилы и разговариваю с землёй. Потому что дед не помнит, кто он. А земля помнит.

У тёти Зина инвентаризация вышла сложной. Две могилы (муж умер один раз, но воскресал дважды — формально могила одна, но душ две). Она запуталась и заплакала.

— Я не знаю, где кто, — сказала она. — Они оба сидят дома. А в земле — пустота. Или нет? Может, там кто-то третий?

— Не думай об этом, — посоветовал Мортимер. — У некромантов всегда путаница с кладбищами. Это нормально.



**Шаг пятый.**



Признание ошибок.

— Моя ошибка, — сказал я, — в том, что я воскресил хомяка. Нет. Я не воскресил. Я просто не дал ему умереть. Я держал его своей тоской. Это эгоизм.

— Моя ошибка, — сказала Лиля, — что я до сих пор жду, что Барсик станет прежним. Но он не станет. Он мёртв. И я должна это принять.

— Моя ошибка, — сказал дядя Вася, — что я пытаюсь заставить деда вспомнить. А ему не нужно вспоминать. Он счастлив в своём беспамятстве.

— Моя ошибка, — сказала тётя Зина, — что я воскресила мужа во второй раз. Я думала, что смогу его улучшить. Но мертвецов не улучшают. Их или принимают, или отпускают.



**Шаг шестой.**



— Готовы ли вы к тому, чтобы ваши покойники ушли? — спросил Мортимер.

Долгое молчание.

— Нет, — сказала Лиля. — Но я работаю над этим.

— Тоже нет, — сказал дядя Вася. — Но понимаю, что когда-нибудь придётся.

— Я готова, — сказала тётя Зина. — Но они не готовы. Они спорят, кому уходить первым. А мне кажется, они никуда не уйдут. И я не знаю, плохо это или хорошо.

— А ты, Женя?

Я думал о Кеше. О его голосе: «Верни меня обратно, я устал». О бабушке: «Я уйду, когда ты будешь готов».

— Я не готов, — сказал я. — Но Кеша готов. Он просится. А я его держу. Это нечестно.



**Шаг седьмой.**



Мы закрыли глаза и попросили. Каждый о своём. Я попросил: «Сделай так, чтобы я научился отпускать. Не сразу. Но научился».

Ничего не произошло. Но стало легче. Как будто тяжёлый груз с плеч сняли.



**Шаг восьмой.**



Списки пострадавших. Лиля написала три страницы. Соседка снизу, почтальон, ветеринар, трое таксистов, её бывший парень (которого Барсик поцарапал, когда тот пришёл за вещами). Дядя Вася написал полстраницы — дед никому не мешал, только однажды напугал электрика, который полез в щиток.

— Электрик сказал: «У вас там дед сидит». Я говорю: «Да, это мой дед». Он сказал: «А почему он не дышит?». Я сказал: «Потому что умер». Электрик уволился.

Тётя Зина написала длинный список: соседи, полиция (вызывали два раза, когда мужья ругались), скорая (один раз показалось, что мужу плохо — но ему не может быть плохо, он мёртв).

Я написал свой список. Короткий. Курьер с пиццей. Соседка сверху (бабушка ходит по квартире в тапках, которые стучат, хотя она не касается пола). И Катя.

— Катя? — удивился Мортимер. — Бывшая девушка?

— Она не пострадала от некромантии, — сказал я. — Но она назвала меня клещом. И была права. Я не умею отпускать людей. Даже живых. Может, поэтому у меня получается возвращать мёртвых.



**Шаг девятый.**



— Я купил курьеру коробку конфет, — сказал я. — Он не взял. Сказал, что больше не работает в этом районе. Боится старушек. Я извинился. Он сказал: «Это не вы виноваты, это ваша бабушка». Я сказал: «Моя бабушка умерла два года назад». Он побелел и ушёл. Наверное, я сделал только хуже.

— Не страшно, — сказал Мортимер. — Возмещение ущерба — это не про результат. Это про намерение. Ты попытался. Этого достаточно.



**Шаг десятый.**



Текущий самоанализ. Мы говорили о том, что изменилось за время клуба.

— Я научилась не плакать по ночам, — сказала Лиля. — Барсик всё так же сидит на подоконнике. Но я перестала ждать, что он замурлычет. Он не замурлычет. И это нормально.

— Я перестал заставлять деда вспоминать, — сказал дядя Вася. — Мы теперь просто сидим. Он смотрит «Поле чудес», я читаю газету. Иногда я ему рассказываю, как прошёл день. Он кивает. Не помнит, но кивает.

— Я перестала варить борщ, — сказала тётя Зина. — Мужья обиделись. Но я объяснила: вы всё равно не едите, а я устала. Теперь они просто сидят и молчат. Иногда спорят о политике. У них обоих одинаковые взгляды, потому что это один и тот же человек. Но спорят, потому что им скучно.

— А ты, Женя? — спросил Мортимер.

— Я перестал кормить Кешу семечками, — сказал я. — Он не просит. Он просто сидит. И я перестал чувствовать вину. Раньше я думал: я его воскресил, значит, должен заботиться. А теперь понимаю: он не хочет заботы. Он хочет покоя. И я должен ему этот покой дать.



**Шаг одиннадцатый.**



Поиск контакта. Мортимер предложил помедитировать.

— Сядьте удобно. Закройте глаза. Представьте своих покойников. Не тех, которые сейчас рядом, а тех, какими они были при жизни. Живыми. Тёплыми. Говорящими. Вспомните их голоса.

Я закрыл глаза. Представил бабушку на кухне. Она варит борщ. Настоящий, не призрачный. Плита шипит, пар идёт. Она поворачивается ко мне и улыбается. Не ворчит, не критикует. Просто улыбается.

«Внучек, — говорит она. — Ты молодец. Я горжусь тобой».

Она никогда этого не говорила. Ни разу. Но в моей голове — сказала.

— А теперь, — сказал Мортимер, — скажите им то, что не успели.

— Бабушка, — сказал я. — Спасибо тебе. За всё. Я люблю тебя.

Слёзы текли по щекам. Я не вытирал.



**Шаг двенадцатый.**



— Последний шаг, — сказал Мортимер. — Донести принципы до других.

— Я приведу сюда своего брата, — сказала Лиля. — У него тоже воскресла собака. Он мучается, не знает, что делать.

— А я коллегу с работы, — сказал дядя Вася. — У него тесть воскрес. Тесть — это серьёзно.

— А я никого не знаю, — сказала тётя Зина. — Но я буду вязать шарфы для новеньких. Чтобы они чувствовали себя как дома.

— А я вернусь, — сказал я. — В следующий четверг. И расскажу, как у меня дела.

Все зааплодировали.



Собрание закончилось. Мы пили чай, ели печенье (никто не воскрес, всё в порядке). Я уже собирался уходить, когда Мортимер положил руку мне на плечо.



— Женя, задержись.

Он отвёл меня в угол подвала, к бильярдному столу, накрытому пледом. Сел на край и похлопал рядом.

— Ты знаешь, зачем я основал этот клуб? — спросил он.

— Чтобы помогать людям вроде меня?

— Не только. — Он достал из кармана старую фотографию. Женщина с длинными волосами, лет тридцати. Улыбается. — Её зовут Марина. Моя жена. Она умерла двадцать лет назад. Лейкоз. Я пытался её воскресить. Тысячу раз пробовал разные ритуалы. Ничего не получалось.

— Почему?

— Потому что я не умею возвращать. Я умею только видеть. Я вижу мёртвых, но не могу их вернуть. А ты — можешь.

Я опешил.

— Но я же не специально. Я случайно.

— Случайно не бывает, — покачал головой Мортимер. — Твоя бабушка сказала: она уйдёт, когда ты будешь готов жить один. Она не шутила. Твоя сила — в любви. Не в ритуалах, не в заклинаниях. Ты воскрешаешь тех, кого любишь, потому что не можешь их отпустить. Но если ты научишься направлять эту силу на другого человека… на того, кого ты не знаешь, но кто заслуживает второго шанса…

— Ты хочешь, чтобы я воскресил твою жену?

Мортимер кивнул.

— Я искал такого, как ты, пятнадцать лет. Объездил полстраны. Нашёл в своём же городе, в подвале книжного магазина. Ирония судьбы.

— Но я не умею специально.

— А ты не старайся. Просто приди на кладбище со мной. Посмотри на её могилу. И подумай о том, что она не успела. О том, что её сын вырос без неё. О том, что я жил двадцать лет с дырой в груди.

— У неё есть сын?

— Наш сын. Ему двадцать пять. Он не знает, что я некромант. Думает, что отец просто чудак. И он не знает, что я каждый день пытаюсь вернуть его мать.

Я посмотрел на фотографию. Женщина улыбалась. Настоящей, живой улыбкой.

— Я попробую, — сказал я.



Мы поехали на следующий день. Утро было пасмурным, мелкий дождь моросил. Кладбище называлось «Северное» — обычное, с берёзками и скамейками. Могила Марины была в дальнем конце, у старой липы. Памятник — чёрный гранит, скромный, без пафоса.

— Марина Валерьевна Мортимерова, — прочитал я. — 1970–1996. «Мы помним тебя».

— Я каждый год эти буквы обновляю, — сказал Мортимер. — Краской. Сын смеётся: папа, зачем? А я знаю зачем. Чтобы она видела, что помним.

Я стоял у могилы и не знал, что делать. Не было ни ритуалов, ни свечей, ни заклинаний. Только дождь и тишина.

— Просто подумай о ней, — сказал Мортимер. — Не как о мёртвой. Как о живой. Которая заслужила ещё один день.

Я закрыл глаза. Представил Марину. Не по фотографии — по тому, как Мортимер о ней говорил. Она любила кофе с молоком. Она вязала, но не умела — получались только шарфы. Она боялась мышей. Она смеялась, когда чихала.

Я думал о ней. Просто думал. И о своей бабушке. И о Кеше. О том, что я не хотел их отпускать. И о том, что теперь, кажется, хочу. Потому что любовь — это не держать. Это отпускать.

— Марина, — сказал я вслух. — Твой сын вырос. Он хороший человек. Приходи посмотреть на него. Не для себя. Для него.

Тишина. Дождь. Мортимер стоял рядом и не дышал.

Потом я услышал шаги. Сзади. Шелест травы. Мортимер обернулся и заплакал.

Из-за дерева вышла женщина. Такая же, как на фото. Бледная, уставшая, с пустыми глазами. Но живая. Или почти живая.

— Мортик? — спросила она голосом, похожим на шёпот.

Мортимер упал на колени. Он обнял её за ноги и рыдал. А она гладила его по голове и смотрела на меня.

— Ты это сделал? — спросила она.

— Не знаю, — ответил я. — Наверное.

— Спасибо, — сказала она. — Я скучала.



Я ушёл. Оставил их вдвоём. У выхода с кладбища обернулся — они стояли обнявшись, два человека, которых разлучила смерть, а соединила чужая любовь.



Эпилог



Через неделю я вернулся домой. Кеши на столе не было. Я заглянул в горшок с фикусом — земля была свежевскопанной. Кеша вернулся туда, где ему положено.

Бабушка сидела на диване и вязала. Шарф. Очень длинный.

— Внучек, — сказала она, не поднимая головы, — я тут подумала. Может, мне пора? А то ты уже не плачешь по ночам. И хомяка отпустил. Может, и меня отпустишь?

Я сел рядом.

— Не хочу, — сказал я честно.

— И правильно, — кивнула бабушка. — Не хотеть — это нормально. Но сделать — придётся. Когда-нибудь.

Она отложила вязание и посмотрела на меня. Впервые без критики, без ворчания.

— Ты молодец, Женя, — сказала она. — Я горжусь тобой.

То же самое, что я услышал в медитации. Только теперь — наяву.

— И я тебя люблю, бабушка, — сказал я.

— Знаю, — ответила она. — Поэтому и не ухожу. Пока.

Она улыбнулась. Включила «Поле чудес». Я пошёл на кухню ставить чайник.



В следующий четверг я снова пришёл в клуб. Мортимер не пришёл — он был с Мариной. Вместо него вела собрание Лиля. За столом сидели двое новеньких: парень с воскрешённой собакой и девушка, у которой воскрес дедушка.

— Меня зовут Женя, — сказал я, когда подошла моя очередь. — И я некромант.

Все зааплодировали.

— И я до сих пор не умею отпускать, — добавил я. — Но учусь.

— Мы все учимся, — сказала Лиля. — Это самое главное.

Череп на косичке Мортимера (он оставил его в клубе, на память) одобрительно клацнул. Мы налили чай. Кто-то принёс новое печенье. Жизнь продолжалась. И смерть — тоже.


«Понравилось? Все мои рассказы, повести и целые вселенные — на Автор.Тудей. Заходите, там ещё много историй: https://author.today/u/theomarcelwilson»