Семья для чудовищ

Ночной цирк стоял на окраине Торнхейма, между старым кладбищем и кварталом кожевников. Запах мокрого брезента смешивался с вонью дубильных ям и магическим озоном — кто-то из фокусников снова пытался запустить огненный шар и прожёг дыру в шатре. В третий раз за неделю. Я сидел у входа в свой фургон, пил яблоневый самогон — не ахти, но честный, — и смотрел, как луна цепляется за мачты шапито.



Бубенчики на моём красном камзоле тихо звенели при каждом движении. Шляпу — чёрную, с широкими полями, подбитую алым шёлком — я снял и положил рядом. Сапоги из драконьей кожи бережно протирал тряпкой. Та драконица под Торнхеймом, между прочим, была последней в этих краях. Убил я её не из жестокости — просто она решила, что овцы местных фермеров — это её законная добыча. А фермеры позвали меня. И заплатили. Мелочь, но приятно.



Дверь фургона распахнулась без стука.



— Асмодей, — Шмыг, гоблин-карманник и мой личный зуб боли, вытер нос рукавом. Рукав был мокрым — то ли от росы, то ли от чего-то покрепче. — Там этот… Короче, орк ревёт.



— Что на этот раз? — я отхлебнул самогона. — Вчера котят нашёл, плакал от умиления. Позавчера тюленя разрывал на представлении, плакал от жалости. Сегодня?



— Сегодня он понял, что котята слепые. И что их никто не возьмёт, потому что они никому не нужны. — Шмыг помолчал. — И ещё он проткнул себе руку, чтобы покормить их кровью. Котятам-то молоко надо, а где в цирке молоко? Вот он и решил, что раз он сильный, то и покормит.



Я вздохнул. Долго. Так, что бубенчики на камзоле зазвенели в унисон.



— Ладно. Зови всех к манежу. Через час сбор. И прихвати у Грука котят — пусть покажет.



— А че скажешь-то? — Шмыг уже шарил глазами по фургону, прикидывая, что бы стащить.



— Скажу, что он идиот с большим сердцем. И что котятам нужно козье молоко, а не оркская кровь. — я сунул руку в карман и вытащил кошелёк. — На, возьми. Купи утром на рынке.



Шмыг взял кошелёк, заглянул внутрь, и его глаза загорелись зеленоватым светом.



— Тут же целый золотой!



— Я знаю. И знаю, что ты половину украдёшь по дороге. Но половину всё-таки потратишь на молоко. Потому что ты — клептоман, но не сволочь.



Гоблин кивнул, сунул кошелёк за щёку — там у него была специальная тайная полость, я предпочитал не знать подробностей — и исчез.



Я допил самогон, поправил шляпу и пошёл к шатру. Луна светила так, что тени от мачт падали на землю чёткими полосами, будто клетка для непослушных магов. Внутри шатра горели магические светильники — тусклые, потому что Йонас, наш фокусник, опять экономил на пыльце светлячков. Экономил он всегда, даже когда ему говорили, что экономить не на чем. Бывший придворный маг короля Эдвина, изгнанный за то, что перепутал заклинание плодородия с заклинанием зуда. Говорят, после того ритуала королевские конюшни чесались три месяца.



Ласка уже была под куполом. Я не знал, как она туда забралась — крыльев-то нет, отобрали за любовь к смертному. Просто смотрел на неё снизу и каждый раз удивлялся. Она ходила по канату босиком, без страховки, и казалось, что опилки внизу — это море, а она — корабль, который никогда не пристанет к берегу.



— Асмодей, — крикнула она сверху. Голос — как струна, которую чуть-чуть не дотянули. — Ты слышал? Грук проткнул руку.



— Слышал. Я уже послал Шмыга за молоком.



— Он не поэтому проткнул. Он проткнул, потому что думал, что котятам нужна жертва. Кровь. Оркская магия.



Я помолчал. Взял у проходящего мимо Йонаса зажжённую свечу — тот нёс их десяток, для вечернего представления, — и прикурил от неё трубку.



— Ты хочешь сказать, что орк — бывший воин Орды, разрывавший в битвах эльфов и людей, — решил, что слепым котятам нужна жертвенная кровь? Просто потому, что не знает, как иначе?



— Он не знает, — Ласка сделала шаг по канату. Плавно, как вода. — Он вообще ничего не знает о добре. Он знает только силу. И когда понял, что сила не помогает маленьким и слабым, он растерялся. И решил, что раз не может дать им молоко, то даст кровь. Потому что кровь — это тоже сила. Оркская логика.



— Жестокая логика, — сказал я.



— Ты бы знал, Асмодей. Ты же демон. У тебя логики на десять орков хватит.



Я промолчал. Потому что она была права, и это было обидно. Демонская логика — вещь хитрая. Она не про добро и зло, она про баланс. Если ты кому-то помог, то обязательно кому-то навреди. Если пожалел котят, то где-то котёнок умрёт от твоего равнодушия. Всё взаимосвязано, всё платится. Так меня учили тысячу лет назад, когда я был архидемоном Преисподней, держал в страхе три провинции и заключал контракты с королями.



А теперь я — конферансье в бродячем цирке. И вместо душ людских собираю медяки с крестьян и горожан. Прогресс.



В манеж начали подтягиваться остальные. Грук пришёл первым — здоровенный, под три метра, с перевязанной рукой и лицом, которое даже самый добрый художник не назвал бы привлекательным. На руках он держал коробку из-под яблок, в которой копошились четыре серых комочка. Котята. Слепые, беспомощные, с мокрыми носами и тонким писком.



— Асмодей, — голос Грука звучал как камнепад, но камни были влажными. — Они плачут. Я слышу, как они плачут.



— Котята не плачут, Грук. Они пищат. Потому что голодные.



— Нет, они плачут. — Орк сел прямо на опилки. Вес конструкции заставил доски манежа жалобно скрипнуть. — Я чувствую. У них нет мамы. И никогда не будет. И они умрут, если я не смогу их спасти. А я не умею спасать. Я умею убивать.



— Ты умеешь поднимать тяжести и гнуть подковы, — напомнил я. — Это твой номер.



— Я не хочу больше гнуть подковы. Я хочу, чтобы котята выжили.



Ласка спрыгнула с каната. Приземлилась бесшумно, как кошка. Интересно, она это специально, чтобы Груку было приятно, или просто так вышло?



— Мы что-нибудь придумаем, — сказала она. — В конце концов, мы цирк уродов. Если мы не можем спасти четырёх слепых котят, то чего мы вообще стоим?



Йонас подошёл сзади, поставил свечи на край барьера. Поправил очки — круглые, с треснувшей линзой, потому что новыми обзавестись всё руки не доходили.



— Теоретически, — начал он, — существует заклинание, которое может исцелить слепоту. Но оно требует редкий ингредиент. Слезу феи, пролитую от истинной печали.



— У нас есть фея, — я кивнул на Ласку.



— Мои слёзы больше не магические, — Ласка отвернулась. — Крылья отняли, а вместе с ними — всю силу. Я могу только ходить по канату и вспоминать.



— Что вспоминать?



— Как он умер.



Повисла тишина. Даже котята притихли.



— Это было давно, — Ласка села на барьер, свесив ноги. — Меня звали Иллириэль, я была воздушной феей Западного Леса. Мы не должны были любить смертных. Это считалось… неестественным. Но я полюбила. Его звали Томас, он был кузнецом. Ничего особенного — руки в мозолях, от него пахло углём и железом, но он смеялся так, что у меня внутри всё переворачивалось.



— И что случилось? — спросил Йонас.



— Мои сёстры узнали. Феи — они жестокие, вы знаете? Они не умеют прощать. Сказали, что я опозорила наш род. Отобрали крылья. Лишили магии. И сказали, что Томас умрёт, если я не вернусь. Я вернулась. А он всё равно умер. Через год — от лихорадки. Просто лёг и не проснулся. Потому что без меня ему не для кого было жить.



— Это не твоя вина, — сказал я.



— Знаю. Но слёзы, которые я пролила тогда, были пролиты от бессилия, а не от истинной печали. — Ласка посмотрела на меня. В её глазах блестело. Но слёз не было. — Истинная печаль — это когда ты можешь изменить, но не успеваешь. Когда есть надежда, и она умирает у тебя на руках. А у меня не было надежды. Я знала, что он умрёт. И он умер.



Грук всхлипнул. Здоровенный орк, сидящий на опилках с коробкой котят, всхлипнул так, что светильники замигали.



— Никто никогда меня не любил, — сказал он. — Орков не любят. Их боятся. Или используют.



— А нас любят? — усмехнулся Шмыг, вылезая из-за кулис. Он уже успел куда-то сбегать и вернуться, судя по довольному лицу, не с пустыми карманами. — Гоблинов любят? Нас даже другие гоблины не любят.



— Любят, — сказал я тихо. — Всех любят. Просто не всегда умеют показать.



— Это ты, демон, о любви заговорил? — раздался голос из темноты. Старый, скрипучий, как несмазанная телега.



Мы все обернулись.



На входе в манеж стояла старуха. Маленькая, сухонькая, в дешёвом сером платье. Босая. И при этом каждый чувствовал — она здесь главная. Сильнее меня. Сильнее Грука. Сильнее всех нас, вместе взятых.



— Кто ты? — спросил я. Рука сама потянулась к амулету на груди — старому, ещё из Преисподней, работающему на крови. Но я не стал активировать. Пока.



— Я та, кто создавала ваш мир, — старуха прошла в центр манежа. Опилки под её ногами не скрипели. — Та, кто придумала расы, правила, законы. Демоны должны быть злыми. Орки — тупыми и сильными. Феи — жестокими и красивыми. Гоблины — жадными и мелкими. А люди… люди — пешками. Я создала идеальный механизм. И ушла, потому что стало скучно.



— А теперь вернулась, — я кивнул. — Потому что механизм сломался. И виновники — мы. Демон, который не заключает контрактов. Орк, который спасает котят. Фея, которая любила смертного и потеряла крылья. Гоблин, который крадёт, но делится с нищими. И этот… — я кивнул на Йонаса, — бывший придворный маг, который не может сотворить ни одного нормального заклинания, но не сдаётся.



— Ты забываешь, — старуха улыбнулась, — что всё это — моя воля. Я нарочно создала сбой. Чтобы посмотреть, как вы будете мучиться. Будете пытаться быть добрыми, когда ваша природа — зло. Будете любить, когда ваше предназначение — ненавидеть. Будете надеяться, когда у вас нет ни единого шанса. Это смешно.



— Это не смешно, — сказал Грук, поднимаясь. Он поставил коробку с котятами на пол и встал в полный рост. — Это жизнь.



— Жизнь? — старуха рассмеялась. Смех был как треск льда. — Орк, ты — ошибка. Тебя нужно стереть и создать заново. Как и всех вас. Я пришла не играть. Я пришла исправлять.



И она вытянула руку. Из пальцев вырвалась тьма — не та, что бывает ночью, а другая, древняя, которая была до света. Та, что пожирает души и миры.



Я встал перед Груком. Амулет на груди вспыхнул алым.



— Ты не тронешь их, — сказал я. — У нас контракт.



— Какой контракт? — старуха нахмурилась.



— Я — демон. Я заключаю контракты. И двести лет назад, когда я ушёл из Преисподней и присоединился к этому цирку, я заключил контракт с каждым из них. Я обещал защищать их. В обмен на… — я замялся.



— На что? — спросила Ласка тихо.



— В обмен на то, что они научат меня быть человеком. — Я усмехнулся. — У демона, который тысячу лет собирал души, вдруг появилась мечта. Стать нормальным. Иметь совесть. Уметь жалеть. Плакать. Смеяться не от злорадства, а от радости. Вы сделали это. Вы, кучка неудачников и изгоев. Вы научили меня чувствовать.



— Сентиментальный демон, — старуха сплюнула. — Тьфу. Это худшее, что я видела за миллион лет.



— Тогда посмотри на это, — я активировал амулет. Алая вспышка ударила в потолок, и манеж залило красным светом.



Мы стояли в круге. Я, Грук, Ласка, Шмыг, Йонас. Пятеро. Против Создательницы.



— Вы не победите, — сказала она спокойно. — Я бессмертна.



— А мы и не собираемся побеждать, — я снял шляпу, поклонился. — Мы собираемся дать представление. Дамы и господа! Сегодня в нашем цирке особенный номер — битва за право быть живыми! Аплодисменты!



И я захлопал.



Грук не понял, но захлопал следом. Ласка — с разбитыми крыльями и пустотой внутри — присоединилась. Шмыг, сжимая в одной руке кошелёк, а в другой — украденную у старухи брошь (когда успел?!) — захлопал тоже. Йонас щёлкнул пальцами, и над его рукой загорелся огненный шар. Фиолетовый, нелепый, но горящий ярко.



Старуха смотрела на нас. И в её глазах — чёрных, без белков — впервые за всю вечность мелькнуло сомнение.



— Вы не боитесь? — спросила она.



— Боимся, — ответил я. — Но страх — это часть жизни. Ты забыла, каково это — бояться. Потому что ты никогда не жила. Только создавала.



— Я создала вас!



— Ты создала тела. Но души мы сделали сами. — Я шагнул вперёд. — И поэтому ты не сможешь нас стереть. Потому что мы — не твои игрушки. Мы — живые.



Тьма хлынула на меня.



Я выставил руки — щит, семислойный, из самого крепкого демонского плетения. Тьма ударила и начала пожирать слой за слоем.



— Асмодей! — крикнула Ласка. Она уже была под куполом — как она туда забралась без крыльев, оставалось загадкой. В руках держала канат. Тот самый, по которому ходила каждый вечер. — Держи!



Она прыгнула. Без страховки, без надежды — просто прыгнула вниз, с канатом наперевес. И канат обвился вокруг старухи, как змея. Не простой канат — в каждой его верёвочке жила магия представлений. Смех детей, удивление взрослых, аплодисменты, восторг, страх, преодоление. Всё, что накопилось в этом шатре за сто лет.



Старуха закричала.



— Что это? — она попыталась разорвать канат, но верёвки только туже стягивались. — Откуда у вас это?



— Это — мы, — сказал Йонас и швырнул фиолетовый шар. Тот попал старухе в плечо и взорвался конфетти. Разноцветным, праздничным.



— Не навредит, — прошептал фокусник. — Но отвлекает.



Грук подхватил. Разбежался — три метра роста, полтонны мышц, пол манежа ходуном — и обнял старуху. Просто обнял. Крепко, так, что хрустнули её древние кости.



— Пусти, животное! — заверещала Создательница.



— Ты сказала, что орки не умеют любить, — пробасил Грук. — А я умею. Я люблю котят. И этих... — он кивнул в сторону нас, — этих уродов. И тебя, старая, я тоже могу полюбить. Если ты перестанешь быть злой.



— Я не могу перестать! Это моя природа!



— А наша природа — меняться, — сказал я.



Тьма вокруг старухи начала таять. Канат сжимался всё сильнее, конфетти липло к лицу, оркское тепло — неожиданно тёплое, как печка — плавило последние остатки древнего холода.



Шмыг подбежал к ней и сунул руку в карман. Вытащил оттуда что-то маленькое, серебряное.



— Это тебе, — сказал гоблин. — Я это украл у тебя, когда ты вошла. Но теперь отдаю. Потому что я — клептоман, но не сволочь. И потому что ты, старая, выглядишь такой одинокой.



На ладони Шмыга лежал ключ. Маленький, из белого металла, с гравировкой в виде спирали.



Старуха посмотрела на ключ. И вдруг слёзы потекли по её щекам.



— Это ключ от моего дома, — прошептала она. — Который я покинула миллион лет назад. Я думала, он потерян навсегда.



— Всё, что ты теряешь, не исчезает, — сказал я. — Оно просто ждёт, когда ты вернёшься.



Старуха взяла ключ. Коснулась его дрожащими пальцами. И стала уменьшаться. Тьма втянулась обратно в рот. Канат упал на опилки. Грук отпустил её.



Перед нами стояла маленькая старуха в сером платье. Без силы. Без магии. Просто женщина, которая когда-то создала мир, а потом ушла, потому что испугалась.



— Я не знала, — сказала она. — Что вы сможете. Что ошибки — это не сбой, а эволюция.



— Теперь знаешь, — я надел шляпу. — Иди. Найди свой дом. Отдохни. А если захочешь увидеть чудо — приходи в цирк. Билеты недорогие.



Старуха кивнула. Взяла ключ. И растворилась в воздухе, оставив после себя запах фиалок и старого шёлка.



Мы стояли в манеже. Я, Грук с перевязанной рукой, Ласка с пустыми глазами, Шмыг с полными карманами, Йонас, у которого на ладони всё ещё горел фиолетовый шар.



— Получилось, — сказал фокусник. — Шар не погас. Асмодей! У меня получилось!



— Поздравляю, — я взял его за руку, посмотрел на огонь. Фиолетовый, тёплый, живой. — Оставь себе. Будет маяком для тех, кто потерял дорогу домой.



— А котята? — спросил Грук.



— Котята будут жить. Шмыг купит молоко.



— Я уже купил, — гоблин вытащил откуда-то флягу, полную козьего молока. — Пока вы тут сражались, я сбегал.



— Ты даже не вышел из шатра, — сказала Ласка.



— А я быстрый.



Грук улыбнулся. Взял флягу, налил молока в блюдце и поставил в коробку к котятам. Те сразу притихли, начали пить.



— Спасибо, — сказал орк. — Всем.



— Не за что, — я закурил трубку. — Это же цирк. Здесь всегда так.



Мы разошлись. Кто кормить котят, кто проверять канат, кто — украдкой — пересчитывать добычу. А я сел на край манежа, снял шляпу и посмотрел в потолок.



Там, где недавно бушевала тьма, теперь горели звёзды. Магические, конечно — Йонас зачаровал светильники, пока никто не видел.



— Ты знаешь, — сказал я сам себе, — а ведь она была права. Мы — ошибки. Но в этом наше главное преимущество. Потому что только ошибки могут учиться. Только сломанные механизмы могут стать чем-то новым.



Зеркало в углу — старое, венецианское, с потускневшей амальгамой — вдруг мигнуло. И отразило меня. Не демона, не конферансье. Просто человека в красном камзоле, уставшего, но счастливого.



— Ты начинаешь говорить с зеркалами, — раздался голос Ласки. Она стояла за спиной. — Плохой признак.



— Я всегда говорил с зеркалами. Просто раньше они отвечали.



— А теперь?



— А теперь они просто слушают. Это даже лучше.



Ласка села рядом, обхватила колени руками.



— Асмодей.



— Мм?



— Ты правда заключил контракт с каждым из нас? Двести лет назад?



— Правда, — я выдохнул дым. — Только он был не на бумаге. И не на крови. Я просто пообещал себе, что никому из вас не дам пропасть. И что, если когда-нибудь придут те, кто сильнее меня, я встану между вами и ними.



— Это не контракт, — Ласка покачала головой. — Это дружба.



— Для демона дружба — самый страшный контракт. Потому что его нельзя разорвать. И нельзя обмануть. И платить по нему приходится не душами, а сердцем.



— А у тебя есть сердце?



— Боюсь, что да. Иначе я бы не сидел сейчас в цирке с феей без крыльев, орком-мамочкой, гоблином-клептоманом и магом, который только что научился делать фиолетовые огни.



Ласка улыбнулась. Впервые за много лет.



— Знаешь, — сказала она, — может быть, когда-нибудь я научусь летать без крыльев. Просто потому что я захочу.



— Может быть. — Я встал, отряхнул камзол. — А пока — пойдём кормить котят. Грук один не справится. Он ещё кого-нибудь себе проткнёт.



Мы пошли к выходу из манежа. Сзади горели магические звёзды, на опилках лежал канат, в коробке пили молоко котята. И было тихо. Спокойно. Так, как бывает только после хорошего представления.



Я не знал, вернётся ли старуха. И вернутся ли другие древние твари, чтобы проверить, не окоченели ли мы окончательно. Но знал одно: мы готовы. Потому что мы — цирк. А цирк — это место, где даже самые страшные ошибки могут стать главным номером программы.



И где всегда найдётся место для слепых котят.



И для фей без крыльев.



И для демонов с сердцем.



Я поправил шляпу, затянулся трубкой и вышел под луну.



Ночь ещё не кончилась, но уже чувствовалось — скоро рассвет. Новый день. Новое представление. Новые чудеса.



А пока — надо было налить себе коньяку. И подумать о том, что, может быть, мы не такие уж и ошибки.



Может быть, мы — то, ради чего всё и затевалось.



Кто знает?



Демон знает. Но он не скажет.



Потому что если сказать — пропадёт магия. А без магии цирк — просто шатёр на окраине города.



И это было бы слишком грустно.


«Понравилось? Все мои рассказы, повести и целые вселенные — на Автор.Тудей. Заходите, там ещё много историй: https://author.today/u/theomarcelwilson»