История Одного Преступления

                ИСТОРИЯ ОДНОГО ПРЕСТУПЛЕНИЯ

                Павел Облаков Григоренко

                повесть


1.
      В сияющем треугольнике падающего из окна солнца лицо его казалось изумительно, как-то даже избыточно возвышенным, почти прозрачным, точно вылепленным из воска. Высокий, узкий лоб был чист, как ручей, рыжеватая, не густая борода совсем недавно, кажется, встречалась с острыми ножницами. Синие глаза его излучали свет и ту глубину, которая присуща только людям умным и чрезвычайно горячим душой. Мягкими пальцами он взял со стола зелёную горошину оливы, положил  на язык, отпил глоток бордово-красного вина из глиняной чаши, тонкий нос его, густо осыпанный яркими солнечными точками, чуть изогнулся, длинное, подвижное горло упало и поднялось. У ног его на рогоже с жёлтыми пышными кистями сидела, уложив под себя ноги, светловолосая, полногрудая красавица в груботканом сарафане и старательно строчка за строчкой вышивала полотенце для рук.
      - Подлей-ка ещё вина, Мирьям,- мягко обратился он к ней, подставляя чашу.
      - Не много ли ты сегодня пьёшь, Иешуа?- тихо спросила девушка, тревожно пронизывая его своими чудными огромными карими очами, поднявшись и взяв со стола кувшин.- Смотри, от вина так легко потерять голову.
      - Я её уже, кажется, потерял,- сказал он, беря вино и задерживая пальцы на её тонком запястьи, бросая нежнейший взгляд на её вспыхнувшее лицо.
     В глинобитной хижине, насквозь пронизанной солнечными лучами, вокруг длинного стола - одиннадцать молодых мужчин. Грубые их голоса и лица наполнены весёлым смехом, какой-то высокой радостью, ожиданием близкого счастья. Все с громадными уважением и любовью смотрят на рыжебородого человека, называя его "раби" и "учитель". Чашки для вина их никогда не пустеют.
     Дверь хижины с грохотом распахнулась. На пороге в сизом облаке пыли возник высокий, хрупко сложенный длинноволосый юноша. Жгучей красоты чернобровое лицо его блестело от пота, курчавая бородка мягко обрамляла его лицо. В руках он крепко сжимал кожаный ремень котомки с тяжёлой в ней поклажей. Он увидел нежно сплетённые руки влюблённых и помрачнел.
     -  Всегда ты опаздываешь, Иуда,- с упрёком и даже с каким-то тайным намёком сказал один из присутствующих.- Складывается впечатление, что тебе непременно нужно куда-то забежать, прежде чем явиться на наше собрание.
      - Вздор!- твёрдо отвечал Иуда, по красивому лицу его, однако, синим крылом пробежала тень.- Я просто живу на другом конце города, и на улице столько соблазнов. Игра в кости, например. Я знаю хороший способ, как выбросить две шестёрки за раз. Надо же как-то пополнять нашу общую казну... Тут, разыскивая способ для этого, голову сломаешь,- Он посмотрел на Мирьям, и взгляд его больших чёрных глаз запылал страстью. Все подвинулись на скамье, он расположился на освободившемся месте, тотчас ему подвинули чашу вина, которую он с жадностью осушил, щёки его запылали. Он сразу ринулся в бой.
     - Вот ты говоришь, раби,- сказал он, тыльной стороной ладони отирая губы, с вызовом глядя на учителя, вставая и подходя к нему; видно было, что между ними идёт давний, напряжённый спор.- Ты говоришь, что все люди рождены равными, что Бог, да святится имя Его, одинаково любит всех людей... А я вот шёл сейчас сюда по улице и видел толпы нищих, оборванных и больных, полная безысходность написана на их жалких, сморщенных лицах... Что - это и есть Его любовь? Нет, что-то здесь не так... Думается мне, что есть те, кто ближе к Нему, а есть, кто - дальше... Так должно быть... А эти - тянут руки, выпрашивая монету, причитают, стонут... Ох и уродливы же они, бррр... У одного из них на лице такие ужасные глубокие язвы, не долго, видно, осталось ему... Он попросил у меня ассарий... Я не дал ему...
     - Отчего же на дал? Тебе было жаль мелкой монеты, Иуда?
     - Вот ещё! Деньги общины нельзя расточать, ты сам об этом не единожды говорил... Если бы это были мои деньги - тогда другое дело...
     - Но там есть и твоя доля, которой ты мог пожертвовать, потом бы внёс двойную лепту.
      Иуда потемнел, пальцы его крепче сжали суму, наполненную деньгами. Он ближе наклонился к учителю.
    - Иешуа, мне нужно поговорить с тобой,- едва заметно двигая губами, тихо проговорил он, чтобы окружающие не слышали его слов.- Ты обещал дать сегодня окончательный ответ на моё предложение: мы - вместе?...
      Взгляд Иешуа наполнился негодованием.
     - Мой ответ определённый - нет. Нельзя служить двум господам... Так и передай им...
   - Им?- побледнел Иуда.- Так ты знаешь?
    - Что - знаю?- глаза учителя стали печальны.
   -  Нет, скажи, скажи, раби,- наигранно-весело, теперь во весь голос вскричал Иуда, вскакивая и поворачивая серое, искажённое испугом лицо ко всем присутствующим.- Что не можешь дать ответ? Трудный вопрос я тебе задал? Ха! Есть на свете избранные, а есть проклятые, это факт. Кого любит Бог? Богатых! Глаза не обманешь.
     - А сердце? Глаза могут врать, сердце - никогда.
     - Что такое сердце, раби, так, отвлечённое понятие.
     - Не веруешь ты, Иуда, как должно в Отца нашего небесного, вот что я скажу,- вступился бородатый крепкий Шимон, сын Ионы, хмуро, с угрозой глядя на Иуду.- И поостерегись говорить в таком тоне с учителем, это не уважительно...
      Иешуа остановил его движением руки.
    - Всем нам следует укреплять свою веру, и тебе, Шимон, и мне тоже.
    - Так прояви свою веру, Иешуа,- зло сверкая глазами, крикнул Иуда.- Докажи нам, что ты достоин называться учителем.  Можешь силой мысли поднять хотя бы вот ту глиняную высокую вазу?
       - Да, да, Иешуа,- весело подхватила Мирьям, хлопая в ладоши,- сделай это, мы все просим тебя. Я ведь знаю, для тебя это сущий пустяк!
      - Не буду,- грустно ответил учитель, обведя взглядом взволновавшееся собрание.- Разве на то веру следует тратить, чтоб передвигать  с места на место предметы? Пустое.
      - Не можешь? Так и скажи!- ликовал Иуда. В комнате поднялся неодобрительный гул. И вдруг все утихли. Ваза, точно её подхватил ветер, поднялась и повисла в воздухе. Все ахнули. Иуда, закинув тяжёлую суму за спину, дёргая локтями, подскочил к столу.
      - Да тут наверное шутка какая-то, явный подвох.- Он стал резать воздух ладонью вокруг вазы, вдруг нечаянно толкнул её, и она, качнувшись, медленно поплыла у всех над головами. Шимон, неодобрительно сверкая глазами в Иуду, подхватил сосуд и уважительно поставил тот на стол.
      - Если вы будете иметь веру хотя бы с горчичное зерно, и скажете горе сей: перейди отсюда туда, и она перейдёт; и ничего не будет невозможного для вас.- сказал Иешуа, напряжённые черты его разгладились.
      Иуда, точно в спину толкнули его, подлетел к столу.
      - Подумаешь, всякий может сделать это,- смешно подбоченясь, вздёрнув в стороны острые локти, согнувшись в три погибели, как старуха,  он выпучил глаза на вазу, лицо его от натуги побагровело. Он тужился и кряхтел, нос его раздулся, полные его губы стали ещё полнее, лоб сделался мокрым, прекрасные длинные пряди пристали к коже. Ваза ни на волос не сдвинулась. В комнате поднялся хохот, стали подшучивать над ним.
      - Не в духе я сегодня что-то,- сказал Иуда, выпрямляясь и одёргивая хитон, поправляя дорогой пояс, расшитый камнями и серебром, унимая поднявшееся дыхание.- Я каждый день по три раза поднимаю дома разные вещи... Да по целых четыре... Ясно вам, дурни? Просто устал... Уймитесь вы, окаянные... Налей-ка скорей ещё вина, Мирьям!- развязно крикнул он девушке.
      Мирьям, не в силах сдержать на губах улыбку, перевернула кувшин, наполнила до краёв круглую чашу. Иуда залпом выпил, подавленно отошёл в сторону, от стыда глаз не мог поднять.
      - Все люди равны, это так,- сказал Иешуа, примирительно улыбаясь.- Кто здесь считает себя меньшим или большим другим, пусть поднимется.
       Никто не шелохнулся.
       Взгляд его пролился из окна. Взору его открылись сияющие в полуденном солнце, ровные, как сам бескрайний полог наверху, прямоугольные стены и крыши домов, высокие и низкие - всякие, точно клубок ниток острыми иглами пронзённые углами и деревянными балками, разновеликими уступами и лестницами; домов было так много в ярком, горячем потопе жёлтой звезды, что, казалось вдруг, целое войско солдат с плоскими и бесстрастными ликами в ослепительно горящих металлических шлемах и нагрудниках, высоко задирая колени, маршируют, поднимая пыль с многочисленных, почти бесконечных улиц и площадей. Пышными белыми волнами падали пробитые щелями глиняные крыши вниз и взбирались наверх, выше и ещё выше по каменистым холмам, там и здесь подкрашенным зеленоватыми длинопалыми дрожащими на ветру ветвями деревьев, узкие оконца домов, точно глаза, щурились на солнце. До самого неба вставали душные, едкие тучи пыли, взбитые толпами праздных зевак, в надежде получить мало-мальскую подачку жадно наблюдающих за прибытием со всех концов света верблюжьих караванов, гружёных мешками золота и серебра, свёртками нежнейшего шёлка, пряностями и оружием, тайными соглядатаями и заморскими красавицами,- галдящих, рычащих толп, неистовствующих, обожающих и презирающих, готовых в праздном неистовстве своём растоптать любого, кто осмелился бы встать у них на пути к заветному обретению. Залитые солнцем, качались над ними пыльные чёрные шапки оливковых пальм. А там, ещё дальше, ещё выше, подёрнутая дрожащей голубоватой дымкой, точно скала, вздымалась до самых розовых небесных перьев пылающая золотом громада Храма, густо курились на алтарях жертвенные дымы. И он вдруг увидел на миг, как рушится тяжёлая крыша, рвутся из-под неё острые и злые языки пламени, трещит, лопается дорогой, до блеска отполированный трепещущими руками рабов мрамор, с грохотом сыпятся камни на головы разбегающихся в ужасе людей...- Он очнулся, провёл дрожащей рукой по лицу.
       О Иерушалаим! Город ненависти и любви! Обитель людей, потерявших великую цель, расточивших в погоне за сиюминутным великое благословение небес! Город избивающий пророков и возвышающий нечестивцев- ты, увы, заслужил свою страшную участь, и не придёт и нескольких лет, как стены твои будут безжалостно разрушены, а люди сгинут или будут развеяны по свету, ибо не устоял ты в истине; вера не в камнях, не в мраморе, не в роскошестве, не в поклонении им, а в сердце человека. Прогремел колокол судьбы, и ничего уже нельзя изменить, ничего...


               
2.

   Ровно за неделю до описываемых событий, Иуда, как всегда, наскоро перекусив лепёшкой и запив её стаканом воды, выскочив из дома, спешил на собрание...
   - Пс, пс!- вдруг раздалось из густых придорожных  кустов.- Ну-ка стой, где стоишь, парень, и не вздумай двинуться с места, не то...- следом из зарослей показалась голова в пёстром тюрбане за ней точно такая же другая. За спиной у Иуды, отрезав путь к бегству, заслонив собой солнце, вырос высоченный, злобно глядящий стражник, завёрнутый в бордовый плащ с жёлтыми на нём звёздами; в оголённых до плеч бугристых руках тот держал длинную острую пику, готовый в любую секунду пустить её в ход.
   Улица была пустынна и после только что минувшей ночи приятно прохладна. 
   - Иди-ка сюда, парень... Тебя, кажется, зовут Иуда Искариот?
   - Да... Откуда вы меня знаете?..- Иуда был не на шутку перепуган, вертел головой, не зная, на ком остановить свой взгляд. Улица завертелась перед ним, и он едва устоял на ногах.
   - Ты из окружения этого самозванца Иешуа. сына Марии и Иосифа из Назарета?..
   - Не смейте так говорить о нём, он святой человек!..- Иуде показалось, что он сказал не то, что было надо; он вжал голову  в плечи, ожидая оглушительного удара деревянного черенка между лопаток.
   - Святой?- эти оба в длинных хитонах, разукрашенных разноцветными дорогими камнями - один старик с ужасно длинным, кривым носом; второй моложе, гораздо приятней на вид, но с леденяще холодным взглядом больших выпуклых глаз - хором заливисто рассмеялись.- В чём же состоит его святость? В том, что он умеет пустить пыль в глаза? Жулик и прохвост - вот кто он!.. Значит, ты хорошо знаешь эту общину, что праздно шатается по улицам Иерусалима...
   - Ещё бы! Я,- Иуда гордо вознёс голову, увитую длинными прекрасными каштановыми волосами,- главный хранитель кассы и казначей, все их деньги у меня! Он сдёрнул с плеча котомку на треть наполненную мелкой монетой.
   - Ты, как видно, умный человек... Хочешь хорошо заработать?
   - Кто не хочет?- насторожился Иуда.
   - Поверь, это будут немалые деньги... Ты сможешь на них купить себе дом...
   - Ух-ты!- был потрясён Искариот.- Целый новый дом?
   - Хороший, замечу, дом, большой. И ещё осла в придачу...- дёргая острыми плечами, старик ехидно рассмеялся в ладонь.
    - Что я должен делать?- вырвалось у Иуды.
   - Расскажи всё, что ты знаешь о нём, об этом человеке из Назарета... А это тебе маленький задаток...
   - Любишь, как видно, деньги?- умиротворённо, тепло спросили они его.
   - Кто ж их не любит?- отвечал напуганный до смерти Иуда, почти без сил привалившись плечом к стене дома.- Только они могут всё на свете... Так приятно посреди жаркого дня купить у торговца холодным лимонадом стаканчик-другой бодрящего напитка и проглотить свежеиспечённый пирожок со сладкой требухой... Если, разумеется, карман твой не пуст...
    - Вот, держи полдинара, купишь себе, что захочется твоему желудку,- сказал молодой, открывая тугой на поясе кошелёк.- Хоть целого жареного барана,- с кривой насмешкой на губах добавил он.
   - Ну-ка, говори скорей, что делают эти разбойники на своих собраниях, которые вседа посещаешь - не отрицай этого - и ты?
   - Ничего особенного, господин,- пряча серебряную монету поглубже в карман, ответил Иуда,- пьют и едят, делают вид, что молятся; и ещё - всё время говорят про какую-то любовь к ближнему. А я... я так - просто присутствую, сижу, слушаю, запоминаю... Моя главная задача - деньги общины хранить, я и храню...
   - Вы слышали это?- повернув голову, с негодованием обратился молодой к кривоносому, запустив обе руки в покладистую бороду, точно собирался выловить что-то в ней,-"делают вид"! Бесстыдники, нечестивцы! Как смеют они?
    - Что ещё ты запомнил, храбрый и умный юноша?
   Услышав эти слова, Иуда гордо приосанился.
   - Говорил ли он, что он Мессия?
   - Говорил, господин.- И не раз.- Узнав, наконец, что перед ним стоят не кто-нибудь, а сами могущественные первосвященники Храма - старик Ханна и его молодой приемник Каифа - Иуда в ужасе, не в силах вымолвить больше ни слова, упал перед ними в дорожную пыль на колени; стражник сейчас же поставил ему на спину ногу в тяжёлом кожаном сапоге, обшитом медными пластинами.
   - О, марадах-шмарадах! Как посмел он присвоить себе это сокровенное имя, как вообще его язык повернулся произнести его? Нечестивец! Подлый шарлатан! И ты, заблудший человек, поверил ему?- воскликнул Каифа, вынув руки из бороды.
   - Да... То есть - нет, конечно... Я всегда сомневался в нём... хитрый он,- задрав голову наверх, изнемогая под тяжестью каменной стопы стражника, проблеял Иуда; длинные и густые тёмно-каштановые пряди засыпали ему брови и глаза.
   - Ты не врёшь, парень? Скажи честно. Ну встань же, встань, не надо бояться, тебе никто здесь зла не сделает,- слащаво сказал  седобородый старик, взмахом руки велел стражнику отступить. Тот немедленно подчинился. Зверское, звериное выражение его загорелого, избитого шрамами лица, обросшего до самых глаз чёрной бородой, совершенно не изменилось. Он не сводил своих злобно сверкающих глаз с покорно склонившего голову, так и не посмевшего встать в полный рост Иуды.
   - Где назначено следующее собрание, ну-ка скажи?
    Иуда был в замешательстве:
   - Не-ет... Он, как пить дать, проклянёт меня, или ещё того хуже: его ученики, грубые деревенские мужланы, проведают обо всём и убьют меня, эти прощелыги на всё способны...
   - Приходи завтра, в это же время, если хочешь получить ещё половину динара!..
   - Слушаюсь, господин!
   - Ну иди теперь, парень, себе, куда шёл, да смотри, никому о нашем разговоре не сказывай... не то - сам знаешь, что будет...- при этих словах стражник, надвинувшись, наполовину вынул меч из ножен и со звоном уронил его обратно; Иуда побелел, как полотно.
   - Сиди тихо, не высовывайся, слушай внимательно речи вашего, гм, учителя, всё до последнего слова запоминай, будешь каждый день нам докладывать; ты хорошо всё уразумел, м-м?
   - Так, господин,- выскочило из пересохшего горла Иуды, он меленько в зак согласия задёргал головой.
  В мрачных холодных комнатах Храма спустя какое-то время состоялся следующий разговор.
   - Я вот что думаю, Каифа, дорогой мой зять,- говорил Ханна, хитро улыбаясь, и огромный кривой нос его почти коснулся верхней губы с жидкой на ней растительностью.- Отдать его, этого лже-мессию, на растерзание толпе, подговорив предварительно её, и руки тогда у нас - чик-чак,- он хлопнул ладонями одной об другую, разогнав звонкое эхо под мрачными сводами,- будут чисты.
   - Так и сделаем, дорогой мой тесть Ханна,- отвечал тот, что был моложе и не так уродлив, как его собеседник,- только с одной небольшой поправкой...
   - Какой же?- насторожился Ханна и, сверкнув взглядом, опасливо оглянулся по сторонам.
   - Законности нужно соблюсти, или по крайней мере её видимость...
   - Что ты имеешь в виду, дорогой мой зятёк?
   - Сперва учиним суд над ним, над... не хочу даже  произносить имя этого человека; уличим его в запретных, незаконных речах, в богохульстве, а затем уже спровоцируем толпу, и - дело сделано... От гнева народа ему не спастись...
   - Истинный мудрец... Как я об этом не подумал, ума не приложу... Так-так-так... Надо возбуждать в толпе низменные инстинкты, и - командуй; толпа не рассуждает, стадный инстинкт силён, убить сознание, внедрив в него психическую заразу - через обман... Что ж, так тому и быть. Только сначала нужно изловить этого негодяя, возмутителя спокойствия; он изворотлив, хитёр, каждый день он и его, с позволения сказать, последователи, эти такие же нечестивцы, что и он, желторотые юнцы, возомнившие себя избранными, меняют место своих сборищ, подосланные нами шпионы никак не могут напасть на их след, уже не один из них на плахе потерял голову за свои медлительность и нерасторопность... Почти уже было наши люди хватали преступников, врывались в дома, которые указывали преданные нам горожане, но тех и след простыл...
   - Ничего, Ханна, тут, в деле, поможет нам этот засветившийся сребролюбивый глупец, таскающей везде с собой суму, набитую, словно рыбёшкой, мелкой монетой. Говорит, что он их казначей, следовательно - хи-хи - любит денежки, жаден. Это хорошо, есть за что его ухватить. Вот он рано или поздно и укажет нам на своего учителя, никуда не денется. Взял у нас деньги, теперь ему не отвертеться... Будем неусыпно следить за ним... Послали по следам его шпиона?
   Ханна утвердительно кивнул.
   - Прекрасно. Будем ждать известий.- Крючковатые пальцы заизвивались на животе Ханны. Не выдержав, он страстно вскричал:
   - Да попросту схватить его, этого болвана, и пытать, наш палач быстро развяжет ему язык...- Ханна сжал в воздухе маленькие кулачки и затрясся.
   - Нет, тут горячиться нельзя, тестюшка, его схватим, но спугнём главную птицу... Тихо уйдут, мерзавцы, из города, и поминай, как звали... Этот длинноволосый красавчик, для солидности отрастивший модную витую бородку, как бишь его?- Иуда, сам по себе не представляет для нас никакой ценности...
   - О наимудрейший, и здесь ты, надо признать, прав... Ох-хо-хо... Старею, острота ума уж не та...
   - Вот поэтому, дорогой мой тесть, мы и действуем сообща. Одна голова - хорошо, а две - лучше.
   Они тепло, трепетно обнялись.
   Шествуя в чрезвычайно приподнятом настроении по кривым тенистым улочкам города, Иуда беспрестанно повторял "осанна, осанна" и возводил очи к пурпурным, высоко стоящим над ним небесам; рука его сама по себе то и дело влазила в карман, и пальцы ловили увесистую монету достоинством в полдинара, на которую можно было купить на рынке, что угодно, и, правда,- хоть целого жареного барана. С опаской озираясь по сторонам, он извлекал на свет божий серебряный кругляшок с выбитым на нём портретом кесаря и дивился его какой-то непревзойдённой значительности. "Вот счастье подвалило так подвалило...- с восторгом думал он.- Эта вся тяжеленная сума со всем в ней содержимым у меня за плечами - едва ли стоит и четверти этой волшебной монеты!"
   Веял утренний прохладный ветерок, солнце поднялось ещё не слишком высоко над крышами и сонно шелестящими кронами пальм, и до назначенного времени сбора его новых друзей оставалось ещё достаточно времени. Наконец, слуха его достигли могучие волны людских голосов, гул становился всё сильнее, улица наполнилась распряжёнными повозками, привязанными к жердям ослами, жующими солому из подвешенных у них на мордах мешков, озабоченными людьми, на плечах перетаскивающими с места на место тяжёлые тюки, всяческим мусором, сваленным безобразными кучами прямо под ногами, звонкими окриками и бранью; дома разбегались шире по сторонам, и вдруг чудовищных размеров площадь разверзлась перед взором Иуды. Людское море колыхалось и бурлило, тысячи рук, ног, голов, глаз, орущих глоток, безмерные шум, гвалт, суета обрушились на него, он почти в испуге, широко раскрыв глаза, остановился; тотчас ноги его в старых, изношенных сандалиях безжалостно оттоптали, бока пребольно испинали острыми локтями и кулаками. "Чего встал на дороге, болван, а-ну прочь пошёл!.."- обругали его; он повиновался, прижавшись спиной к повозке на высоких кривых колёсах. Он огляделся и отдышался, перебросил суму с деньгами себе на грудь, надёжно прикрыв её локтями.
   Здесь покупалось и продавалось всё, что можно было купить и продать - диковинные плоды со всех концов света, некоторые из которых были размером чуть не с голову быка; одежды различных фасонов и расцветок, обувь, ткани, свёрнутые в тугие мотки, медные и стеклянные безделушки, весьма искусно отделанные рукой мастеров, разных сортов домашняя утварь - ложки, гигантских размеров половники и котлы, блюда, тарелки, тёрки, кружки и чаши, и прочее, прочее, необходимое в хозяйстве; кудахкающие куры, блеющие овцы, мычащие коровы, привязанные к шестам и стреноженные, то и дело гордо вздымающиеся на дыбы скакуны, и, конечно,- еда; еды, источающей дурманящие запахи и заставляющие урчать желудок было столько, что ею можно было бы накормить целый римский легион: сочащееся жиром мясо на вертелах у жаровень, овощные салаты в оливковом масле, пряности и сахарные кренделя, горы, высотой с целый дом, свежайших лепёшек. Нищие, оборванцы, попрошайки всех видов и мастей, страшные, копошащиеся у его ног калеки тянули к нему руки, цеплялись за полы одежды, выпрашивая подаяние, кривоглазые воры внимательно приглядывались к его тяжёлой суме, но узрев широкие, мускулистые его плечи, которые он ещё шире разворачивал для устрашения, растворялись в толпе.
   Пригоршнями он доставал из сумы мелкие монеты, зная, что все они и подавно не стоят подаренного ему динара, который тихо покоился у него в кармане, и, чувствуя себя богачом, покупал на них всё, что ему приглянулось; у какого-то разулыбавшегося, раскудахкавшегося от счастья торговца он взял кожаный широкий пояс с медной пряжкой, украшенный разноцветными фальшивыми камнями; взял добротную льняную тунику длинной чуть ли не до пят, с круглым вырезом для головы и с широкими, как море, рукавами, новые сандалии на подвязках до колен, и тут же, скинув с себя старьё, облачился в обновку; гордо расправив плечи, оглядывая людское море с высоты своего немалого роста, зашагал по оттёртым до блеска камням дальше. С превеликим наслаждением, смакуя каждый глоток, он выпил кувшин холодного лимонада, купленный у загоревшего почти до черноты мальчишки-разносчика, у которого за спиной лежал огромный мешок из бараньей шкуры с  булькающим в нём напитком; мальчик, изогнувшись под тяжестью ноши, терпеливо ждал, пока богатый покупатель не утолит жажду.
   Иуда ничего не мог поделать с собой - он покупал и покупал, впав в какой-то экстаз, улыбаясь и ликуя, видя в небе над собой, представлялось ему, лик самого Бога; на его красивом юношеском лице вдруг заиграла злая, неровная улыбка: то, что раньше, ещё вчера казалось ему запретным, сегодня, сейчас предстало перед ним всегда желанным, ярким, само собой разумеющимся и посему вполне оправданным; почему он должен ограничивать себя какой-то пустышкой - любовью к ближнему, смирением, всепрощением, когда вот же оно истинное счастье - деньги, и то, что могут принести они, всё, что только не пожелаешь на этом свете!
   Вдруг Иуда услышал далёкий ликующий гром толпы, оглянувшись, он видел, как первосвященники появились на высокой стене Храма. Замерев, смотрел, как, расталкивая один другого, топча чуть не насмерть калек и нерадивых, люди кинулись к подножию стены. Ханна и Каифа бросали пригоршни мелких монет вниз... "Вот - Бог, так и есть"- глядя на беснующуюся толпу, с восторгом подумал Иуда.
   Он заметил, что за ним по пятам, прикрывая лицо полой плаща, сверкая в него недобрым взглядом, крадётся маленький, зловещий человечек; он повернул влево, затем, вправо, затем опять влево, и опять вправо, побежал, легко взбрасывая колени под полами нового хитона, и смешался с толпой.


3.

   - А теперь давайте, друзья, поведаем друг другу о чудесах, которые повстречались вам за последнее время,- сказал Иешуа, всходя на середину комнаты; он уселся, окружённый своими учениками, на одеяла, одёрнув белоснежный длинный до пят хитон и подогнув под себя ноги. Все немедленно, перебивая друг друга, кинулись говорить, в комноте поднялся невообразимый шум.
   - Тише вы, тише, сороки-балаболки,- весело рассмеялся он, поднимая перед собо тонкую, почти прозрачную ладонь и унимая разгорячённых спорами и крепким вином молодых людей.- Давайте по одному. Начинай ты, Шимон сын Ионин.
   - Ты знаешь, учитель, я бедный рыбак, такие же точно друзья мои; что даст нам море, тем и живём. И вот расскажу тебе про такое дело. Вышел я, как обычно, в море рыбачить. Но сколько в тот день не бросали бы я сеть в пучину, она всегда приходила пустой, совсем было уже отчаялся я, и тогда мысленно попросил Всевышнего дать мне богатый улов; следом забросил я невод, избавившись от сомнений, и вытянул тот полный рыбы - вся моя семья, да что там - вся улица ела досыта целую неделю..."
   - Вот видишь, вера твоя тебе помогла. Молись, да пребудет тогда тебе.
   - Говори ты, Андрей, брат Шимона, рыбак из Вифсаиды?
   - Однажды, не так давно это случилось, на большом челне мы вышли в море. И вдруг поднялась страшная буря, волны высотой с целый дом обрушились на нашу лодку, ещё мгновение, и она бы опрокинулась, погребя нас под собой. Тогда я истово помолился Всевышнему и попросил у него помощи, и едва я произнёс слова мольбы к Нему, как тотчас ветер утих и волны продолжили свой обычный бег...
   -  И тебя твоя вера спасла. Говорю вам: неустанно пойте хвалу Вседержителю, и всё сбудется!
    - Теперь ты, Иоанн, сын Заведеев.
   И Иоанн про своё рассказал, про то, что тоже по молитве сбылось.
   - Так,- одобрительно кивнул головой Иешуа.- Бог добиться цели помогает, дьявол сему мешает...
    - А что расскажет нам Яков, брат Иоаннов?
   И этот рассказал, как необычное по новой вере его случилось.
   - Хорошо.
   - Ты, Левий Алфеев?
   - Что у тебя, Фома?
   - Ну а ты, Нафанаил из Каны Галилейской, что у тебя есть нам необычного поведать?
   И тот тоже про удачу, когда рыбачил с друзьями, поведал:
   -... и только мысли мои обратились ко Всевышнему, как тотчас сбылось...
   - И у меня тоже... И у меня...- восторженно понеслось с разных сторон.
    - Вот видите, пока в малом у вас успех, а когда станете искренне преданы Отцу нашему небесному, то и в больших делах не нарадуетесь. Стучите, да отворят вам, ищите, и обрящите...
   Рассказывала звонким, радостным голосом красавица Мирьям, сверкая дорогим жемчугом глаз, поправляя рукой густые волнистые пряди, упавшие ей на лицо:
   - Когда ты впервые пришёл в наш дом - помнишь, тогда - в тот праздник? - я думала, что это солнце прикатилось к нам с неба... Мать моя была очень недовольна, что я ей не прислуживала готовить угощение гостю, но мне, поверь, было не до этого... Не могла отвести глаз от тебя..."
   - Да пребудут рядом мужчина и женщина в верности друг другу, и иного не дано...
   Тут в проёме окна никем не замеченный, наполненный злобой и ревностью сверкнул чей-то чёрный взгляд, мелькнула тень и исчезла.
   - А какова будет твоя история, Иуда Искариот?- возвысив голос, чуть громче и строже, чем было бы нужно, спросил Иешуа.- Но где же он? Кто-нибудь знает, куда он вдруг подевался? Был только что здесь...
   Все шумно принялись искать Искариота - под столом, за шкафом и в других комнатах.
   - Нету, исчез, как будто испарился... Странный он человек, Иешуа... Уж не замышляет ли он что-то против тебя и против нас всех?- спросил Шимон Зилот, большой ревнитель веры.
   Кто-то сказал, что как будто слышал скрип приоткрывшейся двери.
   - Тихо приходит и тихо уходит,- хмуро сказал Шимон.- Всегда он так.
- Ну а сейчас ты, раби, учитель, расскажи нам о своих делах, о том, сколько доброго ты сотворил? Но будь откровенен сегодня, мы все хотим знать секрет твоего волшебства...
   - Не пора ли нам закончить сегодня встречу, друзья?- уклонился от ответа Иешуа, поднимаясь и поправляя на себе одежды.- Довольно мы сегодня наговорились, будет.
   - Нет-нет, Иешуа, у тебя не выйдет отмолчаться,- сказала Мирьям, подходя к нему и нежно беря его тонкие кисти рук, поднимая их к своей груди.- Мы все ждём от тебя рассказа о твоих необыкновенных деяниях; все вокруг только и говорят о чудесах, которые ты с лёгкостью творишь одним только взглядом или прикосновением рук.
   - Вздор,- рассмеялся Иешуа,- нет ничего чудесного в моих, как ты говоришь, деяниях, я делаю лишь то, что любому человеку с неусыпной верой об Отце нашем небесном в сердце по силам, то, что хорошо знаю и умею. Вот и всё.
   - Ты слишком скромен, учитель, это, конечно, делает тебе честь,
   - Маловеры... Всё, что ни делаю я - делаю во имя Отца нашего небесного...
- А вино?- спросил Шимон Зилот.- Все же знают, что ты взмахом руки - помнишь, на свадьбе?- превратил обыкновенную воду в прекраснейшее старое вино... Только не говори, что этого не было...
- Никакого волшебства здесь не понадобилось, Шимон,- светло и весело улыбался Иешуа,- просто очень хорошие люди по своей доброте сердечной вызвались мне помочь, удовлетворили мою просьбу... Мир не без добрых людей, Шимон Зилот...
   - А помнишь, Иешуа, как ты какому-то несчастному одним прикосновением своей руки рану заживил? Что, скажешь, и этого не было?- спросили его.
- Почему же, было. Только и здесь нет ничего необычного - просто приложил подорожник к кровоточащей ране и ещё кое-что из вот этой баночки, которую я всегда ношу с собой под туникой,- Иешуа вынул из-под одежд крошечную стекляшку,- это старинный рецепт, который я узнал у одних мудрецов, путешествуя по стране.
 - А мёртвого оживил?- спросил юный Матфей, высунув кучерявую голову.- Все уверовали в твои чудеса после этого.
- Тот человек был без памяти, в сильной горячке, очень слаб и тяжёл... Нужно было сперва привести его в чувство, что и было совершено при помощи того же чудесного средства, потом же напоить его горячим напитком из мяты и чабреца - и дело было сделано...
- А слепой вдруг стал зрячим?- в отчаянии вскричал Фома, которого все прозывали Близнец.
- Глаза его от попавшего в них песка промыл чистой проточной водой...- тотчас, без промедления отвечал Иешуа.
   - А хлеб, рыбы - ты помнишь? Мы же своими глазами видели, как ты пятью хлебами и коробом рыб насытил тысячу человек?
   - Ничего сложного... Я просто показал всем пример, как нужно поступить... Главного вы не увидели - люди стали делиться тем, что у них есть...
   - А мы думали, что это ты, ребе, создал чудо...
   - Нет, это их любовь создала чудо.
   - То есть,- с горечью кто-то сказал,- никаких чудес, просто ловкость рук и...
   - Отчего же, повернув к говорившему лицо, ответил Иешуа.- скорее, именно чудо. Кто знает, как вышло бы, если бы не безграничная вера моя в Отца моего Небесного - только она может творить чудеса... И вы верьте в Него и в силу Его безграничную, так же, как я, маловеры... Трудись и Дух Святой у Бога стезай, избавь себя от вредный желаний, ибо враг - внутри, в себе...
   - А изгнания бесов из несчастного безумца? Когда ты велел им войти в стадо свиней? А когда ты шёл по воде? А усмирение бури на море?- опять спросил всегда молчаливый Фома.
   - Друзья мои!- взмолился Иешуа, совсем вы заморили меня своими вопросами... Засиделись мы, того и гляди, люди книжников и фарисеев нас выследят, тогда нам несдобровать...
   - И правда,- с упрёком в адрес мужчин сказала Мирьям,- чего вы к человеку пристали, видать, и правда, хватили сегодня лишнего...
    - А Храм? Вот же величественное доказательство существования Бога?- крикнул Шимон.
   - Храм, говоришь? Это пристанище воров, обманщиков и злобных убийц? Камня на камне от него не останется, вот посмотрите... Ибо, повторю я, не ищите сокровища на земле, но ищите его на небесах...
   И снова взгляд его устремился в голубую пройму окна... Там вдали, высоко возвышаясь над городом, сверкал купол Храма. Курились, поднимаясь чёрным столбом, жертвенные дымы, призывно трубили в роги священники... И на самом верху - мягчайший шёлк, ярчайший бриллиант, восхитительнейшая бездонность небес... Он смотрел на Храм и видел, видел, как рушатся его стены под ударами камнебойных машин, ибо не было и нет истины в нём.
   Он устало прикрыл затем снова открыл глаза.
   Храм выгнутой чашей сверкал на солнце, как золотая гора. Он знал, что скоро на месте его останутся лишь руины, которые сгладит, сровняет с землёй безжалостное время... "Так должно быть, так будет,- думал он,- ибо Храм Божий только у каждого в сердце и более нигде...
   Накричавшись и натолкавшись вдоволь, ученики, наконец разошлись, кто куда, каждый по свои делам. В доме осталось двое - Иешуа и Мирьям. Было тихо. Она подошла к нему и, нежно обняв, положила голову ему на грудь.


4.

   Утром следующего дня Иуда снова оказался в условленном месте на окраине города. Его уже ждали. Ханна и Каифа плечо к плечу важно вышли к нему навстречу из густого куста олеандры, над ними торчала медная голова охранника с грозно скалилась, сверкал на солнце острый наконечник копья.
   - Что на этот раз скажешь нам, парень?- посвистывая вбок губами, спросил Каифа.
   - Я думал он... а он... такое... он только поглядел... и она - ввух! - взлетела, точно пушинка!.. - сбивчиво залопотал Иуда, размахивая руками.
   - Погоди, погоди...- уперев указательный палец в воздух перед носом Искариота, остановил его Каифа.- Кто - он? Кто - она? Говори яснее.
  Уняв, наконец дыхание, Иуда рассказал им о летающей вазе. Оба первосвященника были заметно озадачены, стали почёсывать и подёргивать свои длинные бороды.
   - А ты ничего не путаешь, как там тебя - Иуда?- спросил Ханна, вынув пальцы из бороды.
   Иуда затряс головой, волосы рассыпались у него по мокрому от бега лицу.
   - Чепуха,- как можно твёрже сказал Каифа.- Какой-нибудь фокус, знаем мы этих дешёвых заезжих шутов, грошовых шарлатанов; таких полно на площади в базарный день... Втуливают черни за медную монету всякие небылицы...
   - Клянусь, никакого обмана,- потрясённо защебетал Иуда,- я сам проверял... Ничего такого - только сила мысли... Раз - и она уже над столом...
   Ханна, отвернувшись в сторону, недовольно выронил сквозь зубы:
   - Значит он - святой, если ему подчиняются силы природы?
    - Что? Всего лишь - один?- с наигранным безразличием тут же громко сказал он.- Чепуха... Трюк... Вот если бы несколько, две или три, например, - тут было бы без обмана...
   - Есть одна идея,- на ухо Каифе, приклонившись, тихо шепнул Ханна. - Позже скажу...
   - Приходи-ка ты, парень, завтра прямо в Храм,- сказал он Иуде,- посмотришь, что будет.
   - Как, прямо к вам в Храм?- не мог поверить своим ушам Иуда,- туда, за секретные ворота, которые всегда наглухо закрыты для простого смертного?
  Ханна важно взмахнул завитой высокой треугольной чалмой.
   - Вот тебе ещё полдинара, держи... Заслужил...- он раскрыл зазвеневший на поясе тугой кошелёк.
   Иуда с трепетом в обе ладони принял подаренную ему монету
   В Храме, отслужив положенные службы, под призывно дрожащий голос рогов одарив, как это следовало по их обыкновению, толпы зевак с храмовой стены дождём из мелких монет, они стали готовиться к завтрашнему визиту Иуды.
   Первым делом они приказали рабам притащить в главный зал стол и водрузить на него три громадных глиняных кувшина; позади стола ими было приказано подвесить тяжёлые шторы, дабы за ними могли бы скрыться действующие лица; к узким горлышкам кувшинов были привязаны тонкие прочные нити, перекинутые под потолком через балку; окна закрыли щитами, и в зале стало почти темно.
   - По команде потянете верёвки, чтобы приподнять кувшины, по команде же мало-помалу отпустите их,- был отдан строгий приказ рабам.
   Наконец, всё было готово.
   Наступила ночь, затем пришло утро. Громадное солнце, зевая, поднялось над городом. Засверкал всеми невообразимыми, величественными красками день.
   Роскошная колонада внешнего двора Храма осталась за спиной Иуды. Он бежал, мчался со всех ног. Бесчисленные в лохмотьях нищие и калеки, возлежащие на ступенях в ожидании подаяния, тянули к нему руки, что-то жалобно, гнусаво бубнили, растрескавшиеся, безобразные их губы, точно черви, шевелились на чёрных измождённых лицах, он расталкивал их ногами, пробивая себе дорогу наверх, к дверям Храма, обшитым золотыми, сверкающими под солнцем пластинами; хромые, кривые и убогие, шипя злобные проклятия, махали крючковатыми пальцами ему вслед.
   Полуденное яркое солнце катилось по бездонной белой тарелке небес, пространство внутреннего двора было заполнено молящимися; чувствуя свою участь, в загонах истошно блеяли и мычали несчастные животные, должные быть принесенными в жертву непонятно кому и зачем; тут же на лавках, накрыв головы и лица платками, сидели у своих досок мытари, меняя деньги на деньги в пользу кесаря и храмовых заправил; запах дымов, горелого мяса, пряных трав, человеческих испражнений был горек, тяжёл; приглушённый гомон молитв, шелестение одежд, звон колокольцев, призывные резкие крики зазывал заполняли пространство; на мраморных гладких плитах, отполированных до блеска тысячами ног, лежали синие тени от зубчатых крыш и стен.
   Высокий, матовый лоб Иуды покрывала испарина, тяжёлая сума за плечами толкалась, мешала идти. И тут при помощи грубой силы, орудуя локтями и коленями, распихивая людей, впавших в молитвенный экстаз, остолбеневших с закатанными под лоб глазами, он двигался к святилищу, возвышающемуся над всеми храмовыми строениями. У высоких дверей капища, возникнув словно из ниоткуда, дорогу Иуде преградил огромный, на две головы выше него, стражник в боевом снаряжении, металлические квадраты сверкнули на его груботканой рубахе, острый наконечник копья приблизился к дёргающейся груди Искариота.
   - Пароль!- потребовал стражник низким урчащим голосом, из-под туго накрученной чалмы с пышным хвостом на плече грозно засверкали его глаза. Иуда трясущимися губами назвал, пугаясь того, что он, возможно, перепутал слога и сейчас будет повержен, убит. Но солдат, прогремев железными латами, сделал шаг в сторону, пропуская Иуду внутрь.
   Сумрак и приятная прохлада нахлынули на него.
   Низко поклонившись ему, преданно скрестив руки на груди, раб провёл его в глубины Храма....
   Из густой дрожащей темноты с лицом, похожим на застывшую бледную маску, к нему вышел Ханна.
   Они взошли за тяжёлые, ниспадающие из-под самого потолка бархатные шторы, похожие на густо обрызганные кровавым закатом корабельные паруса, прошествовали, петляя, узкими каменными коридорами и оказались, наконец, в глухом зале, окутанном зеленоватой рыхлой полутьмой; одинокий луч света, наполненный серебряной легчайшей пылью, ниспадал от узкого окна высоко на самом верху к полу, устеленному массивными гранитными плитами. Где-то о камни стучала вода, разгоняя тонкое, гулкое эхо. Повернувшись к Иуде и грохнув у него под ногами тяжёлым посохом, Ханна велел ему остановиться.
   Тут откуда-то из стены, постукивая об пол посохом, к ним вышел Каифа, изумрудные и рубиновые камни в луче света сверкнули у него на груди
   - Подойди ближе,- сказал он Иуде. Тот робко повиновался.
   Три высоких кувшина бок-о-бок выстроились перед ними на столе.
  - Смотри, несчастный!- всемогуще сверкая глазами, крикнул Каифа Иуде; он топнул ногой, повёл рукой, и кувшины, качаясь, плавно поднялись в воздух.
   Вдруг один кувшин сорвался вниз и, упав на пол, с грохотом разлетелся на куски; два остальных, покачиваясь, замерли в воздухе, затем медленно, когда Каифа на этот раз дважды топнул ногой, поплыли вниз. Ханна, находясь тут же поблизости, тихо и зло пробурчал себе под нос:
   - Этому растяпе, который слишком слабо затянул узел,  следует отсечь голову...
   Иуде - погромче с кислой улыбочкой в жидкой седой бороде:
   - Бывают и досадные промахи, что ж... Три кувшина - не один кувшин, согласись... А теперь давай ты, парень... Так, соберись... Начинай!- он звонко хлопнул в ладоши, под сводами зала запрыгало эхо.
   Едва мысленно повелел Иуда оставшимся целыми кувшинам подняться, как те сейчас же, закачавшись из стороны в сторону, поплыли к потолку. Иуда был потрясён, отказывался верить своим глазам, он весело расхохотался.
   - Давай опускай!- громко проговорил Ханна, так, чтобы рабы за шторами услышали его команду.
   Кувшины медленно опустились на стол. Иуда был в восторге, рот его под щегольскими усиками так и расплылся до самых ушей.
   - Вот видишь, парень, что делают священные камни Храма? Тут, в его стенах, любые чаяния сбываются... И ты, оказывается, можешь творить чудеса,- в два голоса стали нахваливать хитрецы Иуду.
   - Да, да...- только и выдавил из себя Иуда, восторженно обвёл взглядом мрачный зал, наполненный странными потусторонними всхлипами и дрожащими тенями.
   - Ну что теперь, ты с нами?- глядя из-под бровей, строго спросил Каифа. Иуда преданно закивал головой.- Иди и будь смел в своём решении окончательно стать на нашу сторону, на сторону правды...- проговорив это слово, Каифа поперхнулся.  Он придержал Иуду за плечо
   - Будь верен и предан нам, и тогда люди навечно подчинятся тебе,- ликуя, сверкая в полутьме глазами, крикнул он.
   - ...тебе,- протяжно повторило за ним эхо.
   - ... все до одного...
   - ... одного...
   - ... деньги - вот безусловный ключ к успеху!
   - ... еху... еху... еху...- затихая, упало, покатилось по каменным коридорам эхо.
   - Смотри,- велел он Иуде и отошёл в сторону. Посреди зала в тусклом свете возвышалась гигантская статуя тельца, отлитого из блестевшего томным, неземным светом золота.- Вот бог!- безумствуя, вскинув вверх лицо и потрясая кулаками, вскричал первосвященник; точно тисками, он сжал пальцами плечо Иуда и бросил того на колени.
   Наконец, спустя минуту, священники остались одни. Было темно, где-то вдалеке на каменных холодных плитах звенели и звенели, не умолкая, капли  воды.
  - Ловко мы провели этого дуралея, он чуть не лопнул от гордости... Теперь он окончательно наш...- Каифа, уронив посох на грудь, стал зловеще потирать ладони.
   Ханна, не удержавшись, удручённо развёл в стороны тощие руки, торчащие из широких золотыми вензелями разукрашенных рукавов:
   - Чёрт возьми, как это у него, у этого наглого галилеянина, получается? Калек, слепых исцеляет, легко, словно орешки щёлкает... Вазы одной силой мысли на воздух вздымает... Не иначе тут дело не чисто, подтасовка... Или?.. Может, он и, правда, этого-того - мессия? Пришёл в этот мир, чтобы спасти человечество...
   - Что ты, что ты, Ханна! Типун тебе на язык. Как только он, твой длинный, повернулся такое сказать, о марадах-шмарадах!- Каифа испуганно оглянулся: никто не услышал ли эти слова?- Поостерегись так говорить, старик, и у стен есть уши... Нет никакого Мессии и не будет никогда, всё это выдумки, сладкая сказочка для простолюдинов и глупцов. Мы с тобой - Мессия! Есть только одно неисповедимое - власть над толпой, только мы с тобой и наши - не забыл ли ты - сундуки в подвале, полные золота и драгоценных камней; при помощи золота мы с тобой сможем всё...
   Каифа, гневно сверкая глазами и тряся бородой, разошёлся во-всю, навис над виновато притихшим Ханной.
   - Нарушает субботу, ест и пьёт с нищими и блудницами, вместе с грешниками и мытарями на циновках возлежит,- загремел под сводами его обвиняющий голос, он, дёрнув коленями под длинным балдахином, подпрыгнул, потрясая посохом.- Целые толпы, точно сошли все с ума, бродят за ним, слушают его крамольные речи; он попросту совращает народ, вот что я скажу! Он преступник, он преступил наш закон - врачует, исцеляет в священный для всех нас, правоверных, день - как можно? Теперь, благодаря его, с позволения сказать, подвигам, избранные отменяются, то есть мы с тобой, Ханна, несчастный ты глупый старик! По его словам все люди на земле равны; значит, я и последний бродяга с улицы это одно и то же? Бр-р... Даже нехорошо становится от такой перспективы...
   - Да-да-да, зятюшка, а мы тогда зачем?- немедленно, как ни в чём не бывало, подхватил его мысль Каифа,- Храм совсем опустел! Все толпой ходят только за ним, это удручает,- ревность зазвучала в его старческом дребезжащем голосе.
   - Он великий провидец, ладно, пусть так, какая нам разница?- примирительно сказал Каифа.- Мы тобой главное, наша власть. Мы скажем народу, что он вор и обманщик, вероотступник, жадным - заплатим, несговорчивых припугнём, ничего - поклонятся; и - чик-чак, дело будет сделано! За кем, когда заплатим и погрозим, толпа пойдёт - за ним или за нами?  Жить все хотят да кушать послаще... Ну то-то.
   - Вот что мы сделаем...- дружески приобняв Ханну за тощие плечи, прохаживаясь взад-вперёд по полутёмному залу, на ухо ему в полголоса стал бубнить он,- ... таким образом мы изобличим его... Этот болван юнец с завитой щегольски бородкой нам поможет...


5.

   Началась весна. Подули тёплые южные ветры. Закончили без конца лить холодные дожди. Природа пробудилась от сна, поднялась, расцвела. Облились зеленью холмы, пурпурные и алые узоры вспыхнули на ветвях деревьев. Солнце, теперь такое горячее и ласковое, лилось и лилось с очистившихся от туч голубых небес. Запели, залились трелями птицы. Люди сбросили с плеч шерстяные плащи, разговорились, разулыбались. Вечера все стали необыкновенно тихи и уютны. Удивительно крупные, лучистые звёзды, целые россыпи их, вспыхивали на голубом, малиновом небосклоне.
   Ночь. Горит костёр, потрескивая, высоко в чёрное ночное небо рассыпая мириады искр. Вокруг пышущих жаром, весело танцующих языков пламени  - люди, молодые мужчины, их ровно двенадцать, кто на локоть прилёг на тёплой земле, кто сидит, обняв руками колени; на лицах, вдумчивых и серьёзных, играют, колышутся тени, и вовсе это не лица теперь, а мраморные изваяния. Ещё один, всех выше, на камне воссел; кажется, что белые одежды его и рыжие пряди волос излучают какое-то яркое, неземное сияние.
   Он думал, что свершилось назначенное свыше, пришёл час искупления. Но не было страха, только одно тихое успокоение. Думал так: все предшествующие годы, бродя по стране, видел он бесчисленные, безмерные страдания людей, подавляющего большинства их, и беспримерные блуд, роскошества других, ничтожно малой части - тех, кто считают себя избранными, призванными, как считали они, силами свыше пасти кнутом и пряником, точно скот, безликое стадо людей. Видел он, что зло правит миром, и это было как будто вечно, непоколебимо. Люди, озлобленные безысходностью и нищетой, готовы были вцепиться друг другу в горло, чтобы отобрать, растоптать только с одной целью - самим насытиться... Но вопреки сложившимся этим страшным устоям, когда человек человеку волк,  он подавал пить, когда его просил дать напиться, делился последним куском хлеба с нищим и голодным; и тогда ему, точно по волшебству, в ответ тоже подавали кружку воды, когда он жаждал, кормили, когда нуждался в еде. И тогда к нему пришла простая, ясная мысль: надо перевернуть всю картину мира, поставить её с головы на ноги. Но как? Добро, любовь должны править миром, доброе слово, а не принуждение, не жестокие палка и плеть; правдивым словом зажечь сердца людей, заставить их пробудиться от сна, от зловещего морока, заставить их поверить в себя, в свои силы, что можно добиться счастья и благополучия на земле не злодейством, не воровством, не обманом, а - любовью, взаимопониманием, правдой... Воздаяние приходит по содеянному тобой; не убий, не укради, возлюби ближнего своего, как себя самого... Злому геенна огненная уготована, доброму же - Царствие небесное...
   Он не заметил, как последние слова вслух произнёс.
   - Скажи, учитель, какое оно Царствие Небесное, где оно?- тотчас оживились молодые бородачи, подвигаясь ближе к нему.- Ты умудрён опытом, многое повидал на своём веку... Все ли мы, твои примерные ученики попадём туда?- спросил последнее самый смелый и настойчивый из всех Шимон сын Ионин.
   - Царствие небесное заслужить нужно...
   - В чём же эта служба состоит?
   - В крепкой вере в Отца нашего небесного, славить Господа, хвалу ему беспрестанно воздавать; так же - в беспрестанной любви и к своему ближнему, к братьям и сёстрам своим; не любишь ближнего, значит и Бога не любишь, не чтишь Его, непременно пострадаешь, тут железный закон; любить ближнего следует прежде всего...
   На минуту он притих, о чём-то размышляя, и все тоже притихли, глядели, как, брызгая искрами, весело потрескивает костёр.
   - А можно ли сделать так, чтобы все люди на земле стали добрыми и искренне полюбили друг друга?- его спросили.
   - Это было бы так прекрасно - разбудить у каждого в сердце любовь... Только...
   - Что, учитель?
   - Только вряд ли это возможно...
   Все недоуменно переглядываются, поднимается лёгкий ропот удивления.
   - Если вы думаете, когда будете больше любить,- помолчав, печально сказал он,- то все тогда раскроют навстречу вам свои объятия,- жестоко вы ошибаетесь. Станут вас ненавидеть и гнать, порочить ваши имена и имя моё.
   - Как же так,- всё больше удивлялись ученики,- ты ведь сам только что говорил, что если любишь другого, то тогда и тебе тем же воздастся?
   - Нет, не так, слушайте...- Иешуа на секунду прикрыл глаза, будто решаясь произнести нечто весомое, главное.-Любить могут не жестоковыйные, каких много, а только избранные, податливые, мягкие сердцем; таких мало, именно таких ищите и всяким образом привлекайте к себе... И тогда посреди океана ненависти постепенно станет нарождаться и расти зерно любви, вот увидите... Природу всех людей до одного, к великому несчастью, изменить нельзя, это несбыточно; но пробудить к чувству людей с ясным умом и доброй душой можно и нужно... И если не будет на свете, в человечестве этой малой толики людей, которая бы изливала из сердец своих любовь и прощение, то - беда тогда, пропал мир, пожрёт он сам себя, точно змий, свой хвост кусающий.
   - Слушайте же! Всё в этом мире - от муравья до грозного льва, царя зверей, сражается за право существовать, пожирая других и себе подобных, и только человеку суждено принести любовь и терпение, утешение в этом мир, утешение к природе и к ближнему своему... Ещё раз скажу вам: всё на свете, всякое существо, борется и убивает во славу себя, и только человеку суждено сломать этот ужасный первобытный порядок; любить - вот что нужно, вот что Отец наш небесный человеку заповедал, и через любовь исправить, улучшить весь мир. Говорю вам: не ищите сокровища на земле, но ищите на небе...
   - Как же это, как?
   - А вот как... Не нужно никого угнетать, губить, порабощать, чтобы добиться своих целей, а нужно только одно - любить... И тогда всё получится... Вы спрашиваете, где Царство небесное? Оно в сердце у каждого, и дорога к Царствию этому через очищение самого себя лежит; себя улучшай и другим по мере сил своих слово правды неси.
   - Глупые, наивные вы люди,- с жалостью в голосе говорил Иешуа,- невозможно окончательно победить зло; сколько не борись с ним, оно бесконечно будет возрождаться, ибо оно необходимо, чтобы разбудить добро в душах людей, чтобы добро не заснуло, чтобы люди изо всех сил стремились к добру. И ваша задача, друзья, найти таких людей, привлечь их к себе, чтобы вас становилось всё больше и больше...
   Снова он помолчал, прежде чем твёрдо сказать это:
   - Но не думайте, что Я мир пришёл принести на землю; не мир пришёл Я принести, но меч.
   - Почему так, учитель,- снова дружно все зароптали,- ты же говорил - ударили по одной щеке - подставь другую щёку?..
   - Наивные! В том смысле сказано, что на зло злом не отвечать, на ненависть ненавистью, но веру свою от нападок защищай истово и словом и, когда понадобится, то - делом... О горе, горе! Вам ещё каждому нужно будет сто раз снова родиться, прежде чем вы поймёте, наконец, где истина...
   Ученики подавленно примолкли.
   - А мне суждено пострадать за грехи людские, теперь ваше время настаёт правду в мир нести, готовьтесь... Теперь вы - соль земли, вам быть лучом света во тьме...
   - А что же ты, Иешуа,- насмешливо спросил всё время молчавший Иуда,- неужели собрался на покой?
   - А сыну человеческому, сказано, предначертано пострадать за грехи других,- глядя в огонь, сказал Иешуа; в его светлых, широко раскрытых, наполненных невыразимой печалью глазах, отражаясь, плясали, играли языки пламени; затем он, подняв глаза, прямо посмотрел в лицо страшно смутившегося Иуды.
   - Что ты, что ты, учитель, Бог с тобой! Ничего ведь не предвещает несчастья...- наперебой заговорили ученики.
   - Говорю вам, уже свершилось назначенное, и трёх дней не пройдёт, как предстану перед троном Отца моего небесного... Но не бывает худа без добра, запомните. Что бы ни было, не бойтесь, Бог идёт, и я иду... Бог-отец и единородный Сын Его идут впереди вас, любимых, избранных учеников моих...    Теперь не я, но вы сами... Труден и тернист будет ваш путь, знаю, что преодолеете все преграды...
   Утешенные, тихо переговариваясь, отойдя от костра, обнявшись, все, наконец,  уснули.
   Догорает, потрескивая, костёр.
   Наступила глубокая ночь; наверху, посреди бесконечной пустоты сверкали, переливались, точно алмазы, рубины и изумруды, звёзды; нежно звенели невидимые в темноте цикады. У костра остался один Иешуа, задумчиво и печально глядящий в угасающий огонь. К нему, возникнув из темноты, тихо подсел Иуда.
   - Жду тебя,- спокойно сказал Иешуа, подбрасывая хворост в огонь.- Что ж, садись. Поговорим.
   - О чём хочешь ты говорить, человек?- спросил Иуда с насмешкой на устах.
   - О жизни и смерти,- был спокойный ответ.


6.

   - Мы сможем править, пойми, все другие - ничто, мусор, мы избранные, вытрем же ноги об них... - начал Иуда прямо, заговорил сбивчиво, торопливо, с опаской оглядываясь на спящих учеников, среди которых были крепкие, мускулистые парни.
   - Кто это - "мы"?- спросил Иешуа.- Впрочем, я знаю ответ на этот вопрос. Кто надоумил тебя таким речам - книжники и фарисеи? Они?
   Ещё торопливее и тише стал говорить Иуда:
   - С тех самых пор, как ты начал проповедовать своё учение, что получал ты взамен от власть имущих? Только гонения. И почти полное непонимание черни, так обожаемой тобой; люди  не могут понять твоих этих всеобщей любви, всепрощения - слишком мудрено, расплывчато, слишком сложно для них, болтовня; они смеются над тобой у тебя за спиной, вертят пальцем у виска...
   - Это неправда,- возразил Иешуа.- В глубине своей люди искренни, они хотят постигнуть истину, это не может получиться сразу; нужно какое-то время.
   Казалось, Иуда не слышит сказанных слов.
   - ... люди - хищники, таковыми они рождены на этот свет, они с удовольствием будут проламывать друг другу черепа за лучшее место под солнцем, да просто за кусок хлеба и глоток воды... Проснись, посмотри вокруг: этот мир переполнен насилием, люди воспринимают его, как нечто естественное... Сегодня они улыбаются друг другу, строят глазки, а завтра... 
   - Рано или поздно этот ужасный порядок канет в небытие,- твёрдым голосом сказал Иешуа.- Люди одумаются и поймут, что насилие одного над другим это путь в бездну; неизбежно они научатся любить и прощать и увидят, что только в этом их спасение. Всё очень просто. Наступит время, когда не нужно будет принуждать людей трудиться, они сами поймут, что свободный труд это единственное, что даст им достойное существование и - главное - удовлетворение; тогда их нельзя уже будет совратить с пути истины... Что вы тогда запоёте?
   - Представь, о неразумный человек: только - ты, только - мы,- гнул своё Иуда,- зачем посвящать в дела неверных, откровенно тупых, не образованных?  Весь мир нам и так служит, а будет больше ещё служить, преданнее... Бог на нашей стороне...
   - Пойми,- рассмеялся Иешуа,- нельзя Бога присвоить, Он принадлежит всем... Персонаж, стоящий на сцене перед публикой, думает, что он сам бог, для зрителя же он всего лишь попрыгунчик, паяц... Бог - другое...
   - Зачем это тебе - растолковывать невтолковываемое, впихивать невпихиваемое? Тщета... Скоро мы будем полноправными владыками мира... Ты и я... Твой ясный ум и моя решимость... Или... или ты погибнешь...- мрачно, с угрозой в голосе произнёс Иуда.
   - Убьют меня,- спокойно и даже умиротворённо, светло говорил Иешуа,- пусть тысячи лет пройдут - в итоге люди поймут, в чём дело; имя моё не будет забыто, меня воскрешат... А кого воскрешать, как не меня, несущего слово правды, слово Божье?- улыбнулся он.
   Иуда стал наливаться чернотой:
  - Посмотришь, напялят на себя такие же парчовые халаты и высокие шапки, что и у фарисеев, как ты их с презрением  называешь,  и тебя, простого смертного, который всего-то хотел человека с самим собой помирить самим Богом нарекут, будут молиться тебе, как деревянному истукану, целую новую Башню Вавилонскую построят до неба с визирями и министрами, а про твои истины, о которых ты так истово толдычишь, забудут, только и всего...
  - Не злорадствуй, пустое,- тяжко вздохнул Иешуа.
  - Не ради денег, не ради славы, а ради одной только любви жить нужно... а вы слушали, но не услышали, видели, но не увидели, и за это отнимется у вас, то, что теперь не принадлежит вам - истина... Любите, ибо полон мир пороков, и потом прозреете... Ненависть в сердце только к войне ведёт...
   - Опять ты за своё,- с досадой хлопнул ладонями по коленам Иуда,- проповедуешь пустое... Тут никого, кроме нас нет, все твои ученики, о которых ты так печёшься, такие преданные тебе, через пятнадцать минут все разбегутся - посмотришь; что же говорить о других прочих? Именно деньги - вот настоящая любовь, вот прощение... Богатых любят, богатых прощают... Скоро мы будем владыками мира... Ну? По рукам? Ты с нами?
   Иуда протянул дрожащую руку. Иешуа горько покачал головой.
   - Что бы вы не делали, что бы не говорили, как бы не запугивали и оболванивали народ,- сказал твёрдо он,- этому рано или поздно придёт конец, и люди воздадут вам по заслугам, должное... И за доброе, если таковое найдётся, и за худое,- за всё... Люди умнее, чем вы думаете, ибо только через них на вас, фарисеев, действует Всевышний. Он терпеливо собирает зло на одной чаше весов, а затем одним взмахом могучей длани своей уничтожает его... Неужели ты, несчастный, думаешь, что помимо воли Вседержителя что-то может произойти? Покуда вы полезны общему делу созревания человечества, вам будет позволено ваше лиходейство; но как только чаша терпения Господа переполнится, если только вы вовремя сами не свернёте с этой скользкой дороги, не покаетесь,- вам конец... И это касается не только вас, но - всякого человека... Да, ты верно сказал -  найдутся глупцы, которые переврут мной сказанное... Но не поверят таким!.. По делам их увидете их...
   Иуда только рассмеялся, забросив свой полный белых зубов рот.
   - Как это произойдёт, ваше падение, безбожного фарисейства?- продолжал Иешуа, ни капли не смутившись.- Очень просто. Раб внутри - раб и снаружи. Человек, свободный изнутри, скинет мешающую ему жить оболочку легко, как бумажную... Есть одна польза от угнетения - оно пробуждает, обучает, просвещает... Нужно уничтожить вообще - почитание предмета, торга, мздоимства - куску жёлтого металла или вексельной бумаги. Любить нужно людей, а не бумагу... Мы же, люди, дети Божьи, не такие, как они, лжецы и богоотступники, что ж мы мучаемся? Как можем мы втиснуть себя в их узкие рамки, в которые они нас стараются поместить - раб, рабыня? Только в средство для собственной наживы превратить. Чему они нас хотят научить, фарисеи? Быть покорными им, голову перед ними низко склонить? Человек рождён быть свободным, посмотри, разве солнцу и птицам небесным надо...
   - Как такое может быть,- грубо перебил его Иуда, - человек, грязное, жалкое существо, червь, и - сын Божий? Вот человек - его видно, а вот Бог, его невозможно простому смертному узреть..
- Поверь, мы далеко от Бога, если лжём, за красивыми словами прячем свои недостатки. Мы должны слушать праведный голос внутри себя, голос совести, и подчиниться ему, вот тогда и станет видно Его воочию... Я скажу: в каждом человеке есть искра божья; человек богоподобен, должен стремиться изо всех сил к идеалу, а не опускаться до животного состояния; а они, последователи сатаны, от роду своего лжеца и человеконенавистника, скажут, что они сами - Бог... Ну да ладно, в страшные дни, которые уже не за горами, люди сами разберутся, кто есть кто... За веру!.. Правит над миром Бог-отец, люди забыли об этом, о бедные... Человек никогда не бывает в себе, в сердце своём, а только вне себя, в вещах, в удовольствиях; от Бога, который есть всё, отпали... Вот: всё противное Богу, в этой ли жизни ли в той, следующей, отпадёт, канет в небытие... Вот что значит не думать о спасении, не иметь желания вечной жизни, ни страха вечного осуждения за грехи свои, только - плотские наслаждения... Как глупо! Люди потеряли внутреннее зрение, перестали ощущать в себе Бога... На путь истинный наставить их надо, а вы, фарисеи, только глаза им своими догмами зашориваете, туман и морок наводите..
   - Ещё скажи своё это знаменитое - ха! - "щёку другую подставь"...- продолжал насмехаться наглец.
   - Ты же своими ушами слышал, Иуда,- люби, но и в обиду себя не давай!
   Иуда его настойчиво отговаривал:
   - Зачем для других? Для себя! Мы - избранные!.. Сначала мы натравим одну банду на другую, уничтожим таким образом её, а потом - и первую ту да же... и так до бесконечности... Мы хозяева положения... Ложь - вот главное орудие...
   - Нет! Все друг другу братья и сёстры, все равны! Зачем такая вера, когда любви друг к другу и в помине нет, когда один для другого только средство к наживе? Нужно прощать долги, а не нарождать всё новые и новые; не наносить первому удар, тогда и отвечать нужды не будет... Будут править те, кто угоден Богу, а не фарисеям, жрецам, ибо жрецы вами правят. Много будет лжи на имя моё...
   Иуда вдруг тихо, с надрывом спросил:
   - Вот скажи, Иешуа, учитель... Почему у тебя получается чудеса творить, а у меня - нет?
   Иисус снова рассмеялся.
    - Потому что ты растрачиваешь свои желания понапрасну в погоне за одним - за сиюминутным, за удовольствиями, а я - нет, я забочусь о вечности. У тебя их, таких мелких мыслей и похотей - миллион, и все они требуют усилий, энергии для обслуживания самих себя, тела, но не души, а у меня только одно...
   - Что же?
   - Богу служить и людям. Честным быть с самим собой и с другими.
   Внезапно, на секунду всего он увидел, как среди беснующейся толпы весь окровавленный несёт на плечах тяжёлый крест, сбитый из дубовых досок, он замер... Город, облитый солнцем, углы и стены домов...
   Иуда тихо прорычал сквозь зубы в сторону:
   - Ты всё у меня забрал, осталось только одно: месть... На всё у тебя есть ответ, рыжебородый мудрец... Ну что ж, ты сам во всём виноват... О любовь моя, Мирьям!- стрела ревности пробила его сердце.
    Цикады, которые неистовствовали в тёмных зарослях, вдруг, точно по команде, примолкли; наступила гнетущая тишина. Месяц, блиставший в вышине, закрылся тучкой, чёрное покрывало ночи стало ещё чернее.
  Долго Иуда оставался молчалив. Затем, повернув искажённое гримасой лицо, со страшной на нём улыбкой, сказал:
   - Отойду на минуту, Иешуа, извини.
   - Иди, делай тобой задуманное,- опустив голову, сказал Иешуа.
   Иуда, холодно, с вызовом глядя на Иешуа, проворно вскочив на ноги, растворился в темноте.
   ... Слышен гул приближающейся толпы, звон оружия, горят факелы, обливая землю каплями раскалённой смолы, мелькают дрожащие тени. Все спящие у костра вскакивают на ноги, испуганно озираются.
   - Свершилось!- ясно, внятно говорит Иешуа.
   - Что это, учитель?- вопрошают друг друга, окружают Иешуа, глаза их наполнены тревогой.
   - Бегите скорее, здесь оставаться опасно! Помните меня и всё то, что я вам говорил!- велит Иешуа, все тотчас в страхе разбегаются, кто куда, остаётся один Шимон сын Ионин, медленно пятится, отступая в сторону.
   Из темноты во множестве появляются негодующие люди, возглавляемые первосвященниками Ханной и Каифой, римские солдаты с копьями и мечами, за плечами солдат крадётся Иуда. Выскочив вперёд, он подходит к Иешуа, который поднялся от костра навстречу тому, и целует его в щёку.
   - Вот знак!- зловеще восклицает Ханна.- Стража, схватить его!
   Иешуа тотчас хватают, вяжут верёвками ему руки за спиной.
   - Скажи, ты спаситель, мессия, проповедующий вселенскую любовь?- ехидно спрашивает Ханна, надвинувшись.
   - Я,- тихо, но твёрдо, ответил Иешуа.
   - Какое ещё доказательство его вины вам нужно, люди?- с негодованием закричал Ханна, обернувшись к толпе и потрясая посохом.- Он посягнул на самое святое!.. Охрана, тащите его в Храм, там судить праведным судом будем... И всыпьте ему побольше плетей, чтобы дурь из него выбить!..
    Толпа набросилась на Иешуа, избивая его, разрывая на нём одежды, плюя ему в лицо.
   Ханна, злорадно:
   - Спасал других, спаси теперь себя сам...
   Шимон остался в толпе, наблюдая страшную картину.
   - И этот ходил с ним...- на него указывают пальцами. Шимона хотят схватить.
   - Не знаю его...- в отчаянии кричит Шимон, его отпускают; закрыв лицо ладонями, он горько заплакал.
   Иешуа со связанными руками под проклятия и радостные завывания толпы уводят.
   - Смерть, смерть ему, самозванцу!..- слышится отовсюду.
   Каифа, с презрением глядя на одиноко стоящего Иуду, брезгливо бросил к ногам того мешок с тридцатью серебряными динарами.
   - Наклонись, подними мешок... Получи обещанное...- сказал. Подняв подол платья, поспешил вслед за толпой. Иуда, приклонившись, немедленно поднял и крепко прижал мешок к груди, глаза его горели радостным огнём.


7.   

   Явившись за полночь в свою хижину, ни чувствуя ни рук, ни ног от усталости, он повалился на топчан, сунув мешок с серебряными монетами себе под голову, и сейчас же глубокий сон объял его. Сперва сон его был глубок и чёрен, затем же яркая вспышка вдруг озарила темноту, ослепив его, он прикрыл глаза от нахлынувшего света рукой. Ему снилось, что из пульсирующего облака вышел Иешуа в сияющих белых одеждах и, подойдя к замершему в изумлении Иуде, обнял его и поцеловал; поцелуй этот прожёг Иуду до самых костей, дрожь прошла по телу его. "Не таю зла на тебя,- сказал Иешуа, странным образом не разнимая губ,- ты сделал то, что должен был, отныне имя твоё..." - дальше слова Иешуа потонули в раскате грома. "Что - имя моё, что?"- в отчаянии вскричал Иуда, крик этот вышел из самого его сердца, но образ учителя задрожал и померк. Искариот почувствовал, что земля под ним разверзлась, и он, замахав ногами, протяжно завыв, полетел в глубочайшую бездонную пропасть...
   Пробудившись утром при первых лучах солнца, он первым делом, вскинув тонкую, изящно скроенную ладонь, удостоверился, на месте ли мешок с деньгами; пальцы его схватили пустоту, он весь похолодел от ужаса, коротко и страшно закричал. Вскочив с измятой постели, он быстрым взглядом объял комнату, прекрасные каштановые длинные его волосы разметались по бледному лицу. Мешок с динарами лежал на полу возле топчана, он схватил его, распустил шнурок и высыпал деньги на одеяло. Все тридцать серебреников были на месте. У него отлегло от сердца. На шум в комнату вошла его мать, седовласая невысокая женщина с печальными глазами. Он жестом руки успокоил её; подойдя к ней, нежно прижал её голову к своей груди. Она удалилась во двор к печи, чтобы испечь лепёшки на завтрак ему и его младшим братьям. Иуда выпил из кувшина воды, отёр рукавом губы; затем какая-то мысль  вспыхнула у него в глазах. Он поставил кувшин на стол, отошёл на несколько шагов и попытался взглядом приподнять посудину. Он тужился, покраснел, пальцы его скрючились, превратившись в двух безобразных шевелящихся пауков. Стон отчаяния вырвался у него из груди: кувшин стоял на месте, ни на полкапли не сдвинувшись.
   - Ничего, это теперь не главное,- успокоил себя он. Одна мысль сидела у него в голове - что он теперь богат и может, наконец, позволить себе то, о чём раньше мог только мечтать. Он вдруг вспомнил свой сон, и улыбка презрения заиграла на его тонких губах. "Очень мне нужно твоё прощение, раби,- подумал он.- Где сейчас ты, и где я? Кто из нас оказался прав?" Ему вспомнился подавленный, полный отчаяния взгляд Иешуа, когда тот в свете факелов со связанными за спиной руками сидел у ног безумствующей толпы, избитый и окровавленный, в изорванных в клочья одеждах,- толпы, которая, кажется, ещё вчера боготворила этого рыжебородого мудреца с голубыми и чистыми, как криничная вода, глазами. На мгновение жалость закралась в сердце Иуды, но он тотчас погасил её. "Сам виноват, непокорный бунтарь, что озлобил против себя могущественные силы, поделом... Впрочем, у этого высокомерного выскочки ещё есть возможность выйти сухим из воды - покаяться перед теми, кто оказался могущественней него, признать их власть над собой, иначе... иначе исход неизбежно один... А вот он, Иуда,- текли его мысли,- вовремя понял, положено что к чему..." Весело, приторно рассмеявшись, махнул рукой, радуясь тому, что теперь ему не нужно идти на собрание и, фальшиво поддакивая, кивая в знак согласия головой, выслушивать заунывные речи о всеобщих любви и прощении. На секунду ему показалось, что голубоглазый, мягкоголосый учитель абсолютно прав в своих словах о всеобщей любви, что только в ней и спасение от дрязг и страстей, поглотивших людей,- и великий страх сковал его, страх того что неминуемо расплата придёт за содеянное им...
   С удовольствием проглотив горячую лепёшку, поблагодарив мать, он двинулся гулять по городу, в ту его часть, в которой среди пышной зелени возвышались величественные особняки богачей.
   Солнце только-только взошло. На пурпурных и серебряных облаках, обнявшись, стояли ангелы и внимательно смотрели на землю.
   Петляя по узеньким улочкам, он, сам не заметив того, оказался возле дома Мирьям, ноги сами принесли его сюда; минуту поразмыслив, он настойчиво постучал в дверь.
   Она предстала перед ним, печальная, с заплаканными глазами и... невероятно красивая, даже более, чем всегда казалось ему. Распущенные длинные волосы, огромные, наполненные чудной искрой глаза в обрамлении пышных ресниц, белая, чистая шея с голубой, бьющейся жилкой на ней, мягкий, ровный овал лица, правильно, прямо очерченные брови, щёки в нежном детском румянце - всё горело, светилось, точно утренний, наполненный влагой цветок. Сердце Иуды облилось сладчайшим нектаром. Он обнял её и прижал к себе. Она совсем не сопротивлялась, слёзы покатились потоком у неё из глаз прямо ему на грудь. Он стал шептать ей слова утешения, нежно поглаживая её по волосам. Она затихла у него на груди, он слышал её тихое, мерное дыхание. Осмелев, он стал рисовать перед ней картины, одна чудесней другой: что можно жить в большом светлом доме, а не в лачуге, как у неё; что можно ходить в богатых одеждах, а не в жалком заштопанном рубище; что всю чёрную работу по дому может выполнять прислуга... Она, приклонив голову ему на грудь, внимательно слушала, не промолвив ни слова.
   - Ты будешь со мной, Мирьям?- прямо спросил он и поспешно добавил:
   - Я смогу тебе дать всё то, о чём только что говорил.
    Она медлила с ответом, не подняв к нему лица; Иуде показалось, что сейчас она с возмущением прогонит его прочь, но когда она, наконец, взглянула на него, в глазах её он увидел спокойный и даже немалый интерес, это ободрило его. Тогда он каменным, холодным голосом сказал это:
   - Кем бы ты стала, находясь рядом с ним, с этим мечтателем и фантазёром? Его судьба была предрешена, он сам себе своими крамольными речами подписал приговор... Это я тебя спас, замолвив перед книжниками словцо,- соврал он, не моргнув и глазом.- Иначе бы и тебя схватили вместе с ним, и кто знает, что последовало бы дальше...
   - Правда?- прекрасные глаза Мирьям наполнились теплом и нежным чувством.
   Мирьям пролила поцелуй ему в щёку, ступила ближе на шаг, привлекая его к себе, Иуда игриво увернулся от её объятий, делая вид, что ему это не очень-то и нравится.
   - Ты красив, мальчик, я давно это заметила,- томным голосом почти простонала она.
   - И богат теперь, заметь,- он развязал мешок и показал ей его содержимое, глаза у неё вспыхнули необыкновенно жарким огнём.
   - И богат...- сказала, глядя на него с нескрываемым обожанием.
   - Обещаешь быть моей? Говори.
   - Что ж, я подумаю...
   Ободрённый, он вышел со двора дома Мирьям; горячие поцелуи горели у него на щеках. Он представлял, что он возлежит на мягких подушках рядом с давно желанной им девушкой, и им, двум счастливым созданиям, поднося фрукты и вино, прислуживает рабыня, которая тоже весьма недурна собой... Ах!..- кружилась голова у него, и ноги сами пускались в пляс.
   Три дня Иуда, точно сам не свой, вне себя от счастья, крепко прижимая тяжёлый мешок с деньгами к груди, бродил по улицам города, останавливаясь то у роскошных особняков богачей, то у виноделен и прочих других производств, как бы прицениваясь к ним, прицокивал языком и восхищённо качал из стороны в сторону головой. Он надеялся, что может теперь начать своё торговое дело по продаже мирра и елея, как он давно уже замыслил, втридорога пуская в продажу столь востребованный товар...
   Наконец, он остановился перед одним пышущим великолепием особняком, расположенном в тени высоких ветвистых кипарисов, и долго стоял, любуясь им.
   - Сколько может стоить этот дом?- вытянув шею над забором, спросил он у раба с почти чёрным от загара лицом, ухаживающим за газоном.- А что хватит на его покупку тридцати серебряных динаров?
    - Что ты, господин,- ответил раб, выпрямляясь и вытирая рукавом пот со лба.- Мой хозяин отдал за него в двадцать раз больше...
   Тогда он, чувствуя, как растёт, леденеет камень в груди, подошёл к дому, который выглядел поскромнее. Ему сказали, что дом стоит не менее трёхсот динаров чистым  серебром.
   - А этот?- в отчаянии вскричал он, обращаясь к продавцу недвижимости, который, точно по волшебству, возник перед ним.
   - Сто динаров с дополнительными процентами, разумеется,- отвечал ростовщик, кривым носом своим стараясь влезть в Иудин мешок с деньгами.
   - Что я могу приобрести за тридцать динаров серебром?- упавшим голосом спросил Искариот.
   - Всего тридцать?- ехидно пропел толстыми мокрыми губами торговец и, прежде чем испариться, брезгливо указал пальцем на приземистую лачугу на углу улицы, разве только чуть лучше, чем та, в которой Иуда обитал со своей семьёй.
   Иуда понял, что проклятые книжники хорошенько  надули его, посулив полмира за - что же? Чёрные мысли обрушились на него... ЗА ПРЕДАТЕЛЬСТВО - вот за что!- страшная мысль явилась ему...
   Ясный лик Иешуа встал у него перед глазами. Он вспомнил, как однажды этот тонкий и почти прозрачный человек, прошествовав по земле огненного цвета, остановившись, приложив ладонь ко лбу, стал, улыбаясь, смотреть на сияющий в лучах полуденного солнца город, а Иуда долго и тяжело глядел ему вслед, пережёвывая жвачку, подёргивая щегольскую бородку вокруг тонких розовых губ, затем же он повернул в другую улицу, где его уже поджидали люди в голубых и бордовых парчовых халатах и высоких чалмах; они, окружив его, обняв за плечи увели в сторону Храма...
   Иуда смотрел издали... А ведь, и правда, нужно быть только честным, любить... ветер тогда донёс к нему эти слова... Хлеб, рыба... Он видел, как люди, слыша слова Иешуа, поделились друг с другом...
   Ясный лик Иешуа встал, загорелся у него перед глазами.
   Во взгляде учителя был не упрёк - вовсе нет, а какая-то светлая жалость и - Иуда не мог в это поверить - любовь, чистая, незамутнённая ничем... Как, к нему, к предателю и вероотступнику?.. Любовь?- спрашивал себя Иуда, пролетая теперь ставшими как-будто безмолвными улицами со страшным, перекошенным выражением лица, увидев которое, прохожие - мужчины, женщины, малые босоногие дети - испуганно шарахались от него в разные стороны.- За что? За то что он предал, погубил его? Вздор какой, не может такого быть! Он отгонял от себя видение, стараясь думать хоть о каком-то достатке, который принесут ему деньги - обильная вкусная пища, телега, запряжённая мулом - но у него ничего не получалось, всё померкло перед ним...
   В конце концов, совершенно измучившись, он решил вернуть деньги.
   Словно безумный, крича "Каифа, каифа! Ашем, ашем!", он помчался к Храму, стремглав, грубо расталкивая молящихся,  взлетел вверх по длинной и широкой мраморной лестнице к главным тяжёлым дубовым воротам, но едва он приблизился к ним и уже собирался войти, как ворота у него перед самым носом с грохотом захлопнулись... Только краем глаза он заметил в стремительно схлопывающуюся щель, как там, внутри Храма, первосвященники умывали из медных тазов руки...
   До самого позднего вечера он в страшной задумчивости, бормоча что-то себе под нос, бродил по улицам города, не решаясь расстаться с мешком, в котором позванивали серебряные динары, крепко прижимая его к груди, пока тёмное покрывало воздуха совсем не накрыло деревья и крыши; в окнах домов, дрожа, зажигались огни.
   Наконец, взвыв, как пёс, в чёрное небо, совершив странный, дикий танец на носках своих новых хрустящих сандалий, он решил отдать мешок первому встречному; это окрылило его, ему показалось, что он избавится таким образом от греха. "Лучше бы это был какой-нибудь оборванец,- думал он, криво улыбаясь в кучерявые бороду и усы.- Да, так было бы лучше всего..." Улица была пуста, из чёрных кустов надрывно гремели цикады. Наконец, впереди показалась фигура человека... Отклеившись от стены, вынырнув из густой тёмно-синей линии, он подбежал к незнакомцу и встал у того на пути, протянул мешок. Свет открывшейся от облаков луны упал на лицо человека.
   - Иешуа, ты?- был потрясён Иуда,- ты же мёртв! Я своими глазами видел, стоя у подножия твоего креста, как ты испустил дух, когда римский солдат проткнул твои рёбра острой пикой...
   - Я прощаю тебя, Иуда, ибо не ведал ты, что творишь... Простишь ли ты себя сам?- сказал Иешуа и, подойдя, он поцеловал Иуду. Иуда содрогнулся, отпрянул, ему показалось, что лоб его прожгла белая стрела, осветив на мгновение пространство под черепом, из глазниц его брызнул ярчайший свет...
   - Как ты смеешь меня целовать, ты - вероотступник и преступник... Разве ты не знаешь, что не должно...- слова застряли у него в горле.
   Иешуа смотрел на него ясно и прямо, улыбки не было на его устах, но казалось, что он улыбается.
   - Отвернись, не смотри на меня, Ешу!- безумствуя, взмахивая кулаками, закричал Иуда,- мне больно от твоего взгляда!..
   - Каждому воздастся, согласно содеянному, Иуда... - обойдя его, Иешуа продолжил свой путь в гору, опираясь на высокий посох...
   - Постой, подожди...- Иуда кинулся вдогонку, но фигура, за которой он бежал изо всех сил и никак не мог нагнать её, прониклась лучами яркого света, поднялась к верхушкам деревьев, ещё выше, выше и стремительно унеслась к самым звёздам... Иуда, раскрыв рот, смотрел, как наверху, над его головой вспыхнула ещё одна звезда - самая яркая, золотая - на выгнутом гигантской дугой небосклоне.
   Иуда упал в изнеможении на землю, катался по земле, рвал на себе волосы, выдирал клоки из бороды, посыпал голову придорожной пылью, изо всей силы хлестал себя по щекам...
   Потухший взгляд его упал на вишню, одиноко стоявшую на невысоком пригорке. Шатаясь, он подошёл к дереву, облитому белыми, горящими в лунном свете цветками; сладкий, удушливый запах цветения, весны нахлынул, оглушил его; он снял шнурок с мешка и, поднявшись на носки, набросил его на ветку...



1996



Заставки из И-нета.