Колодец под созвездием Лисы Часть 6

Колодец под созвездием Лисы : Кемпинг у Винного Колодца.

Часть 1 - Пролог - Часть 6 : Туман у озера Тоя.

На следующее утро Фика открыла глаза раньше, чем солнце коснулось горизонта.

Это случалось так редко, что она на мгновение растерялась в пространстве, не понимая, почему её разбудила не привычная ей тишина, а что-то другое, лёгкое, едва уловимое. Холод. Не тот резкий, зимний холод, что заставляет сворачиваться калачиком под одеялом, а тихий, медленно приходящий с утром, тот самый, что просачивается сквозь рамы еще до того, как первые лучи успеют разогреть стёкла. Он ложился тонкой пеленой на простыни, напоминая о времени года и о том, что дом стоит на краю леса, где ночь отступает медленнее, чем в городах.

Фика повернулась на бок. Обычно её будили запахи — кофе, который Сона каким-то немыслимым образом недавно научилась варить на кухне старого дома, превращая горькие зёрна в жидкую, медовую теплоту. Или топот Ханны спускавшейся по лестнице. Но сегодня всё было иначе. Дом дремал в мягкой, предрассветной дымке, и только старые, древесные балки под крышей, изредка вздыхали, привыкая к изменению температуры.

Она выбралась из постели и натянула на себя длинный, шерстяной свитер, тот самый, что еще вязала ее бабушка до того, как Фика решилась на этот побег в глушь, и босиком спустилась по лестнице. Доски ступеней были прохладными, и приятной шершавостью отзывались в стопах.

Внизу царила тишина. Та, которую казалось бы можно потрогать руками, если протянуть их вперед. Где-то высоко, над самой крышей, неторопливо щебетали птицы, так, будто бы обсуждали свои планы на предстоящий день. За окнами, над темным массивом сосен, поднимался туман, неспешно, даже церемонно.

Фика наполнила чайник водой из старого крана, тот всегда немного фыркал прежде чем пустить струю, словно специально забавлялся. Потом, прихватив с полки кружку, она вышла на веранду. И остановилась в дверном проеме.

За столом, уже сидела Хена смотрящая на лес и раскинутые в низине луга.
Она была одета в серую кофту, выцветшую от стирок, с потёртыми локтями, и держала в руках кружку с горячим чаем, от которой медленно поднимался пар, смешиваясь с утренним воздухом.

Хена смотрела на лес с выражением, которое Фика видела у нее от силы раза три за всё время их знакомства. Абсолютное, невозмутимое спокойствие. Не усталость, не задумчивость, а нечто куда более глубокое, словно она наконец то нашла ту самую - точку равновесия между собой и миром, и мир согласился подождать, пока она насладится этим мигом .

  -    Не спится? - тихо спросила Фика, боясь разрушить создавшийся вокруг Хены пузырь тишины.

 -     Уже выспалась, - отозвалась Хена, не поворачивая головы.

Фика подошла ближе, прислонившись к дверному косяку.

   -    В шесть утра?

   -   Я знаешь ли старенькая уже, - пожала плечами Хена.

   -   Тебе всего то тридцать пять, -  напомнила Фика, и в её голосе прозвучала улыбка.

  -     Для Ханны это уже археология.

Фика невольно рассмеялась, тихо, почти беззвучно, и подошла к столу. Она села рядом, на скамейку, покрытую утренней росой и тоже посмотрела на лес. Густой туман медленно стекал между стволами сосен, словно пенистые волны моря разбивавшиеся о скалы. Солнце только-только начало касаться верхушек леса, иглы вспыхивали золотом одна за другой, словно кто-то зажигал свечи на невидимом празднике.

Внизу, возле сарая, где трава была еще темной от ночной влаги, важно расхаживала Юрика. Белое рыжее пятно на зеленом фоне, курица с высоко поднятой головой и явным ощущением собственного достоинства, проверяла границы своего королевства.

  -    Она действительно считает себя хозяйкой дома, - заметила Фика.

  -    Не она одна, - заметила Хена.

Фика повернула голову, но Хена все так же смотрела вперед, в туман. Однако уголки ее губ дрогнули, едва заметно, но этого хватило чтобы Фика увидела. Улыбка, которая не требовала ответа.


Когда Ханна проснулась, тишина рассыпалась так же громко, как хрустальная ваза упавшая на пол.

Это произошло примерно через двадцать минут, и за это время Фика успела понять, что такое настоящее, полное, ни с чем не сравнимое пробуждение Ханны.

Сначала послышался тяжелый, но неспешный топот, этакая тяжелая дробь по ступеням. Потом ее громкий, звонкий голосок, который несся по дому так, словно виртуозно огибал углы, проникая в каждую щели и заполняя собой каждый сантиметр домашнего пространства.

   -    Это дискриминация! - взорвалась Ханна только появившись на кухне с копной растрепанных волос и в одной тоненькой футболке.

Сона, уже стоявшая у плиты и размешивающая что-то в красной миске, подняла бровь.

    -   И что опять случилось?

    -   Юрика меня клюнула! - Ханна указала пальцем в сторону окна, где бело рыжая курица уже сидела на перилах веранды, и выглядела абсолютно довольной собой.

  -   За дело? - спросила Сона.

  -   Нет! - возмутилась Ханна.

  -   Тогда, точно за дело, -  заключила Хена, не отрываясь от своей кружки.

  -   Я просто хотела ее обнять! - оправдывалась Ханна, жестикулируя так активно, что казалось она может взлететь.

  -    Вот именно, — синхронно произнесли Фика и Сона.

Юрика на перилах горделиво повела головой, словно кивая в ответ, и продолжила свою важную работу по наблюдению за территорией.

Фика посмотрела на неё и впервые всерьез задумалась: а вдруг курица действительно понимает каждое слово? Вдруг она просто ведет себя так, как положено птице, чтобы не выдать своего интеллекта? Эта мысль была одновременно пугающей и милой.


После завтрака, который прошёл под аккомпанемент Ханны, всё ещё возмущавшейся птичьей несправедливостью, выяснилось, что день готовил им новое испытание. Старый забор на восточной стороне участка решил передохнуть, и подобно всякому фермеру прилег в траву от усталости.

Он не просто наклонился, он достиг той точки равновесия, где гравитация уже победила, но инерция каким то чудом еще сопротивлялась. Конструкция висела буквально в воздухе, удерживаемая казалось бы одним только честным словом, да парой гвоздей, которые еще не сдались, но уже были готовы это сделать.

    -   Это было неизбежно, - произнесла Хена, стоя рядом с Фикой и оценивая масштаб катастрофы.

    -   Он стоял здесь двадцать лет, - возразила Фика, хотя сама понимала, что это был не аргумент.

   -     Именно поэтому, - кивнула Хена. - Дерево устало, сгнило, а где то просто треснуло.

  -      Может, ещё постоит? - с надеждой произнесла Фика.

  -      Нет.

   -      Совсем нет?

  -      Именно.

Сона подошла ближе и склонила голову, в этот момент, забор словно почувствовав внимание аудитории, задумчиво наклонился еще сильнее. Одна из досок, самая верхняя, неожиданно оторвалась от перекладины и упала в высокую траву, издав при этом звук похожий на тяжелый вздох.

   -    Кажется, - произнесла Сона. -  забор проголосовал за сторону Хены.

Так и начался их день с обычного, прозаического, почти библейского труда.

Ханна путалась под ногами, предлагая помощь, которая чаще мешала, чем помогала, но от которой невозможно было отказаться из-за энтузиазма в её глазах. Сона тем временем пыталась разобраться в старом станке для распила, казалось тот был старше её самой.

Хена старой бензапилой распиливала длинные бревна, после чего несла их к Соне, которая на старом станке распиливала их на тонкие доски, после чего Хена стопками относила смолистые доски, оставляющие на ладонях липкий след и запах хвои. Тем временем Фика руководила общим процессом, словно возводила укрепления перед предстоящей осадой с линейкой в руках и непреклонным взглядом.

Над головой радужно светило солнце, поднимавшееся всё выше и попутно рассеивающее остатки утреннего тумана. Ветер шумел в кронах сосен, принося с собой запах далекого моря и влажной земли. Воздух здесь был насыщен ароматами свежей древесины, которую совсем недавно распиливали, землёй, которую вскапывали под столбами и смолой, которая пузырилась на срезах досок.

И именно в этот момент, когда руки были в ссадинах и грязи, когда Ханна смеялась над тем, как Сона запуталась в проводах от дрели, когда Фика неуверенно и смущенно отчитывала их обеих за неправильное расположение балки, Хена впервые поймала себя на странной, тёплой, почти болезненной мысли.

Этот дом и впрямь больше не казался пустым, таким каким они увидели его только приехав, и теперь, мысль о том, что рано или поздно им придется уезжать, стала отягощать ее сердце.

И у Фики в голове, в этот день пронеслись схожие мысли. Она вспоминала как этот дом скрипел зимой, когда мороз сжимал кедровые балки. Как он медленно старел, теряя былую свежесть, расходясь тонкими трещинами на досках. Как с завидной стойкостью переживал снегопады и тайфуны, оставаясь неподвижным, тихим, почти что одиноким хранителем леса.

А теперь...

Теперь во дворе постоянно кто то смеялся, громко, от всего сердца,и беззаботно. Кто-то спорил о том, как правильно варить рис или как следует нарезать оленье мясо. Кто то ломал инструменты, а потом с еще большим упорством чинил их. Как кто то на полном серьезе разговаривал с курицей, и курица, казалось, понимала и слушала человека.

И почему то от этого легкого хаоса, этого непрекращающегося движения, этих звонких голосов на кухне и на дворе, которые заполняли каждый уголок, старый дом словно впитывал в себя тем самым становясь моложе и теплее.

А лес за забором все так же продолжал за ними наблюдать. Тихо и терпеливо.

Будто он знал наверняка, в своей мудрости глубоких корней и длинных ветвей, что время тишины еще не закончилось. Что это было только начало. Что тишина может быть разной, и что самая прекрасная из них рождается не из одиночества, а из присутствия тех, кого ждёшь, когда они вернутся домой.

Закат пришел незаметно, крадущийся, как старый знакомый, которому не нужен стук в дверь. Солнце успевшее за день разогреть землю, теперь опускалось к горизонту, окрашивая небо в цвета, которые не имели названий, или может быть, имели, но только на том языке, который знал только лес.

Работа была закончена. Забор стоял немного кривоватый, явно рукотворный, с одним столбом, который упрямо тянулся в сторону, отличную от остальных, но надежно стоял и это было главное. Хена с чувством полного удовлетворения провела по верхней перекладине ладонью, и стряхнула опилки.

  -   Проживёт ещё лет пять, - произнесла она с той степенью уверенности, которую можно было бы назвать профессиональной, если бы речь шла о чём-то более значимом, чем сельский забор.

  -    Или до следующей весны, - буркнула Сона, откручивая последний винт и убирая инструменты в ржавый ящик.

  -     Пессимистка.

  -     Реалистка.

  -     Это одно и то же, - вмешалась Ханна, сидевшая на траве и рисовавшая что-то пальцем на внутренней стороне запястья. -  Просто пессимисты хмурятся, а реалисты тяжело вздыхают.

Фика смотрела на них со ступенек веранды. Её мышцы ног приятно, слегка болели, с тем особенным ощущением выполненного долга, которое приходит только после физической работы. Она чувствовала каждую свою мышцу, каждое сухожилие, каждую кость своего позвоночника. Это ярко напоминало ей о том, что она все еще здесь. Настоящая. Не призрак из чьего то прошлого, и не тень чьих то воспоминаний, а плоть, способная устать и отдохнуть.

   -    Через час будет ужин! - объявила она, поднимаясь и отряхивая свои джинсы.

   -    Наконец, а то я уже, готова умереть с голоду хоть прямо сейчас,- заявила Ханна, не вставая с травы.

   -    Тогда умри тихо, - смеясь отозвалась Хена. - И желательно подальше от грядок.


Кухня наполнилась звуками и запахами, не хаотичными, а скорее оркестровыми, каждый из которых знал своё место. Сона рубила овощи с машинальной точностью, лезвие ее тяжелого ножа стучало по деревянной доске в таком быстром темпе, что им можно было бы отсчитывать милисекунды.

Хена разводила огонь в старой печи, не потому, что электрическая плита не работала, а потому что печь давала нечто большее, чем просто тепло. Она придавала пище особенный характер. Дымность. Воспоминание о том, как готовили здесь пятьдесят лет назад.

Фика достала из холодильника свежую рыбу, пойманную еще вчера в ближайшей речке местным рыбаком, который приходил раз в неделю, словно как по расписанию, и всегда оставлял свой улов у калитки с запиской, написанной неуклюжим почерком: “ На ужин “.

   -    Он всё ещё не берёт денег? - спросила Ханна, появившаяся в дверях с мокрыми волосами, она успела помыться, воспользовавшись старой ванной на заднем дворе.

  -    Оставил записку, - Фика подняла кусок плотной бумаги, выдержанной влажным холодом. - “ На саке “.

  -    На саке?- Хена повернулась от печи. - Он что, пьет?

  -     Нет. - Фика улыбнулась, чувствуя, как что-то теплое поднимается из груди к горлу. -  Он имеет в виду ‘ сакуру ‘. Вишню. Я в прошлом году посадила саженец у речки, рядом с его любимым местом. Он присматривает за ним.

  -   И считает это оплатой, - догадалась Сона.

  -   Именно так, - подтвердила Фика.

Ханна подошла к окну, выходящему на сад. Сумерки уже опустились на долину, но ещё не успели сгуститься в самую тьму. На Хоккайдо это было временем фиолетовых оттенков и необычных контрастов, времени, когда границы между предметами чуть размывались, и мир казался чуть более мягким, чем он был на самом деле.

   -  Он придёт смотреть цветение? - спросила она тихо.

  -   Вроде бы,- ответила Фика.

Они ужинали на веранде. Это было их новое правило, если позволяла погода, стол накрывали снаружи. Старый, деревянный стол из кедра, покосившийся от времени, но прочный как клятва, стоял словно воин.

Еда была простой, жареная картошка, суп с лапшой и креветками, рыба приготовленная на гриле, сочная оленина мастерски прожареная руками Хены, так, словно это было нежнейшее мясо белого сорта, после ее готовки было сложно поверить что это оленина, еще здесь был вареный рис, маринованные овощи, которые Ханна достала из погреба.

    -  Завтра поедем в город? - спросила Сона, закусывая длинным стеблем зелёного лука.

    -   Зачем? - Спросила Хена отпив ароматного чая, что был заварен из листьев, которые Фика собрала прошлым летом в лесу.

   -     Почта. Заказы. - Сона достала из кармана исписанный листок. - Мне нужны детали для насоса. Ханне - книги о курицах…. Фике...

Она посмотрела на Фику с вопросом.

  -    Мне ничего, - отозвалась та.

  -    Тебе нужны лампочки, - напомнила Хена. - В коридоре наверху одна мерцает, да и вообще, с твоим зрением пора нормально осветить весь дом.

   -    Я привыкла, - чуть смущенно пожала плечами Фика.

    -    Это не значит, что так и должно быть.

Фика посмотрела на Хену. В свете фонаря, который они повесили над столом еще несколько дней назад, лицо Хены казалось моложе, или может быть, просто более живым. Тени играли на ее скулах, прятались в уголках ее пухлых губ, и вдруг Фика подумала, что никогда не спрашивала, что именно Хена делала до того, как оказалась здесь.

  -   Хена, - начала она, но тут раздался звук. Не громкий. Не тревожный. Просто - звук. Легкий шорох в кустах, слишком ритмичный, чтобы быть ветром, но слишком легкий, чтобы казаться зверем.

Все замерли.

Юрика, дремавшая на перилах, подняла голову. Её маленькие жёлтые глаза, кажущиеся на первый взгляд невыразительными, вдруг приобрели странную глубину. Она посмотрела в сторону шума, затем на женщин за столом, затем снова перевела взгляд на кусты.

   -   Кабан? - прошептала Ханна.

   -   Слишком тихо для кабана, - ответила Сона.

   -    Может это лиса? - предположила Фика.

Хена медленно, бесшумно поставила свою кружку на стол. Она двигалась осторожно, словно боясь спугнуть что-то невидимое.

    -    Или... - она не договорила.

Из кустов вышло существо. Оно было маленьким, размером с крупную рысь, но неуклюжим и тощим, с длинными ногами и огромными ушами, которые торчали в разные стороны, словно ловили каждый звук этой ночи. Шерсть была пятнистой, коричневой с белым и казалась мокрой, хотя дождя не было.

   -   Олень, - выдохнула Ханна.

   -   Детёныш, - подметила Фика на всякий случай, опасаясь хищных повадок Хены.

Оленёнок стоял на краю света, который нежно расстилался от фонаря, и смотрел на них. Его чёрные, огромные глаза были полны не страха, а детского любопытства. Того самого, которое бывает только у детенышей, еще ненаученных реалиями этого мира.

   -    Он потерялся, - сказала Ханна.

  -     Или его мать где то рядом, - предупредила Сона.

Но никто не двинулся. Они сидели за столом, застывшие в своих позах, и смотрели на дикое существо которое пришло к их дому, не в дом, но в круг тепла их звонких голосов.

Оленёнок сделал шаг. Потом ещё один. Его копытца ещё не затертые, еще не окостеневшие мягко стукнули по камню, и звук этот был хрустальным, ярким и чистым, как капля воды.

   -    Не двигайтесь, - прошептала Хена, хотя никто и не собирался двигаться.

Олень подошёл к краю веранды. Он был так близко, что Фика видела, как дрожит его розовый мокрый нос, улавливающий сотни запахов, которые для нее были недоступны. Запах риса и рыбы. Запах дыма и странный, смешанный хоровод - запах людей.

И тогда произошло то, чего никто не ожидал. Юрика спрыгнула с перил.
Она приземлилась тяжело и мощно для птицы, и оленёнок вздрогнул, готовясь к бегству. Но Юрика просто подошла к нему, важно, с высоко поднятой головой.

Оленёнок настороженно наклонил голову, точь-в-точь как Ханна, когда не понимала что-то. Юрика клюнула что-то невидимое в траве, подняла голову и села, словно приглашая.

  -    Она... - Ханна схватилась за рот. -  Она его кормит?

  -     Нет, - тихо сказала Фика.  - Она его принимает.

Они неподвижно смотрели как дикое существо и домашняя птица, разделённые эволюцией, инстинктами, и даже логикой мира, сидели друг напротив друга в свете одного фонаря. Олень наконец опустил голову и схватил зубами то, что предлагала Юрика, молодой побег вареного бамбука упавший со стола. Он жевал медленно, осторожно, глядя на женщин своими огромными глазами.

   -    Запомните это, - сказала Хена, и её голос чуть дрожал, не от страха, а от чего-то другого, чего сама Фика не могла назвать но понимала.

  -      Почему? - спросила Сона.

  -     Потому что такое случается только раз в жизни. Или не случается никогда.

Олень доел и поднял голову, еще раз посмотрел на них, долго, внимательно, словно глубоко запечатлев в своей памяти. Потом он медленно повернулся и ушёл в темноту, обратно в лес, в ту тишину, из которой пришёл.

Юрика меж тем вернулась на перила. Наступила тишина. Не неловкая и не тяжёлая, а просто, наполненная осознанием чуда.

   -    Я хочу верить, - сказала Ханна, и её голос был тихим как никогда, -  что он еще вернется.

   -    Не надо, - ответила Хена, снова беря теплую кружку в свои руки. - Потому что если он вернется, это будет уже второе чудо. А если нет,  это будет просто нормально.

Фика смотрела в темноту, туда, куда ушел олень. Она думала о границах, о тех, что они строили сегодня из досок и гвоздей, и о тех, которые только что нарушил дикий зверь, робко войдя в их мир. Она вдруг подумала о том, что дом, это не стены. Не крыша. И даже не люди внутри.

Дом, это место - куда приходят. Даже если только на одно мгновение.
Даже если только чтобы вспомнить, как пахнет чужая жизнь, прежде чем вернуться в свой дикий лес.

   -    Завтра поедем в город, - сказала она вслух. - И купим лампочки. И ещё... купим свежих ростков бамбука. Для оленей. На зиму.

Хена посмотрела на неё, и в её глазах, в тех самых, которые редко выдавали эмоции, мелькнуло что-то похожее на понимание. Или на благодарность. Или на то и другое вместе.

  -    Для оленей,- повторила она.

  -   Для оленей,- кивнула Фика.

И лес за забором, услышав это шумел тише, словно улыбаясь тьме.