Время говорить. Глава 11. Шилки

Деревня ШилкИ вольготно раскинула дома и хаты в большой зелёной долине, словно одинокая женщина разметалась на широкой постели. С боков деревню окружил густой лес. Справа от «старого конца» деревни – последней улицы – растянулся просторный луг. По лугу вместе с приятелем и его старым отцом Никитин недавно ездил в лес по грибы. За деревней узкой полосой тянулась наполовину пересохшая речка, больше похожая на весёлый ручей, игравший солнечными зайчиками. Возле речки, как сторожевая башня, стояла деревянная церквушка.
- Дождичка трэба, шчоба зямля не пересохла, – посмотрел вверх Михал Егорыч. – Яшшо дня три, и усё… Сушь начнется.
- Дождичка у Господа просить трэба, – откликнулась тётя Паша. – Хуть молебен заказывай батюшке, усёй дяревней выходь на хрёстный ход.
- Кто табе пойдеть? Да и платить трэба.
- Да уж заплатили ба.
- А ходить круг дяревни кто буди? Ты да я с попом? А-а, – протянул старик, порицая торопливость сожительницы.
- Да, у нас на словах согласятся многие, но никто не придёт, – сказал Славик. – Будут выглядывать из окон. А потом посмеются тебе в глаза. Вот народ стал в деревне!
Михал Егорыч, сдвинув седые брови, вынес приговор односельчанам:
- Нехристи. Бога потерямши. – Помолчал и, посмотрев вперёд, неожиданно резанул: – И мы такий-то. Э-эх-х, – нервно махнул он рукой.
Трое сельчан и горожанин шли по деревне к недавно построенной церквушке.
Никитин снова всматривался в местность. С высокого холма деревня выглядела по-другому. Ему в день приезда она показалась внушительной для поселения, спрятавшегося в лесу.
На первой же улице, где жил Славик Малеев, стоя двухэтажная школа, построенная в советское время из серого кирпича. Недалеко, через песчаную дорогу, растянулось на пятнадцать метров одноэтажное кирпичное здание сельского совета. Когда-то, в лучшие советские годы, оно было центральной усадьбой совхоза. Потерявшее былую красоту, сейчас оно по-крестьянски скромно приветствовало всех наклоном синего пластикового навеса над двумя полуразрушенными ступенями. От сельского совета до конца улицы, в два ряда, тянулись кирпичные дома, построенные советским государством для молодых специалистов на селе. Разросшиеся кусты сирени возле домов иногда озорно играли с воздушными пальцами летнего ветерка, отчего верхушки кустов или отдельные листики в середине трепетали, как будто подёргивались от смеха. Сельские дома по русской традиции живут с палисадниками, открывающими фасады жилищ, как и доверчивые крестьяне, которые не прячут своих лиц. Разными цветами пестрели ухоженные клумбы в палисадниках. Благородно-томно смотрели на всех белыми и розовыми глазами двухметровые кустовые розы. Они, как настоящие аристократки, стояли, окружённые надёжными коваными держателями. Перед палисадниками, по аккуратным лужайкам, молча бегали беззлобные дворняжки.
Рядом с сельсоветом, вдоль песчаной дороги, ведущей на вторую улицу, высились два красивых двухэтажных коттеджа. Их возвели и огородили глухими заборами из профнастила состоятельные люди, уставшие от шума и суеты больших городов.
Но стоило Малеевым и городскому гостю перейти на вторую улицу и далее, на «старый конец» деревни, как взору открылись бедность и даже разорение. Между немногими ухоженными усадьбами стояли, словно на коленях, как умирающие люди, покосившиеся от времени и выцветшие на солнце пустые хаты. Огороды позади них заросли кустарником и высокой травой. После смерти родителей взрослые дети забросили родовые гнёзда, решив навсегда осесть в городах. Возле брошенных домов и кусты сирени были неухоженными: нижние их ветки покрылись серой пылью, поэтому издали кусты казались людьми в давно нечищеной обуви.
Много в Шилках треснувших или покрытых мелкими трещинами шлакоблочных хат. В них доживают свой век немощные старики, которых изредка навещают родственники, сами задавленные тяжёлой жизнью. В палисадниках перед изношенными хатами росли мелкие цветы – дички, а над ними полыхали беспорядочно разросшиеся высокие жёлтые георгины – золотые шары.
Ненамного лучше выглядели хаты обессилевших до срока деревенских женщин, лишившихся мужей в непредсказуемые 90-е годы. Превратившись в старух от непосильной работы на земле, женщины теперь оставили огороды, где раньше сажали картофель, забросили большие овощники и вместо них разбили в палисадниках коротенькие грядки с луком, огурцами и капустой. Золотые шары в их палисадниках одинокими куртинками ютились возле деревянных полусгнивших веранд, а рядом с ними, на покосившихся заборчиках, висели полинялые коврики, жарились на солнце вымытые стеклянные банки, или сидели спокойные кошки, следившие за хозяйками, которые с мотыгами и цапками сгинались над грядками.
Возле старых, но аккуратных домиков, словно сошедших с советских картинок, копошились куры. Слышалось пение петухов, звонкое, задорное или сиплое, неуверенное.
По всей деревне местинками росли старые ветвистые липы с морщинистой корой и молодые липы на тонких стволах. Вокруг – исконно-зелёные трава и деревья, не утоптанная, податливая земля, без асфальтовой чешуи, и высокое небо с бездонно-синими глазами Бога. Повсюду – стайки птиц, райский щебет, свист, щёлканье…
- Кады-то дяревня наша была селом. И церква с колокольней вон тама стояли, – на ходу показал Михал Егорыч рукой в сторону зелёного луга. – А сразу за церквой было кладбище. Но таперича тама ничёго нетути. После войны усё засыпали, с зямлёй сровняли. Тама не разрешили хоронить, сказали возить у Дологово. Дауно уже тама новое кладбище. – Дед прошагал молча несколько метров, широко размахивая руками, и снова заговорил: – Церква с колокольней яшшо стояли год-два, а потом и их разбила организация и битухи на машинах увезла у город. Шчо-то хотела на том-то месте строить. Но, видать, Господь не дал. Так-то усё и заросло травой. И хаты, – дед обвёл рукой овал, – много хат стояло круг церкви – у два ряда. Да, село богатое было, – покачал дед головой, что-то вспоминая. – Добрыя бондари  у нас были, посудой торговали. Из розных деревнёу сюды приежжали за дежками, бочками, за подойниками . А наши у другую дяревню ездили за махотками . И вальщики  у нас были, потому люд сюды съежжался с окрестных деревнёу. – Заулыбался: – Усё мужаки, мужаки на телегах. Кого тольки, бывалоча, не увидишь тута.
- Дяревня наша вымираеть, – дрогнувшим голосом сказала тётя Паша. – Якая красота кругом, а молодёжь уежжаеть. Доживем мы, последние люди... Дома порушатся…Усё травой порастеть. И не буди Шилкоу. – В женских глазах заблестели слёзы.
- Только на картах останется, – вздохнул Славик.
- Почему же не будет? – оптимистично возразил Пётр Петрович. – А как же коттеджи? Как же церковь? Ведь не просто так её поставили. Значит, есть планы. Будет кто-то здесь жить. Дачники что-нибудь построят.
- Дай-то Бог, – перекрестилась женщина и с материнской любовью взглянула на Никитина. – А мы лаемся на их: «Богачи попрыехамши».
Никитин заметил собравшихся возле двух жилых хат женщин в цветастых ситцевых платьях и домашних халатах.
- Учера Пурыгины вопять подралися, – доложила тётя Паша. – Перепилися и давай друг дружку кулашматить . Бабы, видно, об ентом калякають. Я на колодезь ходила, Сказка наша балабонила.      
- Тольки неделю назад разнимали их, – изрёк Михал Егорыч. – Чаго людям не живется спокойно?
- Добре, шчо Шурик-армянин разнял. А то, Бог зная, шчо было ба, – устало отмахнулась от мошек тётя Паша.
Славик шагнул в сторону, к кусту сирени возле заброшенного дома, и сорвал три веточки.
- Кроме армянина, никто не унял, – сказал он, передавая мачехе летнюю зелень.
Тётя Паша обрадовалась:
- Спасибо, Слаувочка. Я уся потная, во мошкара и лезеть у вочи, – отмахивалась полная женщина от мелких назойливых насекомых. С шумом вздохнула и ответила пасынку: – А кто разнимать буди? Мы, бабки да деды? Нас раз шмотануть, и закувыркаемся с крыльца. А молодёжь не устреваеть. Им усё равно, хуть усе друг дружку пусть поубивають до смерти.
Четверо идущих поравнялись с сельчанками. Любопытные женские взгляды тут же устремились на нового человека.
- Ходи к нам, Пашунечка, – резким, неприятным голосом позвала худая женщина с растрёпанными волосами, при этом не сводя наглых серых глаз с Никитина. Её длинные передние зубы и острые резцы, точно заточенные, обнажились в широкой улыбке, больше похожей на волчий оскал.
Петра Петровича передёрнуло от увиденного, словно он неожиданно столкнулся на узкой лесной тропе с вожаком хищной стаи.
- Некада, бабы, – остановилась напротив женщин тётя Паша, вздохнула со стоном, развязала белый платок и вытерла им вспотевшее лицо. – Спешу домой. Делоу много. – Завязав платок, выкрикнула: – Пастух сёдня утром казал, шчо поране короу прыгонить. Каже: водни да мошкара зажирають короу, спасу нетути.
- Прыходи к нам после дойки.
- Ладно, – отмахнулась тётя Паша от женщин. Повернулась к мужчинам: – Пошлитя. – Когда все четверо отошли от сельчанок на несколько метров, сказала тише: – Не пойду к ентим сплетницам. Сказка опосля сплететь шчо-нибудь, чаго я и не говорила. А люди буди обижаться. Так-то уже было не раз.
- Видишь, как у нас в деревне устроено? Люди живут вне дома, на улице, – с иронией сказал Славик приятелю.
- В социуме, – легко рассмеялся Никитин, радуясь скорому избавлению от неприятной встречи.
- В деревне старшее поколение до сих пор обсуждает то, что происходит на улице. У кого ещё есть сила, останавливают пьяниц, бузотёров. Худо-бедно общий порядок жизни поддерживают, без всякой полиции.
- На русский манер, – хрипло вставил Михал Егорыч.
- В деревне обычаи долго хранятся, – пояснил Славик свою позицию Никитину. – Деревня для России что анабиоз для космонавтов.
- Зачем космонавтам анабиоз? Они различные программы в космосе выполняют.
- Чтобы долететь до дальней звезды.
- Тогда это астронавты, а не космонавты. С чего ты о них вдруг вспомнил?
- Потому что нашим мистерам, жадным министерам, очень далеко до понимания того, насколько для России важно сельское хозяйство. Так же далеко, как и до дальней звезды – миллионы световых лет. Наши мистеры-твистеры превратились в чёрную дыру и не глядя засасывают людские жизни в свои ненасытные утробы. Первыми в чёрную топку идут те, кто молчит – простой народ, деревенский.
Никитин согласно кивнул.
В это же время тётя Паша с сожителем разговаривали о своём, наболевшем.
- А якая у нас полиция? – трубила тётя Паша. – Участковыя меняются кажнай год. Не успеешь запомнить яго с двух разоу, як уже, говорють, другого назначили.
- Ага, моя полиция мяне бережеть, хы-хы, – беззаботно засмеялся старик. И тут же заявил: – Поп больша бережеть, чем енти участковыя.
- Другой тожа раза два прыедеть, – продолжила громко возмущаться тётя Паша, – постоить коля якой хаты и поедеть вопять у город. Тольки водин ктой-то и увидить яго, а другие вопять обличность яго ни разу не видали.
- А фотографии участкового разве нет на стенде? – снова вступил в разговор Пётр Петрович.
- Коля сельсовета ёсть, – подсказал старый сельчанин. 
- А чаго мы буди с конца дяревни ходить к сельсовету? – выпалила его сожительница. – Шчо тама делать? Тольки кады к Слаувику прыйдем, тады могём подойтить, поглядать. 
- В большом городе никто никому не нужен, – обратился к приятелю Славик Малеев. – Это поняли Бахчеев с Корозиным, поэтому и приезжают отдыхать на малую родину. Это ж они церковь поставили.
- Они?
- Да, на свои деньги. Только деньги их… из каких рук? Угоден ли такой храм Богу?
- Чистоя не замараешь, не прыстанеть, – кашлянул дед. – Господь лучша нас разумея, у кого узять и на шчо потратить.
- В больших городах люди запачкали русские, чистые души гадостью иезуитской. Лицемерами стали, – проворчал Славик, покосившись на отца.
- Господь усё ведаеть. А у нас, у дяревне, шчо, усе с чистай душою? – громко не согласилась тётя Паша со Славиком, поддержав мнение сожителя. – Тольки шчо прошли сплетниц. А пьяниц скольки? – Разочарованно махнула рукой: – Усяких хватаеть, як увезде.
- Во-во, Паша, прауда твоя. К водной грязи другая грязь уседа прылепится.
Тяжело дыша, тётя Паша снова остановилась, расставив в стороны худые ноги в тапках.
- Ох, сусим я устамши. Куды ты так-то бегишь, старый? Нетути больша мочи  бегом бечь. Пусть ребяты уперёд идуть, а мы с тобою домоюшки.
 Лёгкий ветерок теребил её длинное широкое летнее платье, обнимая пышную фигуру. Никитин всегда предвзято относился к крупным женщинам: они ему казались грубыми, лишёнными любой фантазии, уже не говоря о романтизме. А тётя Паша напоминала сейчас воздушный шар на тонких стропах.
- А ты во тута, у проулочек, поверни и иди домой, – мягко предложил старик. – Уже почти до нашай хаты дошли. А я с ребятами до церквы, опосля назад. Шчо тута восталося? – указал он рукой на видневшийся крест.
- Ага, – снова прорезался сильный голос из мощной женской груди, – а ты игде-нибудь стакан самогонки у горло зальешь. Я вопять водна буди робить?
- Пашунечка, – погладил старик пышное плечо сожительницы, – ну, кады я табе не помог? Я жа усё уремя у тябе на посылках. Шчо кажешь, то и бягу робить. Красатуля ты моя, я жа ради тябе на усё готоу.
- Ну, ладно, иди, лисёнок улизливый , – мягко засмеялась тётя Паша, по-детски удивлённо подняв почти выцветшие на солнце брови.
Дед подпрыгнул, как ребёнок, почувствовавший свободу от родительской опеки, и первым сорвался с места. Двое мужчин, переглянувшись, понимающе улыбнулись, и пошли за ним. Никитин обернулся: тётя Паша стояла на том же месте и с любовью глядела вслед Михал Егорычу.
«Вот она простая, русская душа. И любовь у неё без интеллигентских вздохов – незаметная», – открылась незамысловатая истина Петру Петровичу. Открылась в деревенском уединении, вдали от глобальной цивилизации, с её призрачными ценностями. И стала горожанину понятна фраза, произнесённая Михал Егорычем в лесу: «Любовью подчистую стираются все грехи». Забытое нежное чувство переполнило слабое сердце Петра Петровича, и бархатистое тепло разлилось по каждой клеточке его организма.
- У Бога веруешь али не? – неожиданно спросил Михал Егорыч городского учителя. – Али тольки балабонишь, як усе городския? Ну, хуть трошки, – отмерил он другим пальцем краешек мизинца, – с горчишное зярно?
- Не знаю, что вы подразумеваете под словами «вера в Бога».
- Мы жа говорили с тобою, – резко остановился старик. – Память короткая, шчо ля? Молодёжь, – досадно махнул он рукой и снова зашагал.
- В лесу? – вспомнил Никитин.
- Ну, – обернулся Михал Егорыч и выбросил руку вперёд.
- Я не могу назвать себя верующим в полном смысле слова. В церковь не ходил, молитвы не читал, – укорил себя Пётр Петрович.
- А веруешь?
- Да, – нерешительно ответил Никитин.
- Тады крестик прыкупи. Енто самоё первое дело. Ён щит от невидимых врагоу. И от дурных людёу.
Мужчины вышли на красивый, залитый солнцем луг.


СНОСКИ:

1. Бондарь – ремесленник, выделывающий посуду из дерева.
2. Дежка (дежа), бочка, подойник – деревянная посуда.
3. Махотка – глиняный горшок для молока.
4. Вальщик – рабочий, занимающийся валкой леса.
5. Кулашматить – буквально: биться на кулаках, то есть драться.
6. Мочь – здесь: сила.
7. Улизливый – готовый угодить.


Светлана Грачёва
2024 год
Воскресенск