Наброски

Сразу после того, как папа Паша забрал у нас все деньги, которые он нашел у меня под матрасом, мы опять позвонили Стасу. А что нам еще оставалось делать? Денег на Машкин новый нос нам опять не хватало. И Стас сказал нам, что к нему скоро приедет знакомый фотохудожник из Франции, и ему как раз нужны две девушки-модели. Мы с Машкой приободрились и стали с нетерпением ждать французского фотохудожника, которого звали Антуан. Вся тонкость состояла в том, что Антуан русского языка не знал, от слова совсем. Стас объяснил нам, что Антуан знает французский и английский. Мы признались Стасу, что в какой-то степени владеем этими языками. Я учила в школе французский, а Машка - английский, так что оставалась надежда на то, что с грехом пополам нам удастся объясниться с Антуаном. Стас очень обрадовался этому, и вот теперь мы с Машуней ждали Антуана в аэропорту, высоко поднимая плакат с большими буквами: А Н Т У А Н, как только видели перед собой вереницу людей, выходящих навстречу нам со своими чемоданами на колесиках, рюкзаками и сумками.

Антуан оказался красавчик, каких мало: у него были серые, глубоко запавшие глаза, горбатый нос, длинные темно-русые волосы, заплетенные в косичку. Он говорил или по-французски, или по-английски, и поэтому я говорила с Антуаном на французском, а Машка - на английском. Я понимала приблизительно процентов двадцать из того, что мне говорил Антуан. Но все равно, это было мне интересно. Еще в аэропорту, мы поймали такси и отвезли Антуана к моим московским родителям, на Сокол. Папа Паша был ужасно удивлен и растревожен, увидев, что у него в гостиной на диване теперь спит настоящий француз. Но он не растерялся, предложил французу коньяку, сказал ему, что такова у нас се ля ви… на этом они и сговорились.

На следующее утро после прибытия, Антуан объяснил нам с Машкой, что ему хотелось бы найти руины старой заброшенной церкви, чтобы там, на руинах, и фотографировать нас с Машкой, как если бы мы были два ангела: ангел жизни и ангел смерти. И мы поняли, что нам придется везти Антуана в гости к баушке, в ее деревню. Там, неподалеку от деревни, в полях, стоял старый заброшенный храм, который мы хорошо знали, поскольку каждое лето играли на развалинах этого храма в прятки. И мы сказали Антуану, что подходящий храм у нас есть. Антуан очень обрадовался и выдал нам крылья: мне - белые, а Машке - черные, и к ним саваны, длинные легкие одеяния с прорехами на коленях и локтях. Так что теперь мы ехали в деревню к баушке все вместе: я, Антуан, Машка и баушка. А вез нас Валерка, он у нас был за водителя. Валерка сидел за рулем папиного красного москвичонка, баушка сидела рядом с Валеркой и показывала ему дорогу от шоссе и до своей деревни, а мы втроем сидели сзади: Машка в черных крыльях и белом саване, а я - в белых крыльях и черном саване. И между нами, посередке, сидел Антуан. Он рассказывал нам о том, как и что он собирается фотографировать. Мы с Машкой его слушали и потом рассказывали друг к другу, кто что понял. Сравнивали наши рассказы между собой. Пытались понять, что Антуан от нас с Машкой хочет. Мы даже спросили у Антуана, нельзя ли нам обменяться крыльями, чтобы мне быть белым ангелом с белыми крыльями, а Машке - черным ангелом с черными крыльями. Но Антуан оказался настойчивым и он нам этого не разрешил.
В домике у баушки по-прежнему тек потолок и на полу стояли тазы, миски и прочие тарелки, куда собиралась дождевая вода. Антуан был удивлен и обрадован состоянию баушкиного жилища и некоторое время ходил из угла в угол, фоткал тазы, тарелки и плошки, полные дождевой воды, удовлетворенно что-то бормотал на французском по поводу пост-апокалипсиса. Я объяснила Антуану, что это не пост-апокалипсис, что это у нас просто крыша протекает, но он мне не поверил. Он долго щелкал Машку с черными крыльями и в белом саване на подоконнике открытого окна, объясняя мне попутно, что это якобы ангел смерти влетает в старый заброшенный дом. Потом он щелкал меня, на выходе из баушкиной избы, вполуоборот. Он попросил, чтобы я сделала печальное лицо и сказал, что это сама жизнь уходит из старого дома, задержавшись на пороге на минуту-другую… Антуан не разрешил баушке выливать дождевую воду из тазов и из плошек, и баушка, находясь в состоянии некоторого внутреннего смятения по этому поводу, пошла жаловаться на француза одному своему знакомому дедушке, который жил на той же улице, через два дома. Антуан преследовал баушку до самого дома дедушки, убеждая ее идти тихо и время от времени замирать на месте, когда Антуану надо было сделать хороший кадр. Баушка очень ругалась на Антуана, но Антуан этому даже радовался и продолжал фоткать недовольную, ругачую баушку на фоне покосившихся заборов, бурьяна и вросших в землю стареньких домиков. Он даже спросил у баушки, может ли она сплести венок из одуванчиков и надеть его себе на голову, для большей аутентичности. После этой просьбы, баушка сказала нам, что о венках из одуванчиков не может быть и речи, и в сердцах хлопнула дверью домика своего знакомого дедушки перед носом у Антуана. Мы с Машкой перевели Антуану возмущенную речь баушки, он расплылся в улыбке и сказал: «Шарман, шарман!!»