Продолжение сказки Дед Пётр и его байки 4

 А вот как-то раз Дед Пётр, Алёнка и Рябая пришли на рыбалку, а река будто не своя — вся рябью идёт, ветер по верхушкам камышей гуляет, и небо с одного края уже темнее, будто кто-то серой краской мазнул. Рябая ушами прядет, косится на воду: не любит она, когда непогода близко.
Дед Пётр удочку закинул, вздохнул:
— Бывает так, внученька: вроде и рыбачить хочется, а небо грозу сулит. Зато в такую погоду байки самые крепкие получаются — как корни у старого дуба, цепкие.
Алёнка рядом устроилась, ракушку волшебную из кармашка достала, к уху приложила — думала, хоть подводные песенки заглушат шум ветра. И правда, сквозь гул слышно стало, как кто-то торопливо-торопливо под водой шлёпает, будто бегом спешит.
— Дедушка, слышишь? Будто кто-то плачет и торопится! — сказала Алёнка, глаза большие-большие.
Дед Пётр прищурился на реку, будто сквозь воду насквозь глядел, и начал байку — не весёлую, а такую, что сразу понятно: в ней и правда, и забота есть.
— Это, внученька, водяной своих деток собирает. Когда гроза идёт, на дне тоже тревожно становится: камешки с места на место перекатываются, водоросли гнутся, а у головастиков и рыбок сердце от страха ёкает. Вот водяной и ходит по дну, всех по домам разгоняет, чтоб под корягами спрятались да переждали. А водяница тем временем над рекой голос подаёт — не поёт, а гудит низко-низко, чтоб тучи стороной обошли. Да не всегда получается: если люди на берегу шумят, мусорят, камнями в воду кидаются, водяной ослабевает, и тогда гроза всё равно приходит. А мы вот сидим тихо, Рябая не ржёт, не тревожится сильно — значит, водяной знает: тут свои, не обидят.
Тут поплавок у Деда Петра не просто дёрнулся — подпрыгнул и сразу ушёл под воду, будто его кто-то снизу за леску схватил. Дед плавно потянул — и вытащил не рыбу, а маленький глиняный горшочек, весь в иле, с крышечкой, плотно притёртой.
— Ну вот, опять подарочек подводный! — сказал Дед Пётр, осторожно ил с горшочка стёр.
Алёнка аж дыхание затаила:
— А что там внутри, дедушка?
— Терпение, внученька. Сначала надо знак подать, что с добром берём, а не из любопытства пустого.
Он горшочек над водой приподнял и тихонько сказал:
— Спасибо, хозяин речной, за дар. Мы его бережно возьмём и зла никому не сделаем.
Потом крышечку приоткрыл — а внутри сухие травки лежат, пахнут сладко-пряно, и крошечная ракушка-бусинка блестит.
— Это, видать, от водяницы, — объяснил Дед Пётр. — Травки эти, если в чай добавить, от тревожных мыслей помогают, а бусинка — чтоб дорогу домой не забыть, даже если туман густой встанет. Водяной с водяницей знают: мы реку не портим, вот и делятся, чем могут.
Алёнка травки понюхала — и сразу будто ветер тише стал, а тревога, что от надвигающейся грозы подступала, куда-то отступила. Рябая подошла, носом в горшочек понюхала, потом фыркнула одобрительно — мол, пахнет хорошо, не опасно.
Пока сидели, дождь всё-таки начался — сначала редкие капли, потом чаще, чаще. Но Дед Пётр только шляпу над Алёнкой чуть наклонил, чтоб её меньше мочило, да байку дальше повёл:
— А знаешь, внученька, бывает, что после грозы на берегу радужные камушки находят. Это водяница слёзы свои высушила да в камешки превратила — не от горя, а от того, что устала тучи отгонять. И каждый такой камешек учит: даже когда страшно и ветер воет, можно найти, чем сердце согреть. Вот как эти травки, или как наша Рябая, что даже в непогоду рядом стоит, теплом дышит.
Алёнка горшочек в ладошках держала, будто грела, и вдруг говорит:
— А давай, дедушка, мы тоже водяному с водяницей поможем? Не сейчас, а потом, когда дождь пройдёт. Соберём мусор, который другие бросили, чтоб им на дне легче было порядок держать.
Дед Пётр улыбнулся, так тепло-тепло:
— Вот это, Алёнка, самая настоящая волшебная помощь. От неё и река чище становится, и байки добрее выходят.
Дождь понемногу стих, тучи разошлись, и даже кусочек радуги над рекой повисел — короткий, но яркий. Улов в тот день был небольшой: пара плотвичек да один ёршик колючий, но домой шли все втроём довольные. Рябая бодро вышагивала, будто знала, что впереди горячий чай с теми самыми травками ждёт.
Дома заварили чай, травки в кружку бросили — и правда, запах такой, что все дневные тревоги как рукой сняло. А бусинку-ракушку Алёнка на ниточку надела и на шею повесила. С тех пор, если ей страшно становилось или грустно, она бусинку в пальцах сжимала — и вспоминала, как они с Дедом Петром и Рябой под дождём сидели, байки говорили и решили водяному помогать.
Соседи потом спрашивали:
— Отчего это у вас речка-то чище стала, да и рыба будто крупнее ловится?
Дед Пётр подмигивал:
— Оттого, что мы с рекой по-доброму живём: не шумим, не мусорим, слушаем, о чём она шепчет, да байки про неё рассказываем — чтоб никто не забыл, какая она живая да волшебная.
И байки эти так и пошли гулять по деревне: кто-то верил в них до последнего слова, кто-то улыбался и думал: «Ну, Пётр опять сочиняет», — но всякий, кто их слышал, потом на реку глядел чуточку внимательнее, будто и сам надеялся увидеть, как из воды головастик с короной выглянет или как рябь по воде пойдёт — от торопливых шагов водяного, что своих деток от грозы укрывает. А Дед Пётр, Алёнка и Рябая знали: волшебство — оно не в том, чтобы всё до буквы правдой было, а в том, чтоб сердце оставалось добрым и умело слышать тихий шёпот реки.