Мечта

 
рассказ

В те годы жизнь пригорода отличалась какой-то болотной ти-шиной и оскорбительной ленью. Только лишь по вечерам лягушки не кричали во все горло надрывно дребезжащим кваканьем. Но по утрам чирикали оживленно синички, отряхивая на веселящемся солнце свои разноцветные перышки, а хохлатые воробьи тупо и ис-терично метались с коротким присвистом от тополя к клену и об-ратно. Покойная жизнь семидесятых катилась привычно колесом событий, не обремененных суетой, а люди погрязали в мелких за-ботах о главном — стремлением к благополучию.
Иногда по широкой, почти деревенской улице, фыркая и чихая, как паровоз, зачем-то проносился, пыля и погромыхивая железным кузовом, ободранный самосвал, а, иной раз, надсадно скрежетал какой-нибудь тяжелый бортовой грузовик, груженный дровами — пучеглазый, глупый и испуганный, нарушая привычный ритм размеренного дыхания окрестных дворов. Хороши были годы, когда любой посторонний гул и треск вызывал неподдельное внимание людей, а все они с любопытством совали свои носы в окна, чтобы распознать смыслы движения жизни. Раз едут, значит кому-нибудь это нужно, а если нужно, то кому?

Матвей жил своей однобокой жизнью и интересами семьи. Этим утром он совсем не горел рабочим буднем. Настроение было не ахти какое. Сидел за кухонным столом сосредоточенный, углуб-ленный. Часто чесал затылок и пощелкивал при этом пальцами по темечку. Витые стриженные кудри, прижатые ладонью, приминались  и шапка красивой   шевелюры становилась кособокой и не-правильной. От монотонности щелчков слегка мутнело в голове, но он продолжал это занятие для пользы дела. Голова его всегда была занята процессами мышления, потому что жить без этого и не совсем хотелось. Нить мыслей иногда терялась, и он бросал растерянный взгляд на окружающие предметы. В такие мгновения они казались все серыми, бесцветными. И умывальник с крючковатым носиком совсем не медным остовом отличался, а фарфоровым барашком от времени пожелтевшим и нелепым. У печки дымоходы, беленые с синькой, были не белесо голубыми, а тоже никакими, серыми и бесцветными. Даже эмалированная газовая плита казалась в такие мгновения мертвой и бесполезной. И все равно Матвей был оптимистом, к тому же расчетливым. Стоило только вновь по те-мечку щелкнуть и прийти в себя.
 
В глубокой тарелке лежали клубни вареной картошки и смач-ным паром щекотали нос. Он вилкой рушил ее круглую структуру и, укладывая бережно в рот, забивал ее пучком соленой капусты и ломтем сала, Чай выпил холодным, потому что воду не было жела-ния кипятить на мертвой плите. Налил в стакан заварки из заварного чайничка и, не разбавляя крепкий чифирь, без сахара выпил в два глотка. Сладкое он любил, но сахар оставлял семье, малым. О них он тоже думал, и с любовью. Дети  — цветы жизни, кто бы сомневался, но без вожжей никуда.
Превозмогая ленцу, потянулся и отправился на любимую ра-боту…

У жены, красавицы Вали, была главной заботой тоже работа и она вся была поглощена всем существом своим в библиотечные дела. Она не то чтобы полки охраняла — она благоговела, глядя на их стройные ряды и умилялась при виде на корешках книг громкие имена. Выдавала, записывала, протирала с них пыль, а иной раз от-крывала их для прочтения. Важно было, что все она делала это неспроста, а с убеждением. И главное заключалось в том, что ее труд нужен не только для заработка, но и кому-то тоже. Иногда библиотеку посещал какой-нибудь мастер производственного участка, брал, например, книгу Некрасова и жадно проглатывал страницу за страницей. При этом вслух начинал вступать в полемику с автором: кому же все же жить на Руси хорошо? Валю радовало восприятие такое, и она тоже вникала в вопрос вслух: «Жить хорошо там, где нет крепостничества, а есть только литература!» И мастер, непременно, открывал для себя очень закономерную очевидность. Валино самолюбие льстило, когда кто-то внимал таким про-ницательным речам, и она больше верила тому, что только в этом и есть ее призвание.

У Матвея было все проще. Сапожник есть сапожник. Порой он с недоумением смотрел на жену и задавался неразрешимым во-просом: образование, как образование, у него такое же: пять классов, шестой — коридор, но как высоко взлетела? Каждый день на работу, словно в космос летает. А иной раз так загибает слова, будто академиком стала. «Я, — говорит, — с экстравагантными людьми общаюсь, не чета твоей породе и прозу читаю как поэзию — творчески». Вот и пойми после такого, думал он, куда ее занесло. Если бы работала где-нибудь на пимокатке, глядишь, по вечерам сидела бы на диване молчком, да чулки из шерсти вязала. Повсюду прибыль бы была: и шерсти вдоволь среди баб продавали б, и в носках теплых ходили б все в округе.
И на работе все мысли кружились вокруг той же темы — бабьей.

Матвей колотил по шляпке гвоздя пятаком молотка, а затем его заячьим ухом загибал. Черная глянцевая кожа поверх колодки скрипела, плача от боли, когда он клещами вытягивал ее в стопу. Такую экзекуцию цеховые вокруг исполняли тысячу раз на день и с каждым вбитым гвоздем приближали конец рабочего дня. Затяжчи-ков вокруг него располагалось шесть человек, и работали как моло-тобойцы, почти непрерывно и задорно. Каждый изощрялся делать план по своему, и по собственным лекалам. Кто махал молотком размашисто и бесшабашно, обколачивая себе пальцы при этом, кто сосредоточенно и принципиально, а кто и совсем равнодушно, вяло хлопая уставшими глазами, словно одолжение делая очередному туфлю.

По правую руку от Матвея сидел пузатый Пеца, воровато стрелял по сторонам полупьяными глазами и при каждом взмахе кряхтел надсадно и с пристрастием, надувался ожесточенно и сопел. При этом, не забывая сунуть руку в тумбочку, тайно вынуть стопарик с «горькой» и решительно опрокинуть его содержимое в широко разинутый рот. Круглые, как новогодние шары  щеки его, когда напрягался, подпрыгивали, стряхивая этим крупные капли пота; розовые губы заворачивались, он их кусал до боли,  при этом матерился жестокосердно и отплевывался.

По левую руку стучал Чита, беспричинно охая и хохоча. Для него всегда было забавой вертеть между ног деревянную колодку, обтянутую кожей, с голенищем на лапе, играться ей и скрипеть. Мало того, фантазировать ее куклой, думать об этом извращенно и смеяться большим лохматым ртом. Усы и борода у него были смо-листо-черными и кудрявыми, как бигудями витые. От него ко всем отходила энергия какая-то легкомысленная и заводная. Не отрываясь от заготовки, он весь бурлил, как вулкан и кричал во все луженое горло:

— Нет в вас, Матвеюшка, жизни: скукоженная она у вас и бесперспективная. Если б я был на вашем месте, то делал бы то же самое, что делаю сам. А какой резон мне так опрощаться — мой бог в воображении, а без него тоска. С ней бы я так не сидел спокойно, как ты — умер бы. Вот те крест, умер бы. Моя все меня пилит: не полыхал бы так, говорит, а сосредоточился б, как вот, мол, Матвей ваш. Не пьет горькую, а только четыре папироски курит и с толком, да на весь день растягивает — две до обеда, две после. Экономия у него во всем, говорит, и благоразумие. Вот, мол, как расписания надо составлять. А у вас только ветер по головам гуляет, да змей зеленый там не выветривается.

Из глубины цеха, с галерки раздался романтически заливистый баритон Бармалея:
— «А я милую узнаю по походке!..» Вот-вот,  и моя также косоротит, когда сверлит мне мозг!.. А я ейной же походкой по ейным же глазам – тем же финтом прохожусь! А ей и крыть нечем…
А Чита весь во внимании к Матвею все сидел с разинутым ртом в ожидании обратного прилета.
— В корень глядит твоя мудрая Варюха, — ответил Матвей, переводя дух и почесывая ухом молотка висок. — Будь моя такая, давно б сообразили на «копейку» и не были б как все — безлошад-ными. И ездили б мимо кабака твоего, подбирая тебя, в смертушку нализавшегося, да пропойное горло твое затыкая…
— Ети его мать в Матвея душу! Низкий поклон за заботу. Уж и на Варьку замахнулся. Одно слово — султан ты по своей природе и глаз у тебя глазливый. Однажды по молодости я тоже на чужое добро позарился, да штакетником меня образумили.
Пузатый Пеца думал мало, но иногда вставлял сквозь помут-ненное сознание:
— Добра-то в твоей бабе. У Матвея она чин чинарем, да еще библиотекарша — важная птица!
— На книжках сидеть много красоты не надо, а без сапожника и по миру пойдет, — сумничал кто-то.
— Зато уважаемая и подпорка есть, и сапоги хоть куда, — раскидывал мозгами пузатый.
— Нет, Пеца, с твоим благоразумием только в дурке поме-шанных умников учить уму разуму. Логика у тебя с ними сродственная, — Чита захохотал снова лохматым ртом громко и самозабвенно. И глаза веселились, делались озорными и раскосыми.
Что не говори, а нравилась Матвею своя работа и эта компания.

Пригород, где проживал Матвей, имел характерную особен-ность: слишком далеко расстроился от городского центра, если хо-дить пешком. По этой нелепой причине добираться на работу при-ходилось на автобусе, иной раз, болтаясь на подножке, всецело превращаясь в некую безвольную сосиску. Народ в связи с этим так измывался друг над другом, что с самого раннего утра вынужден пребывать в некомфортных претензиях к соседям по транспорту. Но если на подножке пассажир болтался в относительно свободном парении, то в салоне совсем было бедово. Скованные клещами тел они дышали в лица не только углекислым газом, но и всякими раз-ными невкусными перегарами. А после работы история повторялась. Кто-то, на подножках вися, проветривался, а кто-то внутри задыхался от совсем свежих винных испарений. По такой простой причине Матвей порой брал курс на физические упражнения и ис-полнял их долгой пешей дорогой к дому. И не один он проводил подобную зарядку. Мыслящих о свободном перемещении было не мало и Матвей думал, что подобный подход к собственному здоро-вью был даже и государственным делом. Государство всегда гово-рило о заботе и оздоровлении нации. И это осознание в дороге ободряло.

Когда человек выбирает путь в долгую, то и размышляет не-спешно обо всем, что попадет в голову. К монотонности привыкает, вот и путаются мысли хвостом — времени-то в избытке. А впереди длинное разбитое полотно асфальта.  «Если бы не эта распроклятая гора до дому б было не час пятнадцать, а сорок пять минут», — до-садовал на затяжной подъем Матвей. Пригород находился на высо-кой горе, а центр задыхался от разных фабричных труб в низине. «Это ж надо поставить центр в яму, чтоб потом чистый воздух ис-кать на горе, чтоб от наводнений спасаться на деревьях в случае че-го», — продолжал мучиться городскими проблемами он. При этом смотрел на дорогу, уходящую меж двух зеленых холмов в родные просторы пригорода. Ему казалось, так как озирался он снизу, что непривычно пришибленный он какой-то в центре, как не свой, и ощущения не те совсем, какие испытываешь, глядя сверху, по при-вычке. Совсем не весело обитать в городе: нет простора душевного, от которого дух захватывает, когда гуляешь по нагорным закоулкам, когда проникаешь в ленточный бор,  даже легкие при этом радуются.

Откуда-то прилетел сверху сизарь, плюхнулся на плечо и Матвей, не успев еще толком испугаться и напрячься, как незваный гость, обронив из себя что-то теплое, вспорхнул и был таков. Он стал брезгливо смахивать с плеча запашистую отметину, а мысли потеряли всю свою стройность и гармонию, и негодованием зали-лась душа. «Вот взять бы да проучить такое чудо природы, вымакав в сортире, чтоб неповадно было… С подоконником видно попутал. Я что окно, что ли?.. Природа богата на фокусы, и курьезы придумывает неожиданные. Взять бы да изменить ее, чтоб нам во благо служила. А то ведь ишь ты, зловредничает назло человечеству», — не унимался он от переизбытка чувств.

Дорога была длинная, но привычная. На ногах туфли скрипели также звонко как на колодке.   «Говорят — сапожник без сапог, а у меня все шиворот навыворот, — с неприкрытой гордостью отметил почти вслух Матвей. Они радовали его своей новизной, и он продолжил рассуждать. — Блестят не хуже хрусталя. Только при-шло же кому-то в голову напялить Золушке стекло? Как же пере-двигаться-то в нем возможно? Недоразумение в этом все же есть — одно оскорбление для сапожников. Вместо колодки нога, а вместо кожи хрусталь? Зачем же извращать так наше дело всем на потеху? Хотел бы взглянуть на ходоков с хрустальными башмаками! Так сказать, узреть сказку наяву!»

Матвея не только несуразица эта задевала, но при этом жалко стало туфли свои совсем новые. Километры нарезались нешуточные, а обновки после всего растаптывались и старились быстро. «Зачем тогда напрягаться и вкладываться, если для долгой ходьбы можно из чулана достать старые да отремонтировать? Тоже мне фраер нашелся — перед кем ходить и сверкать тут обувью новой? Здесь все подъемом увлечены — не до стиля».

А потом, когда поднялся на гору неожиданно пришел прилив сил и мысль свежая по поводу мелькнула. «Что если автоматизиро-вать процесс. Не о «копейке» думать — не дорос еще, а на мотоцикл скопить?! Мечта-то ведь с детства приклеилась! Что ж обувь-то шоркать попусту — сиди на нем да скорости только переключай. И люлька для семейного комфорта будет. Чем не машина  «Урал», например?! Зверюга! Вон милиция-то как до всяких грузовиков до-стает — только и видят выгоду, когда очередной штраф сдирают. А мотоцикл - это грибы, ягоды, а если на рыбалку — во всем одни плюсы. А уж на работу — святое! И в тех же блестящих туфлях ез-дить можно, если носки на них надеть. Во всем удобство и шик — чего же более еще душе надо? Одним словом, не мысль, а поэзия – не хуже Валькиной!» — решил он, и точка была поставлена.
Оставалось своих настроить, заразить идеей…

В субботу перед обедом, когда не было никакой надобности мыкаться по автобусам, а потом сломя голову лететь на любимую работу, семья баловалась чайком. Стол на кухне был большой, доб-ротный с толстыми деревянными ножками, накрытый клеенкой. Рисунки на глянцевой поверхности изображали невесть какие розо-вые цветочки, бесформенные и бездарные для воображения. Но то, что розовые – грело душу. Чайные кружки были одинаковые и, мало того, какие-то парадные. На белом фарфоре красным штампом запечатлён мавзолей на фоне стены с кремлевской башней, часами и пятиконечной звездой.

Матвей из кружки глотал чифирь, остальные сливали про-зрачный парящийся чай в блюдечки и швыркали вприкуску с рафи-надом. Жена считала чай полезным, а в блюдечках безопасным. Мало того, действо это называла культурной традицией. Она сидела напротив, сделав пальцы корзинкой, поддерживала ими блюдечко у самого рта. Сын с дочерью – погодки, щипая друг друга за коленки, гримасничали. Иногда пальчиками обеих рук цепляли свои порции и усердно раздували пар, мелкими глотками отхлебывая.

За широким кухонным окном на крыше высокой сарайки сидела крупная ворона и каркала во все горло. Зеленые бусинки глаз нагло шныряли по окну, а клюв судорожно открывался так, что видно было ее красное горло. Матвею было противно смотреть на нее и беспокойно – с мыслей перебивала да дождь зазывала.
- Смотри кишки через рот не потеряй, - с претензией обратился он. - Убирай потом тухлое нутро твое…
Валентина посмотрела на него светло-голубым взором и с не-скрываемым осуждением сказала:
- Матвей, что уж так неуважительно говорить, не в пример де-тям. Птица вполне даже забавная… и хвост у нее эксклюзивный даже…
Галя вскричала, тыкая пальцем в окно:
- Гляди-гляди, Ванька, она на тебя глядит и ругается, что сахару много съел. Для того и прилетела – тебя обругать!..
- Да я еще одну сахаринку не успел догрызть… У ней что глаза косые?.. – в недоумении отвечал тот.
- Дети, да порядочная она. Смотрите, как красиво хвост рас-пушает… как веером, - поддержала ворону мама. – А ты, Галченок, не жадничай – старшая поди уж…
- Дак, они похожи – обе пернатые, - заметил Ваня.
- Сам ты цыцал, и уши у тебя холодные…
Опять прилетело младшему.
Пока дети щебетали, Матвей думал о своем. Чтоб мысли лились складные, спросил на всякий случай:
- Мамаша-то скоро придет?
- Да, пора бы уж, - ответила жена. – А что?..
- Ориентируюсь – пить чай еще или обождать…
- А-а! – понимающе кивнула Валентина, но слегка приятно удивилась почтительности мужа. «Что это с ним? Воспитанный та-кой, видно думу думает!».

Дети опрокинули блюдца, уложили на кружки и убежали в детскую.
«Теща – важное звено в семейной жизни, - размышлял Матвей, - и тоже работу любит, как мы. И живет своей головой – думает нашими интересами. Поддержит – не поддержит?.. душа ее темная. Так-то бы не попросил да за идею страдать приходиться».
 
Для Матвея, по его разумению, Варвара Даниловна была па-тологической тещей. Причина одна – ревность. Все женщины по-мешаны на этом злом чувстве. Иначе как же можно любить не со-перничая? Такой женский принцип самый изощренный и паразити-ческий. Мало того, что они соперничают из глубины души, но и наружу порой выплескивают свой моральный изъян.

Матвей знал, что чувство собственности у той же Варвары Даниловны предельно обостренное, но зачем же обнажать вслух и переводить свой жар души на зятя.
Валентина любила Матвея и по этой причине всегда давала отпор мамаше. Делала это она тоже по любви к ней и из высоких соображений. А вот этого Матвей понять не мог: какого рожна друг о друга зубы точат, если вкруговую любовь. Неделю играют в «ла-душки», в душах тишь да благодать, а потом ссорятся вдрызг, и Варвара Даниловна всуе убегает домой. Поединки проходят ежене-дельно, как по расписанию. Отдувается на расстоянии неделю, а потом возвращается, как ни в чем не бывало. Нежные душевные объятия воскресают.
Матвей понимал, что решить свою проблему можно только на пике всеобщей любви. Сегодня было в самый раз – теща после раз-молвки приходила второй день кряду. Подходящий случай.
…
Пришла. Вся такая нафуфыренная, в розовом чепчике, с при-пудренным носом, родинка на щеке подкрашена химическим ка-рандашом, ну вроде бы как какая-то чеховская дама – как в телеви-зоре. Глаза у ней, обнимающие и поедающие безбрежной нежностью всех от мала до велика, сияли как бы даже непривычно. Отчего Матвею стало сразу неловко и стыдно лезть со своим острым во-просом в ее облитую безмятежностью душу.

Варвара Даниловна запорхнула в детскую и нежно, звонко одарила детей крепкими поцелуями. Помяла их душевными объя-тиями и, со счастливым лицом, простоволоса, с чепчиком в руке, объявилась на кухне.
- Ох, какая сегодня тихая, безветренная погода, даже вороны куда-то запропастились и не каркают.
- Как же не каркают? – растерялся Матвей, – только что вон кричала во все горло…
- Ну, эт она какая-то, может, несуразная. Истеричная пролета-ла… Все ж может с ней статься…
- А мне, мать, не до ворон, - вдруг как бы невзначай загнул в нужное русло Матвей. – Вся семья спит и видит своего черного «воронка»…
- Что это вдруг в головах у вас замутилось? Свят, свят, свят…– у Варвары Даниловны тревогой взгляд прямо так и залился. Ни в бога, ни в черта не верила, а тут, грешным делом, крест на себя аж наложила. – Какой-такой «черный воронок»?
- Чтой-то ты, Матвеюшка, наговоры наговариваешь, - встряла озадаченная жена. – Не уж-то нам счастье надоело делить, чтоб о темных каких-то символах печься?
- Ну вот, закудахтали?! Я ж не разумею под этим какой-то там ментовский наряд, который расхристанного Читу по выходным во-зит в каталашку отсыпаться… Я думаю о сокровенном! Чтоб семью возить…
- Куда, в каталашку? – выпучила глаза жена.
- Вы ж не пьяные, чтоб туда вас возить! – возразил было Мат-вей.
- А зачем тогда возить куда-то? – с превеликим подозрением вперилась взглядом в Матвея Варвара Даниловна.
- Ну, по грибы, по ягоды… - растерянно булькнул тот.
- Еще не легче! – воскликнула теща. – Чтоб нас участковый в лес сопровождал?!
- Да зачем же он нас будет сопровождать, - недоумевал Матвей, - мы, что злостные нарушители дорожного движения - штрафами обросли?
- Тогда чего ты здесь нам головы ломаешь? Какую-то мечту удумал?! А какую, мы даже и не ведаем?! Никакой мечты мы не придумывали. И не пугай нас всякими «воронами»…
- Так я ж о мотоцикле! За грибами, за ягодами…
- Ах, вот оно что?! – наконец начала смекать Варвара Дани-ловна, наполненная чрезмерным внутренним напряжением. - Сначала «воронок», потом каталашка, потом грибы, а потом… деньги?!
- Ну как бы и деньги тоже… - промямлил отец семейства.
- Ишь, доча, из какого далека зашел? Надоело пешком ходить, решил семью на дорожно-транспортном происшествии угробить!
Валя испуганно громко ахнула, прикрывая рот ладонью, и только глаза не двусмысленно закричали ужасом.
- Разве мы о таком счастье мечтали?! – раздалось оттуда. – Мы мечтали о Пушкине, о библиотеке, о походах в парк культуры и от-дыха, совершать прогулки на теплоходе!.. – она чуть было не за-хлебнулась слюной, но оправившись, выдавила из себя укоризненно. – А ты, а ты… растоптал мечту…
- Но мотоцикл и есть мечта?! – горестно и недоуменно выдавил из себя Матвей.
- Как поняла я, это твоя мечта, - прервала вспотевшая теща. – Но семью угробить я тебе не позволю. Ты ради своего эго готов че-рез детей переступить. Не что тебя не останавливает ради этой нелепой мечты… Любые деньги ты готов пустить на ветер ради мелкособственнических страстишек.
- Я не отдам тебе моих цыплят, - взревела растроганная речью мамаши Валя. – Только через мой труп… Как мог покуситься ты на нашу мирную идиллию… Отныне ты наша опасность, наша ката-строфа, если хочешь… Я не желаю видеть… не желаю слышать…
Окончания мыслей не находилось, но конец был жесток: Валентина кричала о разрушении «семейного царствия небесного», о порушенной своей молодости, у Матвея вся жизненная философия и мечта улетели куда-то коту под хвост, лишь одна Варвара Даниловна хладнокровно подумала: «Ну и что если через неделю все-все вернется на круги своя!»