Привал

Привал.

Ночь. Костёр. Вокруг — несколько фигур. Лиц не видно. Только голоса, треск огня и иногда — искры вверх.

Где-то далеко — ритмичный стук. Не сразу понятно, слышат ли его у костра. Никто не говорит о нём.

— А потом привезли кашу. Сели в круг. Котелок открыли. А оттуда — пар. И запах. Ну, про запах я, может, приукрасил. Крупа-то старая, ещё с того раза.

Никто не отвечает.

— Каша густая. Липкая. Ложка стоит. Мы всё равно съели. Ложками: цок-цок. Горячо — уже праздник. А потом рты склеились. Сидим, мычим. Кашевар говорит: добавки? А мы ему: м-м-м. Головой мотаем — не надо, мол. А он: понял, добавки. И накладывает. А мы уже не можем. Рты склеились. Сидим и смотрим, как добавка стынет.

Пауза.

— Потом разлиплось. Не у всех. Один так и сидел до утра с закрытым ртом. Мы думали — помер. Нет. Просто не открывался. Глазами моргает, мычит. Несколько дней не мог открыть. А как открыл — жрать захотел. Как волк. А жрать нечего. Каша кончилась.

Смех. Короткий.

— Он говорит: лучше бы и не разлипалось.

Тишина. Костёр трещит.

Кто-то подкидывает ветку. Искры вверх. Один из сидящих ловит блоху на рукаве, подносит ко рту, съедает. Кто-то отворачивается. Без слов.

Кто-то вытирает рот рукавом. Огонь на секунду гаснет под ветром, вспыхивает снова.

— ...ну давай, теперь ты.
— А что я?
— Ты в прошлый раз не досказал.
— Я досказал.
— Не, ты на середине замолчал. Как раз на самом смешном.
— (пауза) А. Точно. Ну, значит, так. (хлопает ладонями по коленям) Пришёл к нам новенький. Молодой. Боялся всего. Его учили: не бойся, привыкнешь. Он спрашивал: а как понять, что привык? Ему отвечали: когда перестанешь считать. Дни, патроны, людей. Он перестал. И знаете, что самое смешное? Он теперь здесь, с нами. Эй, Новенький, покажись!

Пауза. Никто не отзывается.

Смех обрывается. Кто-то говорит: «А он... он же...»

— Я пошутил. Шучу я так.

Тишина. И в этой тишине — другой голос, без смеха:

— Не смешно.

Долгая пауза. Никто не отвечает. Костёр трещит. Тот, кто сказал, не уходит. Сидит, смотрит в огонь.

— (осторожно) Ты чего?
— Ничего. Я просто... не смешно, и всё.

Молчание. Кто-то начинает чесать рану под повязкой — всё быстрее, остервенело. Сосед кладёт руку ему на плечо. Без слов. Тот замирает.

— (пауза) Ладно. Давай дальше.

— (через силу) А у меня сапог жал. Три дня. До крови. До мяса. А снять нельзя — приказ. На третий день нога перестала болеть. Вообще. Я ей говорю: ну, давай, родная. А она молчит. Не отвечает. Обиделась.

Смех. Слишком громкий.

— А я ей: ничего, потерпи. Она и терпела. До самого привала. А на привале сапог снял. Ну, то есть попытался. А он не снимается. Я тяну, а он... (смеётся) ...а он вместе с ногой идёт. Я говорю: ты куда? А она молчит. Уже не обижается. Просто молчит. Потому что... ну, вы понимаете.

Хохот. Кто-то сплёвывает в костёр.

— И чего?
— Да ничего. Теперь вот... (шевелит золу концом деревяшки) ...тело своё дело знает. Я ему говорю: спасибо. А оно молчит. Не потому что обижено. А потому что деревянное. Хорошее тело. Послушное. Не спорит.

Смех затихает. Рассказчик смотрит на свои руки. Крутит позеленевшую пуговицу с орлом на кителе — она висит на одной нитке, вот-вот оторвётся. Никто не смотрит.

— А нога где?
— (пауза) В сапоге.

Треск костра. Далёкий стук продолжается — ритмичный, как капель, как шаги.

— А он лежит и говорит: побрей меня.

Пауза.

— Я говорю: зачем? Он говорит: хочу молодым. Чисто. А то зарос — не разобрать, сколько мне. Я говорю: воды нет. Он: на сухую. Я: больно будет. Он: уже.

— Ну, я побрил. Опасной. Щетина жёсткая, лезвие тупое, скребёт как по наждаку. Он молчал. Только один раз дёрнулся. Я говорю: больно? Он: нет. А у самого слеза. Одна. Я её лезвием снял. Вместе со щетиной. Он говорит: спасибо.

Смех. Редкий. Кто-то трёт подбородок.

— Закончил. Он потрогал лицо и говорит: теперь молодой. Я говорю: молодой. Он: а сколько мне? Я говорю: двадцать. Может, двадцать два. Он улыбнулся. Говорит: хорошо. А было?

Пауза.

— Я говорю: сорок. Может, сорок пять. Он говорит: вот видишь. А теперь — двадцать. И закрыл глаза.

Тишина. Костёр трещит.

— Я его положил. Руки на груди. Лицом вверх. Бритый, чистый. Молодой. Как будто и не воевал никогда. Как будто только пришёл.

Долгая пауза. И в ней — стук. Ближе. Отчётливей.

— Хорошая бритва?
— (пауза) Опасная. Но я аккуратно.

 (кто-то смотрит на трофейные часы)
— Ещё сорок минут.

Никто не отвечает.

— А у нас один был. Он каждый вечер спрашивал: ну, что сегодня было смешного? Мы, типа, вспоминаем. Один споткнулся — смешно. Другому ворона на голову нагадила — смешно. Третьему письмо пришло, а он читать не умеет — смешно. Смеёмся. Записываем. А однажды вечером сидим — и ничего. Вообще. День как день. Он говорит: значит, день не в зачёт. Вычёркивает. И мы согласны. Вычеркнули.

Пауза.

— Назавтра опять ничего. И опять вычеркнули. И послезавтра. И потом. Всё вычеркнули. Все дни.

Пауза. Стук обрывается. Резко. Тишина.

— А мы?
— А что мы? Сидим.

Долгая пауза. Никто не говорит. Только огонь. У одного из сидящих — кровь из уха. Тонкая струйка. Все видят. Никто не говорит.

Кто-то начинает смеяться — истерически, долго, переходя в кашель.

— Заткнись.

Резко. Приказ. Смех обрывается.

Тишина. Кто-то поправляет повязку. Кто-то подвигается ближе к огню. Глубокий вдох — и выдох.

— (тихо) Хорошие истории.
— Весёлые.

Никто не отвечает.

Пауза.

— Значит, этот не вычёркиваем.
— Нет.
— Почему?
— Слишком короткий.

Тишина.

— Пора.

Никто не спорит.

Последняя ветка в костре ломается с сухим треском.

Искры уходят вверх.

Только угли.