Привал

Привал

Ночь. Костёр. Вокруг — несколько фигур, лиц не видно, только голоса, треск огня и иногда — искры вверх. Где-то далеко — ритмичный стук, и не сразу понятно, слышат ли его у костра. Никто не говорит о нём.

— А потом привезли кашу. Сели в круг, котелок открыли, а оттуда — пар и запах. Ну, про запах я, может, приукрасил: крупа-то старая, ещё с того раза.

Никто не отвечает.

— Каша густая, липкая, ложка стоит. Мы всё равно съели. Ложками: цок-цок. Горячо — уже праздник. А потом рты склеились. Сидим, мычим. Кашевар говорит: добавки? А мы ему: м-м-м, головой мотаем — не надо, мол. А он: понял, добавки, — и накладывает. А мы уже не можем, рты склеились. Сидим и смотрим, как добавка стынет.

— Потом разлиплось. Не у всех. Один так и сидел до утра с закрытым ртом, мы думали — помер. Нет, просто не открывался, глазами моргает, мычит. Пару дней не мог открыть, а как открыл — жрать захотел, как волк. А жрать нечего, каша кончилась.

Смех. Короткий.

— Он говорит: лучше бы и не разлипалось.

Тишина. Костёр трещит. Кто-то подкидывает ветку, искры вверх. Один из сидящих ловит блоху на рукаве, подносит ко рту, съедает. Кто-то отворачивается — без слов. Кто-то вытирает рот рукавом. Огонь на секунду гаснет под ветром, вспыхивает снова.

— ...ну давай, теперь ты.
— А что я?
— Ты в прошлый раз не досказал.
— Я досказал.
— Не, ты на середине замолчал, как раз на самом смешном.

— А. Точно. Ну, значит, так. — Рассказчик хлопает ладонями по коленям. — Пришёл к нам новенький, молодой, боялся всего. Его учили: не бойся, привыкнешь. Он спрашивал: а как понять, что привык? Ему отвечали: когда перестанешь считать — дни, патроны, людей. Он перестал. И знаете, что самое смешное? Он теперь здесь, с нами. Эй, Новенький, покажись!

Пауза. Никто не отзывается. Смех обрывается.

Кто-то говорит: «А он... он же...»

— Я пошутил. Шучу я так.

Тишина. И в этой тишине — другой голос, без смеха:
— Не смешно.

Костёр трещит. Тот, кто сказал, не уходит — сидит, смотрит в огонь.

— Ты чего? — осторожно.
— Ничего. Я просто... не смешно, и всё.

Молчание. Кто-то начинает чесать рану под повязкой — всё быстрее, остервенело. Сосед кладёт руку ему на плечо, без слов. Тот замирает.

— Ладно, давай дальше.

— А у меня сапог жал. Три дня, до крови, до мяса. А снять нельзя — приказ. На третий день нога перестала болеть, вообще. Я ей говорю: ну, давай, родная. А она молчит, не отвечает. Обиделась.

Смех. Слишком громкий.

— А я ей: ничего, потерпи. Она и терпела, до самого привала. А на привале сапог снял. Ну, то есть попытался, а он не снимается. Я тяну, а он... — смеётся, — ...а он вместе с ногой идёт. Я говорю: ты куда? А она молчит, уже не обижается, просто молчит. Потому что... ну, вы понимаете.

Хохот. Кто-то сплёвывает в костёр.

— И чего?
— Да ничего. Теперь вот... — шевелит золу концом деревяшки, — ...тело своё дело знает. Я ему говорю: спасибо. А оно молчит. Не потому что обижено, а потому что деревянное. Хорошее тело, послушное, не спорит.

Смех затихает. Рассказчик смотрит на свои руки, крутит позеленевшую пуговицу с орлом на кителе — она висит на одной нитке, вот-вот оторвётся. Никто не смотрит.

— А нога где?
— В сапоге.

Треск костра. Далёкий стук продолжается — ритмичный, как капель, как шаги.

— А он лежит и говорит: побрей меня.
— Я говорю: зачем? Он говорит: хочу молодым, чисто. А то зарос — не разобрать, сколько мне. Я говорю: воды нет. Он: на сухую. Я: больно будет. Он: уже.

— Ну, я побрил. Опасной. Щетина жёсткая, лезвие тупое, скребёт как по наждаку. Он молчал, только один раз дёрнулся. Я говорю: больно? Он: нет. А у самого слеза, одна. Я её лезвием снял, вместе со щетиной. Он говорит: спасибо.

Смех. Редкий. Кто-то трёт подбородок.

— Закончил. Он потрогал лицо и говорит: теперь молодой. Я говорю: молодой. Он: а сколько мне? Я говорю: двадцать, может, двадцать два. Он улыбнулся. Говорит: хорошо. А было?
— Я говорю: сорок, может, сорок пять. Он говорит: вот видишь, а теперь — двадцать. И закрыл глаза.

Тишина. Костёр трещит.

— Я его положил: руки на груди, лицом вверх. Бритый, чистый, молодой. Как будто и не воевал никогда, как будто только пришёл.

Пауза. И в ней — стук. Ближе. Отчётливей.

— Хорошая бритва?
— Опасная. Но я аккуратно.

Кто-то смотрит на трофейные часы.
— Ещё сорок минут.

Никто не отвечает.

— А у нас один был, он каждый вечер спрашивал: ну, что сегодня было смешного? Мы, типа, вспоминаем. Один споткнулся — смешно. Другому ворона на голову нагадила — смешно. Третьему письмо пришло, а он читать не умеет — смешно. Смеёмся, записываем. А однажды вечером сидим — и ничего, вообще, день как день. Он говорит: значит, день не в зачёт, вычёркивает. И мы согласны. Вычеркнули.

— Назавтра опять ничего, и опять вычеркнули. И послезавтра, и потом. Всё вычеркнули. Все дни.

Пауза. Стук обрывается — резко.

Тишина.

— А мы?
— А что мы? Сидим.

Долгая пауза. Никто не говорит, только огонь. У одного из сидящих — кровь из уха, тонкая струйка. Все видят. Никто не говорит. Кто-то начинает смеяться — истерически, долго, переходя в кашель.

— Заткнись.

Резко. Приказ. Смех обрывается.

Тишина. Кто-то поправляет повязку, кто-то подвигается ближе к огню. Глубокий вдох — и выдох.

— Хорошие истории, — тихо.
— Весёлые. Смешно.
— Значит, этот не вычёркиваем.
— Нет.

Тишина.

— Пора.

Никто не спорит. Последняя ветка в костре ломается с сухим треском, искры уходят вверх.

Только угли.