Часовня

«Athos avait choisi pour sa derni;re demeure le petit enclos de cette chapelle, ;rig;e par lui aux limites de ses terres. Il en avait fait venir les pierres, sculpt;es en 1550, d’un vieux manoir gothique situ; dans le Berri, et qui avait abrit; sa premi;re jeunesse.
La chapelle, ainsi r;;difi;e, ainsi transport;e, riait sous un massif de peupliers et de sycomores.»

"Атос избрал своим последним пристанищем обнесенный оградой маленький участок этой часовни, воздвигнутой им на границе его владений. Туда он велел перевезти камни, изваянные в 1550 году в старинном готическом поместье в Берри, где и прошла его ранняя молодость.
Таким образом, вновь перестроенная и перевезенная, часовня теперь радовала глаз в гуще тополей и платанов."

 Атос сидел под огромным раскидистым платаном, опадающие цветы которого усеяли траву и мох вокруг. С одной стороны восхитительный своей девственной красотой участок примыкал к полям его земель, с другой упирался в глубокий ров, по которому проходила межа его владений.
Этот кусочек невозделанной земли давно привлекал его внимание, рождая неясные, как полусон, образы.
Рядом позвякивал удилами конь, отпущенный на все четыре стороны: граф знал, что если он и убежит, то не дальше родной конюшни: Арно очень ценил комфорт и надежность дома. В этом случае ему придется с час прогуляться пешком, что будет весьма полезно, так как последний год он почти не вылезал из седла.
Все бури остались позади, он окончательно решил для себя: больше никакой политики!
Где-то далеко ударил колокол и звон поплыл над землей. Машинально граф оглянулся: перед платаном, огражденная от него двойным рядом кустов, стояла часовня: маленькая, готическая часовня – когда-то, в незапамятные времена, он уже видел такую…
Атос вздрогнул: что-то знакомое почудилось ему в очертаниях колеблемого ветерком видения – словно улыбка из детства. Господи, да так выглядела родовая часовня в бабушкином поместье, в Берри! Как же он мог забыть о ней, ведь графиня не раз брала его с собой, когда шла молиться. А он, вместо того чтобы повторять за бабушкой слова молитвы, с восторгом разглядывал витражи, в чем-то наивные, но такие созвучные его детским мечтам.
Видение исчезло так же внезапно, как и появилось, но оставило после себя глубокий след в его душе.


Блезуа влетел во двор на взмыленной лошади и буквально свалился с седла прямо под ноги хозяину Бражелона.
Атос недовольно отстранился, он все же не терпел излишних эмоций у слуг.
- Что случилось, Блезуа? Пожар, наводнение?
- Хуже, господин граф! Отец Клод из Шеверни преставился. Кто теперь будет справлять воскресные службы?
- Мир его праху, - Атос перекрестился. – Да, пожалуй, прихожане остались без кюре и его проповедей.
- И куда же нам теперь идти в воскресные дни? Не в Блуа же тащиться, - Блезуа не на шутку был встревожен этим обстоятельством. - Вот если бы в Бражелоне…
- Блезуа, вы хотите что-то предложить? Нет? Тогда наберитесь терпения, - Атос круто развернулся на каблуках, и твердой походкой направился по посыпанной крупным песком дорожке к замку. На самом деле, невысказанная мысль Блезуа вернула его к новой идее.
Атос не слишком ладил с прежним кюре. На самом деле, их последняя встреча с отцом Клодом не располагала к дальнейшему общению, во всяком случае – со стороны Атоса. Кюре же, со своей стороны, не раз пытался возобновить их беседы, в которых сталкивались совсем разные представления его и графа де Ла Фер о Боге, Роке и судьбе человека. С точки зрения отца Клода, граф был закоренелый грешник, которого необходимо было наставить на путь истинный. Атос же считал, что нет смысла продолжать спор с человеком, который закоснел в церковных догмах.
Теперь кюре мертв, и его прихожане остались без наставника. Блезуа прав: одно дело добраться к воскресной мессе верхом на лошади, другое - тащиться пару часов пешком по пыльной дороге.
«И пойдут, и будут тащиться с детьми все эти четыре лье, потому что выхода у них нет, - с досадой представил граф, для которого, с появлением в его жизни Рауля, воскресный визит в храм давно стал обязанностью: одно из условий возвращения к прежней, светской жизни»
Перед глазами опять возникла изящная часовня. Он видел ее так ясно, что мог бы нарисовать по памяти.
«Вот если бы у меня здесь, под боком, была своя, домашняя часовня, ничто не мешало бы мне проводить час-другой наедине с Богом, - подумал граф и вздрогнул: мысль действительно была отличной»
Атос загорелся этой идеей. Часовня в его владениях, где-нибудь на холме над полями… да хотя бы и то место, что привиделось ему у платана, часовня, куда смогут приходить к воскресной службе его арендаторы с семьями и окрестные работники. Знать ездит в Блуа, а у него было бы все по-семейному. Новый кюре, которого назначат вместо отца Клода, надо думать не откажется за дополнительную плату отправлять службы и в его часовне.
Надо съездить и узнать все самому: на месте ли старая часовня, возможно ли ее разобрать, и как переправить камни в Бражелон?
То, что Атос задумал сумасшедшее предприятие, сказали бы многие, поделись он с кем-нибудь своими планами. Многие, но не все. Первым делом граф подумал о Портосе, у которого был уже немалый опыт перестройки своих замков.
Атос списался с другом, но Портос не стал ждать: он явился собственной персоной: шумный, веселый, брызжущий энергией и неиссякаемым энтузиазмом.
Конечно же, архитектор был определен, и тут же получил указание сопровождать графа в Берри. Портос и сам был бы рад отправиться с графом, но у него были свои, неотложные дела неподалеку: поместье Брасье, рядом с Виллесавином, купленное недавно бароном, тоже требовало внимания.
Атос несколько растерялся от такого напора: он пока не располагал нужной суммой (а она обещала быть кругленькой), но признаться в этом он никогда бы не смог: его кошелек был всегда открыт для друзей, но занять денег у того же Портоса не позволяла гордость. И граф мучительно соображал, как бы поделикатнее объяснить Портосу, что он не располагает деньгами, пока не будет собран урожай с полей и виноградников. Хотя… запасной вариант все же был: виноградник в Сансерре, тот самый, что завещала ему бабка. На него давно уже зарились тамошние помещики, готовые тут же выложить наличные.
Но Портос не был бы Портосом, если бы с присущей ему сердечностью не догадался о колебаниях графа.
- Мой архитектор съездит с вами, сделает все обмеры и прикинет сумму и доставку камней. Все равно, поверьте моему опыту, полностью часовню не перенести. Дюпонне знает, как включить нужные камни, а что можно и оставить, чтобы продать местным. Всегда найдутся желающие купить камень. Положитесь на моего человека, он составит и смету, а там увидим, какие средства необходимы. Если что, я внесу задаток, а после сентября вы мне его вернете.
- Но, барон!..- попытался возразить Атос, однако Портос так широко улыбнулся, что он умолк: что тебе предлагает от всего сердца лучший друг надо принимать с открытым сердцем: он сам когда-то говорил это Арамису.

В Берри граф взял с собой Гримо, оставив на хозяйстве Блезуа. После путешествия в Англию Блезуа сильно изменился: виденное и пережитое не только позолотили его язык новыми словечками, но и превратило крестьянского увальня в самоуверенного молодого хозяина. Гримо подучил его хозяйственным делам, увидев в нем неплохую подмену себе на тот случай, если ему надо сопровождать графа в поездках за пределы провинции.
В дороге Гримо не терял времени, найдя общий язык с архитектором, таким же молчуном, как и сам Гримо. Гримо был лаконичен в вопросах, и получал такие же лаконичные ответы. Что до Атоса, то он тоже был немногословен, к тому же поездка в родные места действовала на него: он весь ушел в воспоминания, и это было, наверное, в первый раз за все годы, когда в них фигурировала и Анна. Теперь они не заставляли его внутренне сжиматься от боли, они походили на  сны, рассказанные ему кормилицей. Легенда о Соланж была его кошмаром долгие годы, но теперь он только усмехнулся, словно сожалея о себе, прошлом. Он сам стал мрачной легендой в глазах беррийцев, которые были мастера рассказывать страшные истории. На мгновении он усомнился в правильности своей задумки с часовней: не притащит ли он в солнечный Бражелон и свое мрачное прошлое?
С тех пор, как он покинул родные пенаты ради Парижа, ему пришлось побывать в замке дважды. Последний раз он был с Арамисом, и после этого твердо решил, что ноги его не будет больше в родном гнезде. Созерцать разрушенный и разграбленный дом было не в его силах. Но часовня стояла особняком от замка, обратясь фасадом к полям и лесу на горизонте. Маленькая, изящная и полная той особой величавой грации, которой обладают все готические строения. Время почти не коснулось ее, и граф очень живо представил, как она будет смотреться на фоне тополей и платанов, особенно когда они в цвету.
Он пришпорил коня, дав сигнал Гримо с мэтром Дюпонне поторопиться: заночевать он рассчитывал в Монтаржи. Хорошо знакомая ему колокольня церкви св. Марии Магдалины указала верное направление. Через час путешественники уже расположились в комнатах небольшой, но чистой и уютной гостиницы. От Монтаржи до поместья его бабки было рукой подать, но визит в эти места Атос отложил до следующего утра: встречаться с прошлым лучше поутру, когда рассеются ночные видения.
Ужин он приказал накрыть в своей комнате, предоставив своим спутникам развлекаться этим вечером как кому вздумается.
Хозяин оказался словоохотлив, и с жаром стал расписывать местные достопримечательности. Атос, который эти места знал не хуже, чем свой Бражелон, задавал вопросы так, чтобы выйти на интересующую его тему, а именно: какие изменения претерпел этот край, по-прежнему ли в цене анжуйские вина Сенсерра? Но он умалчивал, что есть и у него виноградник на склонах, и его управляющий несколько раз в году наведывается в эти края.
- Наш край начал богатеть, - хвастался хозяин, подливая вино своему гостю. – С тех пор, как заработал канал, барки ходят взад-вперед между Луарой и Сеной. Теперь баржа одним махом перевезет столько, сколько десяток телег не всегда утащат. Бриарский канал – наше счастье. Благословенна будь память нашего короля Генриха, который приказал его прорыть.
- Да, я настолько наслышан о нем, что решил и сам взглянуть на это чудо инженерной мысли: говорят, шлюзы на канале – зрелище впечатляющее.
- Это чистая правда, - надулся от гордости трактирщик-патриот своего края. Ваша милость бывал в наших краях?
- В молодости – часто. А скажите мне, мэтр, в ваших краях можно нанять барку для перевозки камней?
- Это не будет проблемой. А господин ищет камни для своего поместья?
- Возможно.
- Лучшего камня, чем в наших краях, вы не найдете. Сансерр славен своими меловыми карьерами, камень оттуда сверкает, что твой снег в морозный день. А известняки из Монтаржи хороши как для дворцов, так и для церквей.
- Вы так расхваливаете местные карьеры, хозяин, что я склонен думать, что выручка от продажи камня отзывается и в вашем кошельке приятным звоном, - рассмеялся граф.
- Я патриот своего края, ваша милость, а то, что мой патриотизм оценивается в некую сумму не мешает мне любить Сансерр.
- Признайтесь, один из этих виноградников, что так живописно раскинулись на склоне холма, принадлежит и вам?
- Я подумываю о покупке, ваша милость. Пока подумываю…
- У вас есть такой на примете?
- Да, если только найти его настоящего хозяина.
- Вот как?
- Да, есть роскошный виноградник. Раньше он принадлежал графине N, той, что из рода д’Овернь, потом она подарила его внуку, сеньору из наших мест, тому самому, про которого сложили легенду.
- Легенду? Впрочем, я не любитель старинных россказней, - попытался уйти от опасной темы Атос, но хозяин уже вошел в раж рассказчика, и не успел граф остановить его, как ему была поведана история о неземной любви и трагической смерти юных супругов.
Настроение и аппетит Атосу были испорчены окончательно. Только закончив свою повесть, хозяин увидел, как помрачнел граф. Убрав, по его знаку, со стола, хозяин поспешил ретироваться, оставив графа в одиночестве.
Рассказ трактирщика пробудил в Атосе именно те воспоминания, которые ему удалось запрятать так глубоко, что в последние годы он вообще о них забыл. Однако, история с Мордаунтом и этот, достаточно бесхитростный рассказ, заставили графа вновь вернуться к тому, чем он жил в этих краях.
Сбросив камзол, Атос улегся прямо на покрывало. Что-то подсказывало ему, что не стоит ложиться в постель: он чего-то или кого-то ждал, уверенный, что чутье его не обманет.
Близилась полночь, но Атос по-прежнему не спал. Каждый нерв в его теле готов был отозваться на неведомый пока ему зов. Казалось, сама атмосфера вокруг вибрировала от неведомых токов. Ему показалось, что скрипнула дверь, и он мгновенно перевел взгляд от окна, в котором наблюдал светящиеся кусты перед гостиницей. Мириады светляков, запутавшиеся в ветвях и листьях, создавали нереальную картину, которая заставила его забыть обо всем. Эти, сейчас похожие на неопалимую купину кусты смородины, подсвечивали траву вокруг, заставляя ее светиться чистым изумрудом.
- Ты, как был фантазером и мечтателем, таким и остался до седых волос, - с ласковой насмешкой проговорил такой знакомый голос графа Бражелона. – Ждешь откровения от светлячков?
- Дядюшка!...- Атос рванулся с постели так резко, что едва устоял на ногах. – Вы, здесь?
- Ты думаешь, мне все равно, как ты распоряжаешься моим наследством? – хмыкнуло привидение. – Пока мне все нравилось. Но вот твоя последняя прихоть меня смущает.
- Почему?
- Ты хочешь притащить прошлое в свое настоящее. Зачем?
- Я знаю, вы не ладили с моей бабкой, и не хотите ее наследия у себя.
- Мальчик мой, я просто боюсь, что твое прошлое может уничтожить твое будущее.
- Если я смог оставить прошлое позади себя, мне нечего бояться светлых воспоминаний. Они были, дядюшка, были, и эта часовня – из их числа.
- А твоя женитьба? – жестоко бросил Бражелон.
- Нас венчали не в Сансерре, граф, а неподалеку от Витре. Епископ Буржа отказался проводить обряд.
- Ну, что ж, хоть здесь я могу быть спокоен, - вздохнул старый граф, - Если ты так решил, значит тому так и быть. Только вот тебе условие: первый же молебен отслужи по почившему рабу божьему Бражелону. Мне так будет легче. -  И его видение стало таять, как предутренний туман над рекой.
Атос почувствовал, что замерз: значит, ему не почудилось, значит, дух старого книгочея действительно посетил его. Он открыл глаза и вздрогнул: это был сон.
Как не странно, но сон воодушевил графа, только укрепил его в намерении перенести часовню в Бражелон.
Утро он встретил в дороге: один, без Гримо и архитектора. Вначале он хотел все увидеть самому, чтобы составить себе окончательное мнение. Действительность его не обманула: полуразрушенный замок все так же сторожил излучину ручья, когда-то отведенного в ров, окружавший замок. И все так же путь был открыт для любого путника: опущенный деревянный мост, окованный железом, отозвался глухим звоном под копытами лошади. Не покинув седла, он обогнул замок и увидел ее: часовня исправно сторожила замок и ее стремительные очертания казались немного неуместными рядом с тяжеловесным донжоном и сторожевыми башнями двенадцатого века. Фасад и окна были впоследствии приукрашены стрельчатыми арками, но явная их чужеродность на фоне серых камней мало увязывалась с часовней.
Только теперь Атос соскочил с коня и привязал его к чудом сохранившейся каменной тумбе. Медленно, нерешительно, коснулся он деревяной, местами тронутой древоточцем, двери, но она не пожелала отвориться. Графу пришлось приложить свои недюжинные силы, чтобы она поддалась, и он вступил, наконец, под своды часовни. Часовня была пуста: не осталось даже алтаря, не говоря о церковной утвари. У Атоса сжалось сердце: ему, как св. Мартину, захотелось отдать свой плащ, чтобы прикрыть эту наготу. Под сводом, который казался намного выше, чем это было в действительности, слабо светились остатки росписей, о сюжете которых невозможно было догадаться. Витражи, так оживлявшие фасад, валялись кучей битого разноцветного стекла.
Он вышел, и осторожно прикрыл за собой дверь. Если еще что-то можно было спасти от окончательного забвения, то только эту часовню. Но тут нужен был архитектор.

Назавтра они приехали уже втроем. Дюпонне внимательно осмотрел замок, двор, потом – часовню. А затем вытащил из седельной сумки блокнот и уселся рисовать. Атос с интересом наблюдал, как быстро и точно передает он то, что видит его глаз. Сделал он и зарисовки интерьера, не забыл провести и обмеры, в чем ему с интересом помогал Гримо, и только тогда сделал знак, что они могут возвращаться.
Граф остался доволен тот деловитой неторопливостью, с которой работал архитектор. Никакого подобострастия или угодливости не было в его манере общаться со знатным клиентом, однако, когда он попытался завести разговор о гонораре, Дюпонне поклонился: «Не извольте беспокоиться, ваше сиятельство, моя работа уже оплачена.»
Атос побелел: Портос, со свойственной ему широтой души, решил проблему друга. Он, правда, не подумал, что может уязвить гордость графа, но Атос прямо таки слышал, как он прогудел своим басом на все возражения: «Но мы же друзья, Атос!»
- Как скоро вы сможете приступить к работе? – спросил он, после непродолжительного молчания, за время которого постарался унять бурю в душе.
- Мне нужно еще немного времени, чтобы сделать чертежи и просчитать смету, господин граф, - ответил архитектор. – Тогда мы сможем говорить о рабочих, чтобы разобрать часовню и доставить камни до Бриарского канала. По воде камни доставят до Луары.
- Вы думаете, камней хватит на новую часовню?
- Однозначно, не хватит, так как не все из них годны для повторной стройки. Но рядом отличные карьеры, я знаком с подрядчиками и, думаю, сумею раздобыть нужный камень по сходной цене. Я уже брал у них материал для замков господина барона. Вот только рабочим и за сплав надо платить сразу и наличными.
- С этим не должно быть проблемы, - заверил Атос, который твердо решил продать виноградник, если денег не хватит.

Они стояли втроем на мостике и смотрели, как стремительно заполняет вода шлюз, в котором величаво покоилась габара с камнем. С камнем для часовни Бражелона.
Накануне граф продал виноградник, и поймал себя на том, что не жалеет, что бабушкин дар перешел к другому хозяину. Он видел некую свою миссию в том, чтобы камни старой часовни обрели новую жизнь и послужили еще долго. Виноградник стал подручным средством, и теперь он мог не волноваться: благодаря усердию Гримо, он выручил более двенадцати тысяч ливров: этих денег с головой ему хватит и вернуть долг Портосу, и покрыть все остальные расходы, вплоть до «угощения на закрытие крыши».
Архитектор смотрел на свершавшееся на их глазах чудо без всякого волнения: он уже неоднократно , в связи со своей работой, пользовался Бриарским каналом. Сейчас его больше занимал вопрос оплаты, и он, с некоторым беспокойством, наблюдал за заказчиком. Граф де Ла Фер был спокоен, на его лице читалось только удовлетворение и некоторое восхищение. Дюпонне перевел взгляд на Гримо, но графский управляющий был абсолютно невозмутим. Поймав обеспокоенный взгляд архитектора, он кивнул и изобразил улыбку.
Тогда Дюпонне развернул небольшой планшет, на котором был закреплен лист отличнейшей итальянской бумаги, достал из своего обширного кармана крохотный ящичек с тушью и кистями, и уселся рисовать шлюз на фоне домиков Сансерра. Если граф и его управляющий спокойны, значит, все движется по плану.
Накануне он представил его сиятельству чертежи и общий вид часовни, и это был уже четвертый эскиз. Граф долго рассматривал рисунок, потом поднял на Дюпонне задумчивый взгляд.
- Мне нравится предложенный вами вариант, но хотелось бы взглянуть, как будет выглядеть интерьер часовни.
Архитектор спрятал улыбку: он специально не стал показывать Атосу сразу все, ждал его мнения, для начала, о внешнем виде. Теперь, скрывая волнение, он развернул и последний лист.
- Именно таким я запомнил алтарь, - тихо проговорил граф. - То, что не удержала детская память, вы дополнили очень достойно. Думаю, мы остановимся на этом варианте. Можете составлять на него смету.
И Дюпонне достал из папки то, что было самым важным: расчет всей стоимости затеянного предприятия. Если граф согласен с таким расчетом стоимости, это значит, что можно начинать строительство.
Граф, не моргнув глазом, спросил, каков задаток.
- Мой гонорар оплатил господин барон. Я думаю, что для начала трех тысяч ливров будет достаточно. Мы отправим две габары с местным камнем уже в ближайшие дни, как только будет разобрана старая часовня. Камни с нее потребуют еще одну габару.

Атос всегда считал, что умеет владеть собой, но на этот раз он не мог преодолеть нетерпения, которое охватывало его всякий раз, когда он собирался на стройку. Вид часовни, не по дням, а по часам выраставшей на фоне густой зелени, радовал душу.
Атос никому не говорил, что задумал. Но задумал он то, что в его семье вызвало бы очередное непонимание.
Все представители рода Ла Феров покоились в фамильном склепе в замке Ла Фер в Пикардии. Он же готовил себе последнее пристанище под открытым небом, там, где природа не стеснена никакими стенами. Отец бы не понял его, не поняла бы и мать, а вот бабушка… она тоже была немного сентиментальна в душе, хоть и старалась казаться суровой: она любила свои леса и поля, она бы одобрила его выбор.
Атосу всегда было тесно в рамках условностей своей касты. И если он соблюдал светскую жизнь хотя бы внешне, душа его всегда рвалась на простор морей или лесов. Он никогда не любил Париж по-настоящему, но это был город, где прошла его молодость, и где был дом д’Артаньяна – друга, по которому он скучал не менее, чем по родному сыну и, чтобы видеться почаще с этими двумя, завел себе дом и в Париже.
Но, если их не было в столице, через три дня Атос удирал к себе в Бражелон, где вольно дышалось, и где он обрел настоящий дом.
В этом доме он и рассчитывал остаться навеки.
Рауля он не посвящал в свои планы: время поставит того перед свершившимся фактом, а между тем, до окончания стройки остались считанные дни. Пока Гримо занимался организацией праздника, каким станет освящение часовни, Атос у своего нотариуса внес необходимые изменения в завещании. Теперь он был спокоен: чувство исполненного долга придавало предстоящему событию особое значение в глазах графа.

Нарядно одетые вассалы с семьями толпой шли из окрестных деревень послушать первую мессу. Атос встречал их у входа вместе с новым кюре.
Новая часовня, сверкая белизной на фоне зеленых деревьев, радовала глаз своими стремительными линиями и очаровательными витражами. Готические формы делали ее выше, устремляли вверх, а сланцевая кровля сверкала на солнце, словно зеркало.
Конечно, не хватало органной музыки, но святой отец сумел придать своей проповеди столько искренности и вложил в нее столько души, что прихожане возвращались домой умиротворенные, приобщившиеся к чуду. 
А маленькой часовне на краю графских владений суждено было пережить много потрясений на своем веку: революции, войны пролетали над ее кровлей, дожди и снега старили ее, казавшиеся вечными, камни, но она упрямо стояла под сенью гигантских платанов, храня секреты давно ушедших людей.