Золотые люди

               

                фрагмент повести «Золотые люди»
                автор Елена Янович (Новороссийск)
               

                1.Утро нового дня

      – Катя, неси кирпичи!
      Так не совсем обычно начался очередной рабочий день Катеньки Скворцовой, санитарки 1-й гинекологии – наидревнейшего отделения, стоявшего, так сказать, у истоков Центральной городской больницы. Устроилась недавно, сразу после школы в надежде поступить в медучилище на вечернее, и было ей всего семнадцать, что давало старшим традиционное право гонять её, как Сивку-Бурку, по всей территории больничного городка. Впрочем, ей это было полезно как обретение опыта и ужасно интересно благодаря пытливому уму и бойкому характеру.
      Без лишних вопросов набросила она проштампованный больничными печатями уличный байковый халат поросячьего цвета, зашлёпала вприпрыжку по каменным истертым ступеням со второго на первый этаж и выскочила на крыльцо, громко хлопнув и чуть не прибив пальцы тяжёлой дверью, притянутой мощной пружиной.
      Окинув ясным взором кусты и деревья, подбеленные известью и стоящие будто в чулочках, вдохнула полной грудью утреннюю свежесть и скоренько зашагала к долгострою напротив «старой» гинекологии, который уж два года служил для всей округи источником стройматериалов.
      А ведь как хорошо всё начиналось! Сначала, как водится, наезжали комиссии, потом пригнали технику, разровняли холмистый пустырь чуть в стороне от центрального входа, и, благословясь, дружно принялись за работу. Общественность, естественно, разволновалась. Что это будет, никто не знал, а рабочие упорно отмалчивались. Первые волнения переросли в жгучий, но увы, неутолимый интерес. Судя по всему, особняк намечался просторный, со множеством комнат. В спорах, кому достанется эта благодать, преобладали два безусловных лидера – либо терапия, либо «психо». Из всей больницы эти два «ровесника революции» были в самом плачевном состоянии, и если в «старой» терапии лишь местами облупились стены, подтекала крыша, а под куском истёртого линолеума в процедурной опасно проседали подгнившие доски, то несчастное психотделение вообще выглядело как после бомбёжки. В связи с этим единодушно решили, что строят скорее всего новую обитель для душевнобольных.
      Сотрудники, пробегая мимо гудящих бетономешалок, задерживались полюбоваться на трудовые подвиги строителей, с удовлетворением отмечая, как быстро заливается и крепнет высокий фундамент. Стены выросли почти на треть, и с торца уже обозначились углы оконных проёмов, когда постепенно затих привычный строительный шум: технику увезли на другие объекты, а здесь всё замерло на неопределённый срок. То ли очередная комиссия забраковала работу, то ли неожиданно закончились деньги, но стройка обезлюдела и быстро пришла в упадок.
      Сиротливые останки её тревожили лишь стая ворон, больничные коты да хлопотливые медички с целью прихватить – не пропадать же добру! – то песку для цветочных горшков, то кирпич – подпереть охромевшую тумбочку. Заглядывали и вовсе посторонние личности, как правило, с ведрами и под покровом ночи. Гонять их в темноте было страшно, да и некому.
      Так со временем поросшие сухими травами кучи песка и щебня истаяли, как сугробы весной, но местами – под кустами – ещё можно было найти кирпичи, прикрытые прошлогодней листвой.
      Туда и устремилась Катя – напрямки по газону, мимо деревянной решётчатой беседки, где «дышали» в ожидании завтрака «урики» и «лорики» – пациенты соседних урологии и ЛОР-отделения. Они с большим интересом наблюдали за бродящей по руинам молоденькой миловидной санитаркой, а когда она понесла мимо два кирпича, заметно оживились, заулыбались, и самый старший из них степенно произнёс:
      – Никак строиться надумала? Умница, дочка!
      Негромко, по-доброму засмеялись, а она, не оглядываясь, припустила бегом – некогда ей шутки шутить, люди ждут.
      В узенькой – на три койки – палате её ждали санитарка Нинель – хмурая немногословная особа мужиковатого вида, и старшая – не по должности, а по опыту – медсестра Анна Ивановна, дама героических пропорций и энергичного, весьма пылкого нрава. Впрочем, сердце у неё было доброе, отходчивое, и звали её по-прежнему Аннушкой, как и в первый рабочий день лет тридцать тому назад.
      Нинель рывком подняла железную кровать и подложила по кирпичу под ножки, так, чтобы один край – тот, где ноги – был выше другого.
      Тут Катя, не стерпев, блеснула познаниями:
      – Ведь есть же специальные кровати, вон как в реанимации, там всё регулируется – высота, наклон …
      – Есть, да не про нашу честь! – обрезала Аннушка, и, критически оглядев конструкцию, раздумчиво молвила:
      – Маловато будет, неси ещё.
      – Тёть Ань, может хватит?
      – Ты неси, а там поглядим.
      Катюша послушно затрусила обратно. Совершая второй рейс с кирпичами, она удостоилась бурных оваций от благодарной публики:
      – В натуре строится! Помощь нужна?
      – Да не, это у них наркоз закончился!
      – А может им хозрасчёт ввели – оплата за каждого клиента. А если больных мало, тут уж хошь-не хошь, взяли по кирпичу – и на дорогу!
      – Ага, сами прибьют – сами и вылечат…
      На реплики эти и дружный смех Катя не обиделась, только глянула с ласковой укоризной, ибо, как говаривал Генрих Львович, почтенный заведующий экстренной хирургией, «больного, который имеет силы шутить, следует считать выздоравливающим».
      Кровать снова приподняли, подложили, и в итоге, оценив результат, Аннушка изрекла:
      – Ну в общем да, эти два уже лишние. Катя, унеси… да не туда же, под лестницу положи, пусть там будут… да низачем, пусть лежат, есть не просят! О хо-с-с-пади, всему вас надо учить…
      Катерина метнулась козочкой и тут же примчалась обратно, сгорая от любопытства, но спросить – для чего это всё – было уж некого. Все куда-то подевались, но, впрочем, вскоре вернулись и организованной толпой провезли по коридору каталку, протиснули, толкаясь, в узкую дверь палаты, подогнали к кровати вплотную. Лежащая на ней миниатюрная женщина – что вы, не надо, я сама! – хотела привстать, но её удержали и осторожно переложили в постель. А потом она – темноволосая, сероглазая, с тонкими восточными чертами лица – поглядывала с виноватой улыбкой то на медсестру, хлопотавшую над капельницей, то на бегущую череду пузырьков во флаконе. Напряжение и страх постепенно отпустили её, лицо смягчилось, веки отяжелели, и она уже полусонно внимала бормотанию Аннушки, что всё уже хорошо, всё идёт как надо, а теперь нужно отдыхать, набираться сил и ни в коем случае не вставать.
      И казалось бы – обычное дело, но этот случай был совершенно особенный. Прямо скажем, тяжёлый случай – привычная невынашиваемость.
      Пациентка эта – Плотникова Мария – чуть ли не со дня зачатия получила направление в стационар. Её здесь помнили, и по звонку из консультации уже ждали, но она, чувствуя себя хорошо, всё надеялась, что пока обойдётся, всё откладывала, и в результате, поступила под утро с «угрозой» на раннем сроке беременности.
      Собрались все. Их кроткий заведующий, выдернутый из дома (буквально из постели!), бился над ней как корсар на горящей палубе, являя пример хладнокровия и отваги. И пока неясно, что будет дальше, но этот ночной бой он выиграл. Обсудить его вышли после обеда во двор, на излюбленное место отдыха младшего мед. персонала. Там, на вросшей в землю скамье, окруженной со спины и боков густыми непролазными кустами, хорошо было сидеть как в зелёной нише, наблюдая за проходящими. Здесь Аннушка давала уроки жизни своей будущей смене, и здесь же частенько внимал её речам самый постоянный слушатель – сантехник Саша. Он обслуживал весь больничный городок, но как только Аннушка выходила, сразу же появлялся рядом, как будто дежурил где-то поблизости, за углом.
      К своим пятидесяти трем годам он выглядел совершенно несерьёзно, ибо живое простоватое лицо его и широкая улыбка воскрешали в памяти детскую дразнилку: «Рот до ушей – хоть завязочки пришей!». Подвижный и худой, ходил он в чёрном рабочем халате и серых штанах, а его торчащие, как у балаганного Петрушки, соломенные патлы венчал видавший виды фетровый берет. Шальные голубенькие глазки, глядящие на всё и всех с пионерским задором, при виде грандиозной медсестры Горобец увлажнялись и таяли, как маслице на утреннем ломтике хлеба. Он взирал на Аннушку с благоговением, а когда гневалась –  с ужасом и восторгом, как, задрав голову, смотрел бы на монумент «Родина-мать» отставший от группы, обвешанный фотоаппаратурой своей страны интурист, крохотный и луноликий.
      В общем, сантехник Саша, верный, но – увы! – безнадёжный Аннушкин воздыхатель, был единственным представителем мужского племени, чьё общество она более-менее могла терпеть, пусть и недолго. За годы общения Санёк научился распознавать ту грань, которую переступать не стоит, и всегда успевал уйти за миг до того, как об этом попросят. И умел так же вовремя, вот как сейчас – не подходить. Редкое качество в наши дни.
      Иногда им составляла компанию ещё одна санитарка, ходящая на больничный чаще чем на работу. Это была Мина по прозвищу «Мина-без-пороха» – рыхлая белотелая квашня с сентиментально-слезливым характером, ленивая настолько, что, кажется, даже стоя могла бы уснуть. Выручали её лишь родственная связь с раздатчицей, подобострастная услужливость начальству и умение без лишних усилий имитировать трудовую деятельность. С годами к ней притерпелись и уже не ворчали, когда в разгар таскания шкафов или мытья окон она со страдальческим видом из последних сил крутила на кушетке в процедурной марлевые тампоны. Сегодня её, к счастью, не было, ибо толку от неё ноль, только лишние причитания. Зато подсели две из «глазного» – погреть розовые любопытные ушки. Да и пусть, не жалко.
      А своим теперь ох как пригодятся советы по уходу за лежачими больными, ибо вновь поступившей не только вставать, но и сидеть категорически запрещалось. Строгий постельный режим, причём в положении, чтобы уровень ног находился чуть выше уровня головы. Можно только осторожно поворачиваться на бок, умываться и чистить зубы наклонясь над тазиком, ну и всё остальное тоже не вставая. Как протирать спину, мыть голову, менять постель – всё было сказано и принято со вниманием. Поведав об экстренных мерах сохранения беременности, а также о предстоящем каком-то мудреном наложении шва, Аннушка по-профессорски закруглила речь:
      – Вопросы есть?
      – Есть! И долго ей так кверху ногами лежать?
      Аннушка помолчала, прищурилась на прыгающего у самых ног шустрого воробья, и значительно молвила:
      – Весь срок.
      – Как? До девяти месяцев?! – ахнули, зашумели.
      – Ну зачем до девяти… Если все пойдёт нормально, месяцев до пяти подержим у нас, потом в предродовое, на подготовку.
Нинель насупилась, девы зашептались, а Катя жалобно пропищала мышью:
      – Тёть Ань, а разве так можно – лёжа ребёночка выносить?
      – Ну почему же нельзя? К ней муж с малышкой приходил – видела? Славная такая девочка… Вот она её так и «вылежала» – весь срок, от звонка до звонка.
      – Верно, – кивнула Нинель. – Было такое, лет шесть назад. Вот уж не думала, что снова решится.
Аннушка, вздохнув, протянула задумчиво:
– Да-а, второй раз – добровольно! – такие муки принять… – и сокрушённо покачала головой...