Собственный друг

Часть 1.  Подруги

Перелистываю страницы памяти. За узорчатой дверцей антикварного буфета скучает и выстаивает на меня обиду бутылочка красного испанского вина. О, этот терпкий тон в «оркестровой яме» из хорошей мебели! Нет, милая, не надейся, сегодня я пишу. Нужны силы. Знаю тебя - развеселишь перо, наобещаешь «с три короба», а наутро, вытирая со дна сухие слёзки, будешь виновато попискивать: «Прости, хозяин, не убереглась...»

Когда-то я писал стихи. В верхнем ящике стола накапливались рукописи. Раз в месяц, черпнув из поэтической пещерки грамм сто исписанной макулатуры, бегло перечитывал строки, потерявшие шарм новизны, и под собственный вердикт «Невыразительно!» перекладывал заветные граммы в нижний ящик стола, который открывался только для пополнения и никогда для изъятия.
 
Однажды случилось вот что.
Покуда левое рациональное полушарие дремало, посапывая и высчитывая что-то простенькое во сне, правая полусфера, нервная, нетерпеливая и безрассудная, потянула на себя заветный нижний ящичек и достала ломкие от времени рукописи с пометкой «Невыразительно». Тайно, чтобы не разбудить спящее рацио, переложила пожелтевшие листы в походный рюкзачок и отправилась в издательство «Пандора», недавно открывшееся в городе после проката фильма «Аватар». И всё бы хорошо, но в кабинете главреда правша стушевалась и объяснить толком с чем и зачем пришла не смогла.
- Я о-оставлю, можно?.. – шепнула она, складывая рукописи на край редакторского стола.

Тем временем левша (левое полушарие) проснулся!
- Это что такое?! – воскликнул он, заглядывая в пустой параллелепипед нижнего ящика.
Пуста была и правая полусфера… Левша нахмурился, достал из готовальни циркуль.
- Так, - рассудил он, - сейчас один час двадцать четыре минуты. Длина шага у этой дурёхи равна расстоянию между двумя восклицаниями «ой». В среднем это семьдесят четыре сантиметра.
Левша включил калькулятор и стал высчитывать глубину побега.
Вдруг сзади раздался знакомый голосок, и запинающаяся от счастья правша воскликнула: «Приняли!».
Левша обернулся. Перед ним, кокетливо потупив заплетённые в косу извилины, стояла счастливая правая половинка, у которой главред принял рукопись к изданию, да ещё напоил кофием из фарфоровой чашечки-аватарки!
- Ну,.. поздравляю что ль! – сказал левша, мысленно прикрывая бегущие по варолиевому мостку крохотные спазмы радости.


Часть 2.  Есть такая профессия

- Невыразительно! – зачитал текст обвинительного заключения старший литературный судья Московского городского отделения Всероссийского общества «ОколоЛитБумПросвет».
Что ж, я услышал типичный односложный приговор, знакомый по прежним событиям моей литературной жизни. В оправдание скажу: этот странный фразеологизм «Невыразительно!» слышался за каждой второй дверью.  И что интересно, всякий раз его сопровождали чьи-то оглушительные аплодисменты. Кстати, двери в здании суда были обиты зелёной суконной материей. Впечатление такое, что сделаны они были из новеньких письменных столешниц, и восстановить в памяти, за каким именно дверным проёмом произошло очередное ристалище, по прошествии даже малого времени оказывалось не так-то просто.

Пока я привычно печалился о случившемся, ко мне подошёл человек средних лет, представился: «литературный помощник» и предложил переговорить кое с кем в судейской коллегии об иной формулировке обвинительного заключения.
- Вы же никого не убивали! - рассмеялся литературный помощник.
- А сколько это будет стоить? – спросил я.   
- Не берите в голову! Для вас это будут совершенно смешные деньги.

Что делать? Жить с клеймом «Невыразительно» невозможно. Мы подписали контракт. Я обязался внести авансовый платёж, по получении которого литературный помощник приступал к своим обязанностям. Банковская карточка была с собой, и я перевёл деньги.
- Прощайте, через неделю доложу о результатах, - сказал помощник, прихлопывая дверцу серебристой Ауди.
«Почему он уехал, а не пошёл в коллегию?" Качая головой, я вышел из здания суда, сел в трамвай и, разглядывая в окошко весеннюю сутолоку города, отправился домой. Хотелось обо всём забыть. Дома, не разуваясь, я сел за письменный стол и, взяв в руки ворды с последними набросками, погрузился в мир литературных иллюзий. Представилось неведомое прежде Житейское море, над поверхностью которого высилось здание Литературного суда. Оно казалось ковчегом, взметнувшимся к вершине горы Арарат. Мелькнула мысль: "Выходит, я только что прокатился на трамвае по предгорьям Арарата!"  Мне стало уютно и светло. Я задремал. Очнулся за полночь.

«Интересно, для чего я живу? - подумал я, распрямляя в кресле заспанное тело. - Зачем вообще живут люди? Что это за странная особенность человеческой разновидности «habilis» – топить собственное окружение? Я понимаю, многим сейчас нелегко, но ведь сказано: «Что отдал – то твоё!» Мы же присваиваем себе деньги, славу, привилегии и закрываем глаза на собственное неблагополучие, когда оно, кривляясь, как отражение в кривом зеркале, пытается обратить наше внимание на самих себя.
Что отдал, то твоё - и только! Всё остальное рано, или поздно отнимут другие, а то, что не успеют отнять люди, отнимет смерть. Не зря мудрый Стив Джобс говорил: «Я не хочу быть самым богатым покойником на кладбище»!

«Невыразительно»… Мне стало смешно. Я направил взгляд в потолок, и там, на пожелтевшей от протечек побелке увидел сомкнутый в чёрную лоснящуюся массу мантийный строй судейской коллегии. Старший судья зачитывал приговор. Из его ладоней, обитых зелёным сукном, падали на узорчатый паркет судебного зала мои никем не читанные ворды. Огласив заключение суда, судья передал «Дело» литературному помощнику (да-да, тому самому), и он (тот самый!) зарегистрировал папку в графе «Перечень законченных делопроизводств».

"У-у-у!" - озлился на собственный потолок, да ещё расплакался, как обиженный малыш, по поводу денег и доверия… Забыл, что профессия писателя заключается в том, чтобы писать тексты, а не разливать по рюмашкам слёзы. "У-у-у!" - ещё раз воскликнул я и в две руки стал «хлестать по щекам» клавиатуру, на которой окололитературный мантийный судья уже приготовился набить очередной вердикт - «Невыразительно».