Человек за бортом

               
                фрагмент повести «Человек за бортом»
                автор Елена Янович (Новороссийск)


      О, как жесток, как бесконечно долог этот февраль! Последний месяц накануне весны – он особенно беспощаден ко всему живому, обессилевшему от бездонных, как вечность, морозных ночей, тоскующему по солнечным дням, полным тепла и света. Будут, совсем уже скоро будут душистые цветы и травы, лесная земляника, обкатанные волнами округлые камни-голыши у самой кромки моря. Будут неспешные прогулки в парке под вековыми каштанами, с радостно-детским созерцанием цветочных «свечек», а потом и плодов, выглядывающих из треснутых колючих коробочек – гладких, влажно-коричневых как оленьи глаза. 
      Будет жара и говорливый шум южного базара, громко славящий румяные персики, медовые сливы, теплые шершавые дыни, варёную кукурузу, чурчхелу, виноград…
Всё это будет, но сначала нужно как-то пережить этот суровый месяц, эту ледовую битву северных ветров.

                1

      А ведь она ещё вполне молода, эта тоненькая женщина-подросток, светлая, голубоглазая, со стянутым резинкой неравномерным хвостом давно не стриженых пепельно-русых волос. Цветовой тип «девушка-лето», если верить модным журналам.
      Лето? Нет такого слова… да и верить никому нельзя.
Она уж битый час сидела, подперев щёку ладонью, потом почти легла грудью на широкий подоконник: смотрела безучастно на ползущие вверх по склону скованные льдом деревья, заснеженные заборы и старые шиферные крыши, обречённо ждущие первых ударов Борея. Уже с утра было видно, как, перетекая через перевал, сползают к городу тонкие полупрозрачные пряди тумана, быстро густеющие и накрывающие вершины гор клубящейся, белой и пышной, как взбитые сливки, «бородой».
      От окна тянуло стужей, но она, по-детски округлив губы, снова и снова выдыхала «х-о-о-о», а потом медленно выводила круги пальцем по холодному запотевшему стеклу. Под пальцем влажно поскрипывало: Людка, Людочка, Людмила…  людям милая … каким людям? Кому? Нет никого, только она и вечная мерзлота за окном.
      Ей-то уже за тридцать, а всё Людка, как маленькая. Обращение это осталось с детских лет, когда зов на улицу гулять – Митька-а-а! Людка-а-а! – метался во дворах, бился в окна, улетая к небу; и со школьных, когда он – долговязый старшеклассник, шалопай местный – подкравшись сзади, дергал малявку за косу, гаркнув «Людка!» прямо в ухо, а она гневно кричала «Митька!», и, пихнув руками в грудь, добавляла «Отстань!». Но, как показало время, отставать он вовсе не собирался.
      После армии явился в школу как в присказке «с корабля на бал» – в данном случае на Людкин, а после выпускного сразу потащил её в ЗАГС. 
      Вообще-то полными именами – Дмитрий и Людмила – их величали редко, в особо торжественных случаях: в церквях, когда крестили, да во Дворце бракосочетаний, где царственная дама громко объявила на весь мир, что носители этих имен теперь муж и жена во веки веков (но пока без «Аминь!» – обвенчаться хотели позже).
      Митька за время службы в Новороссийске, несмотря на палящий зной и свирепые ветра, так прикипел к этому городу, что решил прожить свою жизнь интересно, ярко, а значит – именно здесь. Повидал родных и друзей, оторвал зарёванную Людку от бабушки и покинул свой тихий, весь в цветущих липах тенистый Батайск раз и навсегда.
      Поработал в РСУ от пароходства, потом ходил матросом, учился заочно в Высшей мореходке на «судмехе». И бог знает, сколько пришлось бы мыкаться по съёмным квартирам – теперь, в эпоху Гласности и Перестройки, бесплатного жилья от предприятий больше никто не давал. Капитализм, на чей курс (вернее – на чьи рельсы) легли всей страной, как оказалось, вообще ничего не даёт даром, а слово «бесплатно» использует только в рекламных целях, в качестве приманки для получения прибыли с доверчивой публики.
      Хорошо, что Митька сумел очень выгодно, а главное, вовремя продать свои акции. Те, кто медлил и сомневался, впоследствии остались ни с чем. Правда, пришлось тогда всю ночь простоять в очереди под стенами пароходства, да это мелочи.
      Главное – успели до подорожания купить за бесценок крохотную «однушку» в старом фонде на окраине города.   
С какой радостью они очищали от хлама это древнее, отапливаемое от старинной форсунки, но такое уютное, такое теплое – а главное своё! – гнёздышко. Оно, казалось, тоже обрадовалось переменам, сулящим новую жизнь, и в процессе уборки охотно открывало молодым хозяевам свои столетние тайны: под истёртым ковром обнаружился тоже истёртый, но вполне добротный паркет, а из-за пыльных стёкол дребезжащего серванта с надеждой выглядывали фарфоровые рыбки и балерины. На стене безмолвно красовались темные, с резными завитками на дверце, старинные часы с маятником – голоса их никто не знал, ибо ключа к часам не было. Из добротной мебели раннего советского периода решили оставить кухонный стол с ящичками, стулья, диван, шифоньер да шкаф с книгами – всё это до лучших времён. И, разумеется, часы.
      Да, всё им было тогда интересно и весело. Правда, поначалу весьма туго пришлось – деньги за ближайшие два долгих рейса ушли на оплату долгов.
      А потом они, как в сказке, стали жить-поживать да добра наживать. Не ругались никогда, даже не спорили – не о чем было. Да что там говорить, несмотря на бытовые трудности, счастливо они жили, просто до неприличия счастливо.
      Об этом ей постоянно твердила лучшая подруга… ах да, ведь у неё была подруга! А звали её… звали… да как же звали-то? Вот вертится на языке… Шустрая такая, говорунья, по моде красные волосы взъерошены чёрными «перышками», блестят подвесками в центре колец по-цыгански крупные серьги, бойкие глаза подведены по лисьи, голосом медова, лицом усмешлива – она частенько забегала, когда Митьки не было дома (тот её почему-то здорово невзлюбил).
      Засиживалась подолгу, не спеша попивая кофе, куря в форточку и с удовольствием жалуясь на своего деспота-ревнивца-изверга, на мать изверга и на всю свою пропащую жизнь. Излив душу и порывшись в косметичке подруги, привычно замазывала тоналкой, запудривала на руках и шее свежие синяки, приговаривая, что Людке – не то что ей, горемычной – страшно повезло; что живёт она хоть и скучно, без огонька, зато мужик не пьёт, не бьёт и не гуляет. Да ещё и моряк – куда уж лучше!
      Людка жалела её до слёз, и, терзаясь от чувства вины за своё благополучие, регулярно одалживала денег, в основном без отдачи. Деньги и самим были очень нужны, но напоминать страдалице о долгах было как-то неловко, даже стыдно – всё равно, что у голодного хлеб отнимать.
      И вообще в то время счастливая Людка всем, кто просил, помогала, всем нищим подавала, да так рьяно, будто пыталась склонить в сторону света чаши весов добра и зла. А может подсознательно стремилась хоть как-то откупиться от грядущих бед.  Но увы – либо плата оказалась мала, либо счастье было слишком велико.
      Помнится, бабушка её, коль доводилось от души посмеяться, вдруг спохватывалась: «Ой, что-то я развеселилась – не к добру!». И если случалась какая удача, не хвастала перед соседями, не ликовала, напротив – всё принимала сдержанно, будто опасаясь спугнуть эту нечаянную радость. Скупо улыбнётся, молвит: «Вот и хорошо», и всё.
      Так может и вправду быть чересчур счастливой – к беде?
               
                2

      У каждого человека бывают в жизни чёрные полосы, но позапрошлый год – пропади он пропадом! – стал для Людки чёрной дырой, поглотившей всё, что ей было так дорого, по сути – всю её жизнь. Сначала бабушка, потом муж… Парикмахерскую, в которой она работала, закрыли ещё раньше – хозяин продал всё здание под торговый центр. Подрабатывать на дому тоже не вышло: попытавшись впервые после похорон сделать себе маникюр, изрезала все пальцы – так дрожали руки. И вот странно, чем больше старалась сосредоточиться, тем сильней они дрожали. Может со временем это пройдёт, а пока, убрав подальше инструменты, Людка исходила весь город в поисках работы. Деньги, что собрали для неё Митькины друзья, быстро закончились. Всё закончилось.
      Барахтаясь в море житейском, она перетаскала в ломбард всё свое немудрёное золотишко: цепочку, серьги, любимое бабушкино кольцо – ажурное, лёгкое, с сиреневым александритом в тонкой оправе. Последний визит к скупщикам дался особенно тяжело. И долго потом – когда покупала еду, шла домой, лежала без сна в постели, – долго стояли перед глазами два обручальных кольца на чашке весов: её, матовое от мелких царапин, и Митькино – блестящее, как только из магазина.
      Так оборвалась ещё одна нить, связывавшая её с прошлым, и Людмиле вдруг стало всё равно, есть ли у неё работа, друзья, деньги. Уже не хотелось выходить на улицу – ей стал панически страшен этот, ставший вдруг чужим, равнодушный город. Люди с их участливыми взглядами и – как ей казалось – фальшивыми словами утешения стали нестерпимо противны. А тут ещё, вероятно, растущие долги по «коммуналке» спровоцировали нашествие визитёров. Людка даже к двери не подходила, только вздрагивала от некогда мелодичных, а теперь пронзительных до визга трелей звонка. И однажды, когда звон этот особенно въедливо буравил зажатые ладонями уши, она ринулась в коридор и в безумной ярости выдрала провод. Этот всплеск чувств и внезапная тишина подействовали столь благотворно, ей так полегчало, что даже захотелось есть. Она пошла на кухню, где, прихлёбывая чай с вкуснейшей хлебной горбушкой, уже спокойно, даже с каким-то злорадным удовольствием слушала барабанный стук в дверь и голоса, требующие открыть.
      Как верно сказано – «Мой дом – моя крепость»!
      Оказывается, абсолютно безопасно, более того – совершенно необходимо сидеть дома, как в осаде за крепостными стенами, подъедая запасы круп и макарон. Очень кстати обнаружилась коробка Митькиных консервов – «Завтрак туриста», «Сайра» и «Килька в томатном соусе», – купленных по дешёвке для вылазок на природу. Нашлись и пыльные банки сливового варенья – тоже неплохо, к чаю пойдёт. Правда, иногда всё же приходилось выходить за хлебом. Людка старалась уловить момент, когда схлынет наплыв первых утренних покупателей, и тогда, осмотрев из окна улицу, торопилась почти бегом, опустив голову и накинув капюшон, к старинному зубчатому домику из обточенного солёными ветрами красного кирпича, мышкой прошмыгивала в дверь под полинялой железной вывеской «Продукты». Такая вылазка были сродни самому дикому приключению, и, быстро вернувшись домой, она долго отлёживалась, набираясь сил и поражаясь собственной смелости.
      С каждым днём, с каждым часом её всё больше затягивала, как в трясину, чёрная тоска. Доводы редких проблесков разума, что надо жить, надо бороться, разбивались о безысходное «Зачем?».
      Правда, был момент, когда она очнулась и воспряла духом, невольно подслушав у прилавка разговор двух женщин. И если раньше её бы передёрнуло даже от мысли о такой работе, то сейчас она приняла как знак судьбы новость о том, что в их ЖЭКе срочно требуется дворник. Пока кумушки болтали, она тенью выскользнула из магазина и, не теряя времени, сразу отправилась устраиваться. Конечно обидно, горько вдове моряка, такой молодой и улицы мести – так это пока не найдёт что-нибудь получше. Так она, твердя себе, что любой честный труд почётен и что всё это временно, прошла четыре остановки пешком. В поисках конторы поблуждала во дворах, и, попав наконец в облупленный коридор с высоким потолком и могучими стенами, на миг задержалась перевести дух у открытой настежь двери.
     Несмотря на рань, в комнате уже вовсю кипела работа: хлопотливая старушка в сером рабочем халате, сама вся пыльно-серенькая и вёрткая как мышь, поливала цветы из детской розовой лейки, а за столом восседала начальница – в меру упитанная дама весьма сурового вида. Хмурясь от усердия, она листала какие-то квитанции, чиркала карандашиком и тыкала короткими пухлыми пальцами в калькулятор. 
      – Можно?
      На что дама, не поднимая головы, отчитала командным голосом:
      – Девушка, там же ясно написано – приём с девяти!
      – Но я…
      – Обождите.
      Людка послушно замерла у порога, и, покуда ждала, оглядела кабинет: рдеет красными кистями герань на окошках, со шкафа и полок с пухлыми папками свешиваются плети лиан с мясистыми рябенькими листьями. В углу на столике, на клеёнке в цветочек, блестит волнистыми боками советский ещё электрический чайник, рядом поднос с расписными чашками – простенько, но уютно так, по-домашнему.
Ну что ж – попытка не пытка, начнём ещё раз:
      – Здравствуйте, я по поводу работы – вам ведь нужен дворник?
      Дама, остро глянув, подозрительно прищурилась:
      – Кто это вам сказал?
      – Никто, я случайно узнала.
      – Да, было такое дело, но мы уже взяли человека.
      У Людки на миг потемнело в глазах, её заметно качнуло, как будто земля ушла из-под ног. Устояв, тронулась было на выход, но обернулась в дверях и проговорила каким-то униженно-жалким, умоляющим голосом:
      – Простите, а может ещё кто-нибудь требуется? – в отчаянии она уже была согласна на всё – мусор грузить, туалеты драить…
      – Девушка, у нас полный комплект, нам никто не нужен. Всего доброго.
      Людка, как побитая, вышла вон. В коридоре её вновь накрыла ставшая привычной усталость. Она прижалась спиной и затылком к приятно холодящей, крашеной голубой масляной краской стене, и тотчас – что за день откровений! – невольно услышала:
      – Наденька, ты чего? Нам же люди нужны…
      – Вот именно, что люди, а не это… Ты глаза её видела?
      – Ну может больная?
      – Ага, на всю голову. Алкаши-то наши тоже не подарок, но от них хоть знаешь, чего ждать. А эта… нам ещё наркоманок не хватало…

                3

      Полдня прошло, и уже сгущались ранние зимние сумерки, а она всё сидела у окна. Пристроила на широком подоконнике руки – локти врозь, кулак на кулаке, сверху подбородок, и скучливо наблюдала, как бегут к магазину вприпрыжку по ветру, а потом бредут, упираясь, против ветра редкие прохожие с полными продуктовыми сумками.
      Смотрела и думала, что надо бы и ей запастись хлебом. Утреннюю буханку почти доела, а завтра не выйдешь – Бора набирает силу, и дуть он будет три – шесть дней, а то и все девять. Наверняка уже объявили штормовое. Вот и гор совсем не видно под клубами белой густой «бороды».
      И вообще не хочется никуда идти, даже шевельнуться лень. Вот спала бы себе и спала…
      …да, но если она не выйдет сейчас, то уже никогда не выйдет …
      …ну и что?  Подумаешь, невелика потеря… 
      А впрочем… как это Митька говорил? Есть такое слово – «надо!». Ну надо так надо…
      Да ладно, Мить, хорошо, уже иду…
      Нехотя оделась, застегнула до горла Митькину куртку-«Аляску» и, повинуясь всплывшему из глубин памяти окрику бабушки «Людка! Шапку надень!», послушно натянула шапочку-ананас. Голова в ячеистой, коричнево-зеленой вязки шапке с торчащим на макушке пучком в виде листьев и впрямь выглядела как тропический плод. Где-то далеко, в другой жизни, юная хозяюшка-рукодельница вязала её долгими вечерами в ожидании мужа. Сейчас она, даже отыскав спицы, не смогла бы связать и двух петель – забыла напрочь, как это делается. Да и незачем ей…               
      Людка с трудом добралась до магазина, а на обратном пути пожалела, что вообще вышла – мороз был нешуточный, по лицу хлестал, забивая дыхание, встречный северный ветер. Она шла, низко пригнувшись, задыхаясь и оскальзываясь на бугристой наледи.
      А ведь, казалось, совсем недавно был такой же морозный вечер, только накануне Рождества. Но был он волшебно тихий, безветренный. Они шли из гостей по их новой, теперь уже родной улице. Новой по сути, а не по году постройки.
      Дореволюционные домики были крепки, но в послевоенные годы всё, что пострадало от бомбёжек, сносилось, а на их месте вырастали многоквартирные дома. «Сталинки», «хрущёвки», «брежневки» – по названиям можно было определить, в какие годы, при каком правлении их строили. Советский человек заслужил право жить с удобствами, а посему дома росли всё выше, всё больше микрорайонов красовалось беленькими девятиэтажками.
      И на их улице, в самом начале успели поставить две таких «малосемейки» и вырыть котлован для третьей, а потом… Потом грянули лихие 90-е, страна распалась, экономика рухнула и строить стало некому. Котлован, на радость ребятишкам, превратился в заросший травой пруд с лягушками. За ним, на пустыре, пристроился гаражный кооператив. А улица такой и осталось: низенькие уютные двухэтажки с тенистыми дворами и любовно ухоженными палисадничками с одной стороны, а с другой – две «девятины» и избежавшие сноса частные домики, младшему из которых уж давно перевалило за сто – все под серыми шиферными крышами, за некогда зелеными деревянными заборами. Штакетник заборов, облупленный и ветхий, местами подвязанный проволокой, сиротливо гляделся меж растрескавшихся беленых бетонных столбов; те из них, что держали калитки, были увенчаны бетонными же чашами – наивное подражание благородным садовым формам в старинных поместьях.
      Так и шли они – болтая обо всём, заглядывая во дворики и окошки, смеясь и поминутно целуясь; шли, дыша морозом, счастьем, пузырьками шампанского и мандаринками; шли одни во всём белом свете, пока не наткнулись на чьи-то ботинки, а в них, разумеется, ноги. Общеизвестно, что по закону подлости в самый прекрасный и поэтический момент обязательно вмешается проза жизни. Так случилось и здесь: в эту волшебную зимнюю ночь за бордюром дорожки на снегу лежал довольно крупный упитанный мужчина, черноусый и брылястый, как бульдог. Благодаря тяжелому, подбитому мехом дорогому пальто, а может и количеству выпитого доброго коньяку, подняться сам он явно не мог, а посему, лежа на спине, лишь беспомощно шевелил лапами, напоминая всем своим видом детский стишок: «Жук упал и встать не может, ждет он – кто ему поможет».
      И конечно, муженёк её Митька – добрая душа – как всегда, не смог пройти мимо чужой беды: весело крикнув «Стоп машина! Человек за бортом!», он принялся оказывать помощь пострадавшему – вытащил на тротуар, поставил на ноги, отряхнул пальто и, похлопав о колено, водрузил ему на голову меховую шапку, найденную Людкой в снегу. Поддерживая с двух сторон и давясь от смеха, принялись его тормошить, причем Митька кричал ему в ухо, как глухому: «Слышь, друг, ты хоть помнишь, где живешь? Куда тебя вести-то?»,  на что мужчина внезапно ответил: сорвав с головы шапку, махнул ею «Туда!», и рванулся вперед по улице, увлекая за собой и кидая из стороны в сторону своих более молодых и гораздо более легких спутников.
      Они шли, прилагая неимоверные усилия, чтобы удержать «бульдога» на ногах и не завалиться самим, при этом Митька всю дорогу бессовестно ржал, а Людка пыхтела и краснела от злости – ей было жарко, хотелось пить, и еще она терпеть не могла пьяных.
      Но прогулка на свежем воздухе, видимо, привела мужчину в чувство: он стал идти ровнее и даже приостанавливаться, оглядываясь по сторонам, будто желая припомнить где это он и куда идёт. Потом вдруг крикнул: «Стоп!» и встал, строптиво выдернув локти из рук провожатых.
      – Ну что, – спросил его Митька, – вспомнил, где живешь?
На что тот предостерегающе поднял указующий перст. Молодые замерли, затаив дыхание и глядя ему в рот в ожидании откровений, и он таки не подвел – покачавшись немного, подумав и помолчав, проникновенно молвил: «Щас спою!», и тут же, не откладывая дела в долгий ящик, затянул на всю улицу:
                А где б найти такую тёщу-у,
                Шо бы купила «Жигули»,
                И шо б никто не догада-а-уси,
                Шо это деньги не мои!
      Припев – и чтоб никто-о-о-о не догадался – грянули хором, точнее вдвоем: мужчины пели, в окрестных дворах просыпались собаки, в домах зажигались окна, а Людка, дергая обоих за рукава, тщетно пыталась их урезонить.
      Тем не менее песня их согрела, а может и мороз ослаб, но стало ощутимо теплее.
      Притомившись, дальше шли молча, так же держась друг за друга и выпуская пар молодым горячим дыханием. Людка, опасаясь ангины, подняла шарфик до самого носа. Порошил легкий снежок, мерцал белыми блестками в свете фонарей. Воздух бодрил и, казалось, звенел, будто хрустальный.
      Любитель народного фольклора окончательно пришел в себя и самом конце улицы уверенно свернул к родному подъезду. Там его передали в заботливые руки супруги, получив при этом поток извинений, горячую благодарность и большой, не менее горячий пирог с черносливом и рублеными грецкими орехами.
      Людка помнила все, как будто это было вчера: и запахи – морозного воздуха, мандарин, хвои их первой елки, и вкус того пирога. Румяный, с традиционной плетеной сеточкой из теста, с тестяными же цветочками – как он был хорош! С чаем, но особенно с холодным молоком. Ели его три дня, так он был велик. Еще тогда собиралась Людка сходить к доброй хозяюшке за рецептом, да так и не собралась. Все как-то времени не было, все думалось – успеется. Это ведь так хорошо, когда в доме пахнет выпечкой, так хорошо…
      Как многого хочется только начинающим жить! И как поздно приходит понимание, что все, чего желаешь, нужно делать сразу, не откладывать на потом, потому что потом может и не быть...