Глава 13

     Оставив Вир-Марши, Детрикан направился по Рю д’Ижипт к дому месье де Мопра. Входная дверь была открыта, и доносился приятный аромат приготовляемого варенья. Он постучал, и тут же появилась Джильда с рукавами, закатанными до локтя и пальцами, испачканными  темно-красным ежевичным соком. 
     Лёгкая тень разочарования скользнула по её лицу, когда она увидела, кто пришёл. Детрикану стало ясно, что она ожидала кого-то другого; также он понял, что его приход не доставил ей особого удовольствия, хотя она взглянула на него с интересом. Она не раз думала о нём с того времени, как шевалье прочёл вслух знаменательное письмо из Франции. Она непроизвольно сравнивала этого беспутного малого с заслуженно дурной репутацией с Филипом д’Авраншем, храбрым, амбициозным, удачливым Филипом. Она была уверена, что Филип ни разу в жизни не напивался; и глядя в лицо Детрикана сейчас, она не сомневалась, что он недавно пил. Тем не менее, одно было очевидно: он был одет лучше, чем обычно, был подтянут, и имел целеустремлённый вид.
- Я возвращаю вам ваш платок; вы перевязали им мне голову, помните? – сказал он, доставая платок из кармана. – Я ухожу, и хочу поблагодарить вас.
- Не войдёте ли вы, месье? – пригласила она.
      Он с готовностью подчинился, в руке он держал платок, но всё ещё не отдавал его ей.
- Где вы хотите присесть? – спросила она, оглядываясь. – Я очень занята, простите, - она подошла к медному тазику на огне, - надо следить за вареньем.
     Он сел на скамью и одобрительно кивнул головой.
- Мне тут нравится, - сказал он. – Всегда любил кухни. Когда мне было пятнадцать, меня прогнали из дома, потому что я слишком любил кухни и ещё конюшни. К тому же я влюбился в кухарку.
     Джильда было нахмурилась и поджала губы, но потом не выдержала и расхохоталась.
- Зачем вы мне это рассказываете? – сказала она. – Извините меня, месье, но почему вы всё время говорите о себе разные глупости? Из-за этого люди думают о вас плохо, а могли бы … думать лучше.
- Пусть не думают обо мне лучше, пока я и вправду не стану лучше, - ответил он. – Единственный способ не стать подлецом – честно признать свои грехи. Так вот, прошлой ночью я был пьян – напился до чёртиков.
     Тень отвращения легла на её лицо.
- Но зачем вы говорите это мне, месье? Разве я напоминаю вам вашу кухарку или, может быть, местную торговку устрицами?
     Она покраснела, её голос звенел от негодования, она смотрела на него прямо и без смущения. Как он смеет так держать её платок!
 - Я скажу, зачем, - медленно ответил он, глядя на платок в руке, затем поднял взгляд на неё и сказал с откровенностью, свойственной его эксцентричной натуре: - затем, что я хочу, чтобы вы попросили меня больше никогда не пить.
     Она непонимающе смотрела на него, но глубоко в душе почувствовала себя польщённой, ибо этот человек был джентльменом по рождению, и это было видно по его манерам и всегда почтительному обхождению с ней.   
- Но зачем вам это надо? – спросила она.
- Потому что я отправляюсь на войну в Вандею и …
- С графом де Турней? – прервала она его.
     Он кивнул.
- И если я буду знать, что дал это обещание … дал его вам, я не нарушу его. Попросите ли вы меня? – говоря это, он не сводил с неё глаз.
- Почему нет? – ответила она мягко; он делал ей комплимент своим выбором, она не могла не чувствовать этого и признавала, что он, в конце концов, не так уж плох.
- Тогда назовите меня по имени и попросите, - сказал он.
- Месье…
- Обойдёмся без месье, - прервал он.
- Ив Савари, иначе Детрикан, обещаете ли вы мне, Джильде Ландресс…
- …де Ландресс, - учтиво вставил он.
- …Джильде Ландресс де Ландресс, что вы больше никогда не будете чрезмерно пить вина, и никогда не сделаете ничего такого, что может…, - она помедлила в смущении.
- …вам не понравиться, - докончил он, понизив голос.
- …мне не понравиться, - повторила она смущённо.
- Клянусь честью, я обещаю, - медленно сказал он.
      Странное чувство охватило её. Она вдруг, не напрямую, оказалась вовлечена в жизнь чужого мужчины. Но ведь она ничего не сделала и, по правде говоря, ей было всё равно. Так они стояли, глядя друг на друга, - она в смущении, он - полный энтузиазма – когда снаружи зазвучали шаги, чей-то голос позвал «Джильда!» и Филип д’Авранш стремительно возник на пороге перед покрасневшей Джильдой и повернувшимся к нему Детриканом.
     При виде Детрикана Филип резко остановился. Они немного знали друг друга, поэтому поклонились. Филип нахмурился, почувствовав, что что-то происходило между этими двумя. Детрикан, со своей стороны, вполне осознал значение этого короткого возгласа «Джильда!», с которым обратился к ней Филип. Он взял свою шапку.
- Здравствуйте и прощайте! Я нынче отбываю во Францию, - сказал он.
     Филип холодно взглянул на него, ему была известна репутация Детрикана, и потому ему не понравилось, что Джильда была наедине с таким человеком.
- Именно теперь Франция предоставит вам все возможности проявить свои таланты, - сухо сказал он. – Здесь вы растрачиваете себя впустую.
     Глаза Детрикана сверкнули, но он сдержанно ответил:
- Сюда меня привели не мои таланты, а мальчишеская глупость, - и не они не позволяют мне прозябать здесь дальше, а лишь решимость отчаяния.
- К чему оставаться здесь? Мир широк, и Франция - всего один из его уголков. Здесь не к чему приложить таланты. Без сомнения, вас ждёт награда от двора, который послал вас и Руллекура разорять Джерси…
- Вам следовало сказать в другом порядке, месье. Руллекура и меня.
     Детрикан вдруг снова обрёл позабытую манеру поведения. Он стал непроницаем для Филипа; он глядел на него с безмятежным спокойствием, в то время как Филип вовсе не обладал таким же прекрасным самоконтролем. Детрикан же беззаботно продолжал:
- Не сомневаюсь, что нашлись бы при дворе те, кто пожелал бы нарядить меня в шелка и бархат, и напоить вином и молоком;  но у меня возникла причуда остаться в этой глуши, видите ли.
- Тогда, полагаю, вы наслаждались вашим Ботани-Бей*, - заметил Филип насмешливо. – Вы сами себе были тюремщиком. Сами отправляли себя в карцер и выдавали поощрения.
     Он двинулся к скамье и сел. Джильда возилась у очага, держа ушки на макушке.
- Верно, я сам был свой худший враг, какой бы режим я себе не устанавливал, - ответил Детрикан, иронически пожав плечами.
- Но джерсийцам были лучшим другом, так что ли? – был презрительный ответ.
     Детрикан был в настроении высказать всю правду этому человеку, который ненавидел его. Ему хотелось дать себе волю. Но Филип не понимал гордости человека, добровольно выставляющего себя на поругание у позорного столба.
     Детрикан вновь обуздал себя.
- Нет, - ответил он, - я был врагом джерсийцам, вредил им и словом, и делом, но здешний народ  такой добрый, что позабыл мои дела, а пример, который я им подавал, не был таким уж единственным в своём роде.
- А вам не приходило в голову, что вы злоупотребляете гостеприимством?
-О! что до этого, каждая страна предоставит чужеземцу всё, что он захочет, при условии, что он заплатит за это. Мне не нужно извиняться. Каждый получает лишь то, за что способен заплатить. В этом мире царит равновесие.
     Самообладание этого человека злило Филипа тем в большей мере, что разговор происходил в присутствии Джильды, и этот голодранец с манерами джентльмена словно бы брал над ним верх.
- Ничего вы тут не платили, пробрались сквозь дыру в заборе. Зря вас не повесили.
- Месье д’Авранш! – с упреком вскрикнула Джильда, поворачиваясь к нему от очага.
     Ответ Детрикана последовал незамедлительно.
- Вы служите своему королю, как я служил своему.  Вам бы следовало знать, что расправа над военнопленными – незаконна и является зверством. Мы были солдатами Франции, и мы были военнопленными, месье.
     Ответ достиг цели. Филип почувствовал, что задета его честь военного. Он встал.
- Вы правы, - неохотно признал он. – Наша неприязнь не направлена против вас лично, она относится ко всей Франции, и скоро мы возьмём реванш, месье.
- Личная неприязнь не будет потеряна в неприязни общей, надеюсь? – холодно поинтересовался Детрикан, его ясные серые глаза прямо встретили взгляд Филипа.
- Я окажу вам эту честь, - высокомерно ответствовал Филип.
     Детрикан отвесил ему поклон.
- Вы всегда найдёте меня в свите принца де Вофонтен, месье, готовым отблагодарить вас за эту честь должным образом, - повернувшись к Джильде, он добавил: - Мадемуазель, не окажите ли вы мне честь снова повидать меня однажды?   
     И небрежно кивнув Филипу, он ушёл.
     Джильда и Филип в молчании глядели ему вслед. Внезапно Джильда спросила себя: «А мой платок? Почему он забрал мой платок? Он снова сунул его себе в карман!»
     Филип нетерпеливо повернулся к ней:
- Что этот авантюрист тебе тут плёл, Джильда? В свите принца де Вофонтен, ну надо же! Для чего он сюда явился?
     Джильда посмотрела на него с удивлением, она едва поняла его вопрос. Он повторил вопрос, и не успев подумать, она всё ему рассказала – всё то немногое, что произошло между ней и Детриканом. Она ничего не утаила, за исключением того, что Детрикан унёс её платок, и она сама не знала, почему скрыла это.
     Филип внутренне вскипел. Он увидел смысл всей ситуации с точки зрения Детрикана, но у него хватило ума не выказать этого. И так каждый утаил что-то от другого – она - из побуждения, которого сама не могла бы объяснить себе,  он – из чувства тайной осторожности. Он сердился – на Детрикана и на Джильду за её простосердечие.
     В любом случае, Детрикан завтра уедет – а сегодня…сегодня всё должно решиться между ним и Джильдой. Решительный по натуре, в делах любви он всегда шёл напрямик – неожиданная встреча с Детриканом лишь укрепила его намерение решить всё одним махом. Месяц назад он признался Джильде в любви, сегодня он пойдёт дальше.  То, чего нельзя взять отчаянным натиском, вообще не стоит усилий. Эта девушка подчинила его себе с первой встречи. Для него она была самой необычной, самой непосредственной, самой забавной из всех, кого он встречал. В ней не было никакого двуличия, притворства, кокетства.
     Он говорил себе, что уверен в себе. Он верил в наитие и в силу невозвратного действия. Вчера пришло важное сообщение от его командира. Именно оно заставило его решиться. Сегодня Джильда узнает всё.
- Пойдём в сад? – спросил он.
- Сейчас…сейчас, - ответила она радостно, ибо хмурое выражение исчезло с его лица, и он снова был оживлён. – Сначала я закончу с этими ягодами.
      И она махнула ему рукой с видом маленького деспота; он послушно устроился на стуле в углу и нетерпеливо принялся играть с куделью на стоящей рядом прялке. Вскоре он принялся напевать песенку, которую джерсийские хозяйки часто пели, пока пряли, а Джильда всё мешала своё ароматное варево. Вдруг она остановилась и топнула ногой.
- Нет, не так! Ты, глупый моряк! – сказала она и запела, продолжая работать:
Пряди, красавица, пряди,
Луна полна, прилив высок,
Фату свою скорей сотки,
Пусть звёзд нам в небе не найти -
Но ты, красавица, пряди!
     Она умолкла. Он был очарован. Он никогда раньше не слышал, как она поёт, и теперь полное красивое звучание её контральто потрясло его, как органная музыка. Он пожирал её взглядом, её песня пленила его.
- Прошу, продолжай, - попросил он, - я не слышал раньше, чтоб эту песню так пели.
     Она была смущена, но и обрадована его похвалой, и запела с ещё большим чувством:
Пряди, красавица, пряди,
Спеши соткать себе фату,
Не то, не то – гляди!
Соткёшь себе ты саван,
И в нём уйдёшь в могильну тьму.
Пряди, красавица, пряди!
- Да, так! – воскликнул он в волнении. – Пой! Ещё два куплета!
Пряди, красавица, пряди,
Тебе поможет домовой,
Свою работу заверши –
Тогда печали с плеч долой!
Пряди, красавица, пряди!
     Когда она пела последние строки, она, казалось, впала в забытьё и её богатый голос, возвышаясь с заключительной строфой, изливался вольно, как песня птицы, опьянённой воздухом весны.
- Джильда! – воскликнул он, вскакивая. – Когда ты поёшь вот так, я словно бы в мире, который не имеет ничего общего с повседневной жизнью, с моим скучным ремеслом – всякими там проверками метеометра или плаванием в тройном строю! Ты – целая вселенная, мистрис Джильда! Можешь ли ты пойти со мной в сад?
- Да, да, ещё минутку, - ответила она. – Ты иди к большой яблоне, и я следом за тобой.
     Яблоня была в самом дальнем уголке сада. Рядом был летний домик, в котором Джильда и её мать любили сидеть и читать – Джильда – на трёхногом стуле, её мать – на низком, широком сиденье, покрытом листьями папоротника. Это место Джильда всегда украшала цветами. Виноград оплёл простое решётчатое окошко, проник внутрь и придал помещению вид ещё большей замкнутости и уединённости. Из-за ограды сюда доносился плеск и бормотание бегущего потока.
     Филип опустился на скамейку под яблоней. Какой контраст, думал он, с раскалёнными камнями Мальты, c грязью и неразберихой Константинополя, навек замёрзшими скалами Шпицбергена, удушливой атмосферой тропических лесов Индии! Он словно очутился в Аркадии! Здесь царил мир, царила безмятежность. Его жизнь была и будет полна перемен, нередко – опасных передряг; здесь его ждёт нечто совершенно иное. Как у большинства мужчин, его жизнь будет иметь две стороны, две непересекающиеся области – жизнь во внешнем мире и жизнь в семейном домашнем кругу. Он будет сражаться за славу. Он будет прибегать – не к двуличию, нет! – но к дипломатии, будет играть в извечную игру; но его другая, скрытая от окружающего мира, жизнь будет простой, искренней – подлинной! И так его жизнь будет полна, и он достигнет всего, о чём можно мечтать!
     Он услышал шаги Джильды, встал и отодвинул ветви яблони, чтобы она могла пройти. Она была вся в белом, только у выреза платья был приколот яркий цветок шиповника, да на ногах были красные башмачки с красивыми пряжками, которые ей когда-то подарил шевалье. Но её лицо не было бледным – оно таило в себе мягкие тёплые краски персиковых цветов, рыжевато-каштановые волосы венчали её голову как корона.
     Глаза Филипа засветились. Он протянул ей навстречу руки.
- Джильда! Любимая! – сказал он.
     Она игриво рассмеялась и обхватила его руками.
- Боже! какой ты прямолинейный! – сказала она, усаживаясь рядом с ним. – Ты не должен меня так называть!
- Я всегда буду так тебя называть, потому что это – правда. И мысленно я всегда так называю тебя, а ты же хочешь узнать, что я думаю? – ответил он.
- Да, я хочу знать, о чём ты думаешь, - произнесла она, глядя на него очень внимательно. – Хочу знать каждую твою мысль… Ты не против, если я скажу тебе прямо? Мне кажется, в тебе есть что-то такое, чего я никогда не узнаю. А разве настоящая дружба не подразумевает полную открытость? Ты такой простой и честный, но в тебе есть что-то, что всегда ускользает от меня, когда я хочу приблизиться и понять, что это. Наверно, это потому, что мы – два разных существа, и нам не дано постичь друг друга до конца. Шевалье в таких случаях говорит про «отдельную личность», наверно со временем я смогу понять, что это такое – отдельная личность. Ещё он говорит - одинокими мы приходим в этот мир и одинокими уходим из него. Иногда это ужасает меня – эта мысль о нашем вечном одиночестве. Мы - словно Бириби в этом саду: вот он весело носится туда-сюда, но всегда останавливается перед оградой, которая слишком высока для него. Так и мы, не можем заглянуть за край. А мне так хочется узнать, что же там такое, за оградой.
     Она говорила, словно обращаясь сама к себе, казалось, она забыла о Филипе или не сомневалась, что и у него такие же мысли. Филип слушал её и удивлялся. В её возрасте он не забивал себе голову подобными абстрактными идеями. Он не мог понять, откуда это в ней. К тому же, он не мог понять нить её рассуждений, как ни пытался. У неё был такой склад ума, который стремится сам дойти до всего и не приемлет готовые стереотипы, общепринятые представления. Она говорила то, что думает, никогда не повторяла ни за кем. Она никому не подражала, но и эксцентричной она тоже не была. Она была сама собой: отдельной от всех, простодушной, вопрошающей.
- Это так ранит, - продолжала она, - когда ты пытаешься понять и не можешь. Voilа**! Что я разболталась, словно маленькая!
     Она засмеялась немного жалобно. В её характере таился некий надрыв, потому что она слишком рано осиротела, слишком рано приняла на себя груз ответственности.
     Он чувствовал, что должен что-то сказать, и произнёс сочувствующим тоном:
- Ну конечно, Джильда! Но со временем это пройдёт, ты успокоишься, и будешь жить, как живут все, не мучая себя вопросами - вот и всё!
- Ты так и сделал? – спросила она задумчиво.
- Не совсем, - ответил он, понижая голос. – Сегодня я пытался заглянуть за ограду, но пока ничего не увидел.
- Ты пытался…? – начала она, но остановилась, смущённая его настойчивым взглядом. – Почему ты так смотришь на меня? – спросила она неуверенно.
- Джильда, - серьёзно сказал он, склоняясь к ней, – месяц назад я спросил тебя, выслушаешь ли ты меня, когда я скажу тебе о моей любви, и ты пообещала. С тех пор, я спрашивал тебя иногда о том же, и ты подтверждала своё обещание. Джильда, я хочу говорить тебе о своей любви всю жизнь – до самой смерти.
- Так ты – ах! ты и вправду желаешь этого? – спросила она просто.
- Это величайшее желание моей жизни, и так будет всегда, - сказал он, беря её руки, которые она не отнимала.
- Мне нравится слушать, как ты это говоришь, - продолжала она так же просто. – В этом же нет ничего дурного? Я же могу слушать тебя? И всё-таки мне кажется, будто я делаю что-то…нехорошее. Порой мне так кажется.
- Одна вещь сделает всё правильным и хорошим, - страстно воскликнул он. – Всего одна вещь! Я люблю тебя, Джильда, я преданно люблю тебя. Скажешь ли ты, что тоже любишь меня?  Не бойся сказать это, дорогая, потому что тогда всё станет правильно и хорошо.
- Я не знаю, - сказала она, опуская взгляд. – Когда тебя нет рядом, то я хочу увидеть тебя снова. В то же время я хочу быть одна, чтобы вспоминать все твои слова. Когда я слышу твой голос, я хочу закрыть глаза и просто слушать. Когда я отвечаю тебе, мне кажется, я делаю это так неуклюже, и чувствую, как я ничтожна по сравнению с тобой. Если это любовь… Филип, ты думаешь, что это – любовь?
     Они оба теперь стояли. Яблоко, что висело на ветке рядом с Джильдой, не могло быть свежее, чем она. Филин привлёк её к себе, она подняла на него глаза.
- Это любовь, Филип? – повторила она. – Скажи мне, потому что я не знаю; всё пришло так скоро! Ты умнее меня; ты меня не обманешь; ты всё понимаешь, а я – нет. Филип, не позволяй мне сделать ошибку!
- Как Бог свят, я верю, что ты любишь меня, Джильда, хоть я и не заслуживаю этого, - ответил он нежно.
- Так это правильно, что ты любишь меня – что мы любим друг друга, Филип?
- Это правильно, моя Джильда, потому что мы поженимся. Ты выйдешь за меня?
Его рука крепче стиснула её талию, как будто он опасался, что она убежит. Она и правда сделала лёгкое движение прочь от него, но он крепко держал её.
- Выйти … выйти за тебя, Филип! – воскликнула она, дрожа.
- Да, выйти за меня, Джильда. Это будет правильно. Это свяжет нас навек. Разве ты не думала об этом?
- Ох, нет! никогда! – отвечала она, и это было правдой, она просто ещё не успела задуматься об этом, всё случилось так внезапно. – Разве я должна? Я не могу…не могу. Не так скоро, Филип, должно пройти время, много времени. Годы!
- Джильда, - настойчиво повторил он, - но я хочу, чтобы ты вышла за меня завтра.
     Она была потрясена, она не могла выговорить ни слова. Наконец, она воскликнула:
- Завтра! Завтра, Филип! Ты же это не всерьёз? Я не могу. Как это возможно – завтра?
- Джильда, дорогая моя, - он стиснул её руки, - ты должна. Послезавтра мой корабль уйдёт в Портсмут на два месяца. И я не уплыву отсюда, иначе как твоим мужем.
- Ох, нет! Не могу! Невозможно, Филип! Это неправильно – это безумие! И мой дедушка…
- Твоему дедушке ничего не надо знать, моя дорогая.
- Как ты можешь так говорить, Филип! Это…это дурно!
- Дорогая, ему не нужно знать, незачем. Я не хочу, чтобы кто-то знал, пока я не вернусь из Портсмута. Тогда у меня будет свой собственный корабль – я буду командиром «Араминты». Адмиралтейство подтвердило, так что это верно. Но им не надо знать о моей женитьбе до тех пор, пока я не вступлю в командование своим кораблём. Адмиралтейство против того, чтоб лейтенанты женились.
- Тогда и не женись, Филип! Сам видишь, что нельзя!
     Она умоляла его, как птица бьётся о прутья своей клетки.
- Но я должен жениться на тебе, Джильда. Жизнь моряка переменчива, и то, чего я хочу, я хочу сейчас. Когда вернусь из Портсмута, все всё узнают, но если ты любишь меня – а я верю, что это так – мы должны пожениться завтра. Пока я не вернусь, об этом будут знать только священник, мистер Доу из церкви Святого Михаила – я договорился с ним, и моего собрата-офицера, Шорхэма. Ты должна, Джильда, должна! Если что-то надо сделать, лучше делать это сразу, не откладывая. И я хочу этого так, как ещё ничего не хотел в жизни!
     Она растерянно смотрела на него. В глубине души она знала, что права, что то, что он предлагает – неправильно, но боялась, что её разум проиграет сердцу.
- Это сделает тебя счастливее, Филип? – спросила она с печальной лаской в голосе, уже готовая сдаться, без восторженной веры и обречённо. 
- Да, клянусь честью! Я стану ужасно счастливым!
- Ты опасаешься, что иначе потеряешь меня? – спросила она с нежным упрёком.
- Да, да, вот именно! Джильда, дорогая! – воскликнул он.
- Похоже, что женщины сильно отличаются от мужчин, - сказала она. – Я могла бы ждать тебя бесконечно долго, не сомневаясь в тебе, без опасений. Но мужчины – другие, теперь я это понимаю, да, понимаю, Филип.
- Мы более решительные. Мы, моряки, знаем, что не должны терять время, и что у нас нет ничего, кроме того, что есть сейчас. Мы не знаем, что ждёт завтра. Судьба любит смеяться над людьми. Одной рукой она тебе даёт, другой – отбирает.
- Филип, - прошептала она, кладя руки ему на плечи и склоняя к нему голову, - я должна быть честна с тобой до конца, иначе нельзя. Я не чувствую того же, что и ты. Я просто не могу почувствовать этого. Я бы хотела, чтобы все знали. Неправильно, что они не будут знать.
    Она помедлила, слегка нахмурилась, затем снова продолжала с прояснившимся лицом:
- Филип, раз это должно быть так, тогда обещай мне, что оставишь меня, как только мы поженимся, и не будешь пытаться увидеть меня до возвращения из Портсмута. Тогда я буду спокойнее, потому что обман не будет так велик, и мне будет легче потом признаться бедному дедушке. Обещаешь, Филип, дорогой? Мне…мне так тяжело! Можешь ли ты понять меня?
     Понять её! О, этот вечный безнадёжный призыв женской души!
     Он прижал её к себе.
- Да, Джильда, любимая. Я понимаю, и я обещаю. Обещаю, правда.
      Её руки обвились вокруг его шеи, голова склонилась на его грудь. Он приподнял её лицо, глаза её были закрыты, ресницы были мокрые от слёз. Он нежно поцеловал её глаза.


Примечания переводчика:

* Ботани-Бей [англ. Botany Bay] – букв. Ботанический Залив; был открыт 29 апреля 1770 года капитаном Джеймсом Куком. Первые европейские поселенцы, заключенные из тюрем, прибыли в Ботани-Бей в 1788 году. В тексте романа Паркера употребляется метафорически.
** Voilа!  [франц.] – Ну вот!