Саратовский Сигал

Весной девяносто третьего года капитана Чередник получил должность старшего оперуполномоченного по обслуживанию линии угона и краж автотранспорта. Работы, конечно, добавилось, так как автомашины угоняли каждый день по несколько единиц. Угоны из гаражей были, но это единичные случаи и что хорошо, воры оставляли дактилоскопические следы: отпечатки пальцев и ладоней, следы обуви, а то и личные предметы. Так раскрывать было легче. Другое дело кражи и угоны с улицы: ни следов, ни предметов, ни свидетелей и ни самой машины. Усугублялось положение с раскрытием и тем фактором, что воры не были местными жителями и систематизировать работу по профилактике преступлений не представлялось возможным. Единственно, что было возможно это организация постоянного дежурства в вероятных местах угонов. Все-таки угонщики — это специфические люди и вычислить их среди обычных граждан можно. К тому же угоны все проходили в определенное время, примерно с десяти часов до тринадцати тридцати, так, что при правильно продуманном рабочем дне можно успеть сделать все запланированные дела.

СИГАЛ ОН И В САРАТОВЕ СИГАЛ

Задержание угонщика, оказывается, не всегда приводило к желаемому результату. Несомненно, дежурство в «рыбных местах» было то, что надо, и каждый день Григорий притаскивал в отдел по два-три вора-угонщика. Он записывал их данные, фотографировал, «обкатывал» их пальцы (снимал дактилокарту) и… отпускал. А что им предъявлять? Кражи, как таковой еще не было. Григорий брал их в момент, когда они только проникали в машину, и еще не успевали угнать. Оставалось только создавать такие условия для воров, чтобы у них больше не появлялось желания воровать в этом районе.
 
Все в отделе от начальства до простых оперов и участковых твердили одно: «НАДО БИТЬ», иначе не запугать, мол время такое. Но Григорий бить задержанных в кабинете не мог, не умел и не хотел – понятие об офицерской чести, полученное еще в училище, не позволяло. Ему твердили, что по-другому нельзя, но он сопротивлялся и придумал.  Сам процесс задержания он проводил очень страшно для воров – обязательно с оружием у головы, а то и со стволом во рту угонщика, с угрожающими криками и обязательной «мордой в асфальт», чтобы аж кровь из носа брызнула. Цель такого задержания была напугать так, чтобы у задержанного даже мысли не появлялось попадаться в следующий раз в его руки.

Для того, чтобы его лучше запомнили, он подогнал свой внешний вид под придуманный образ. Он проколол себе ухо и вставил пусету с красным камешком, а волосы собирал сзади в хвостик.  Вскоре у него появилась кличка Сигал, за внешнее сходство со звездой и приемы айкидо, которые он с удовольствием применял при задержании. И действительно, количество краж на его зоне здорово сократилось и даже среди угонщиков пошел слушок о жестком и беспощадном опере по кличке Сигал. После ранения, когда пуля рикошетом от стены попала ему в ногу, с легкой руки его друга, следователя Левы Хашукаева, к кличке Сигал ребята в отделе стали добавлять «С раной». Звучало как «Сигал Сраный». Григорий не обижался, ему даже нравилось, и он смеялся над игрой слов вместе со всеми.
Сначала он прятал свою пусету и приходя в отдел снимал ее и распускал хвостик. Но когда однажды на совещании начальник отдела подполковник Авдеенко, расхваливая и ставя в пример работу старшего опера Чередника, сказал при всех: "Твою сережку с хвостом уже весь Саратов знает, Сигал С РАНОЙ", весь отдел захохотал, а Григорий перестал прятать свои "крутые штучки".

БЛАГОДАРНОСТЬ ПО-КАВКАЗСКИ

Кроме веселой и живой работы по задержанию бандитов, никто не освобождал опера от рутины бумажной возни. Особенно доставали гаишники. Всех задержанных с нарушениями или подозрениями, непонятными для инспекторов ГАИ, они тащили к Григорию, чтобы он разбирался. А он либо разбирался сам, либо отправлял машину на экспертизу в экспертное бюро УВД. Все эти действия сопровождались кучей бумаг – бланки, справки, направления, рапорта, объяснительные и отказные. И все это писалось вручную, и на все уходило уйма времени и сил.

Однажды в кабинет гаишники приволокли молодого парня чеченца. До Первой Чеченской еще оставалось два года. В его паспорте транспортного средства и свидетельстве о регистрации ТС, в номере агрегатов не совпадала одна цифра. Было и без проверки ясно, что это чисто техническая ошибка, которую допустили при оформлении свидетельства. Но кавказец аж плакал, так как из-за этой ошибки его останавливали и разбирались в каждом отделе каждого города или района. Чеченец просил дать ему какую-нибудь справку, чтобы его не останавливали. Понимая, что такой справки не существует, Григорий от руки написал, что он проверил машину парня и, что в розыске она не числится. Для солидности, он поставил печать дежурной части «для справок».

Опер отпустил чеченца и пошел к себе в кабинет, а через пять минут в кабинет зашел тот же чеченец и благодаря, положил на стол купюру в пять тысяч рублей. Опер не успел даже отреагировать, как сын гор убежал. Григорий сидел, опешив и боялся посмотреть на купюру. С ним такое произошло впервые, и он был уверен, что сейчас в двери войдут люди в штатском и начнут заламывать ему руки. Пять тысяч это были большие деньги, его зарплата была всего четыреста семьдесят рублей и на столе лежали десять его зарплат.

Когда через пятнадцать минут никто не пришел его арестовать, а его приятель следователь Лева успокоил друга:

– Ты не понимаешь, я сам кабардинец и скажу, что на Кавказе так принято, они по-другому не умеют.

Он осторожно, чтобы не оставлять отпечатки пальцев, взял через целлофановый пакет купюру, и сунул Григорию в нагрудный карман.

Григорий, словно лом проглотил, вытянувшись в струнку, пошел к начальнику розыска. Майор Макаров криво улыбнулся, когда услышал историю купюры и сказал:

– Ну, считай, что это я тебе премию выдал.

Он взял в руки купюру пошуршал ею, посмотрел на просвет, а затем протянул парню:

– Все, можешь брать. Там теперь мои следы.

Эта купюра лежала в сейфе Григория, почти полгода, пока он наконец привык к ней и перестал бояться. А раз так, то однажды взял ее, пошел на рынок на улице Сакко и Ванцетти и купил себе новые бордового цвета штаны-слаксы, итальянскую натурального шелка рубашку в тон штанам, бордовые туфли, кожаную куртку того же темного бордо, и за триста пятьдесят рублей купил жене французские духи «Мэджия норе». Духи, правда, были сделаны в Польше, но от этого не менее дорогие. И только теперь с облегчением почувствовал, что совесть его молчит.
Больше взяток ему никто никогда не давал.