Багровый закат

               
                фрагмент повести "Багровый закат"
                автор Елена Янович (Новороссийск)


               
Бывают крылья у художников,
Портных и железнодорожников,
Но лишь художники открыли,
Как прорастают эти крылья.

            Геннадий Шпаликов
               
               


      Осень на юге России не наступает так быстро и слякотно, не начинается с ранних холодов, как в центральных, а тем более северных районах. Так получилось и в этом, ничем не примечательном 1999 году.
      Золотой октябрь, одарив буйством красок в последние тёплые деньки, становился всё прохладнее и строже, сбрасывая листья, как наряд после карнавала – эту, ставшую теперь ненужной, кричащую роскошь. Воздух, утратив негу, бодрил, был по-осеннему свеж и приятен, но ближе к вечеру в нем уже чувствовались отдалённые зимние нотки. Вкус этого воздуха, впитавший ароматы влажной земли, листьев и пока ещё не долетевших к ним снежинок, лёгкой дымкой обволакивал улочки и дворы, подступал к домам, проникая в двери и окна. Просочился он и в небольшую длинную комнату с грубо белёными стенами – через узкую щель приоткрытой трухлявой форточки.
      У окна, устремив спокойный взгляд в угасающее небо, стоял Иван Сергеевич Верестов – человек разумный, тридцати трёх лет от роду, мужского пола и скромной, непримечательной внешности: среднего роста, худощав, бледен, русоволос и сероглаз, с нервными тонкими чертами лица. Ему, достигшему «возраста Христа», вполне можно было дать пятьдесят три благодаря ранней седине, глубоким продольным морщинам на усталом лице, а главное – глазам, много повидавшим глазам много пожившего человека. Одет он был в просторные штаны цвета хаки с множеством накладных карманов и мышиного цвета футболку. Поверх футболки тёплая байковая, не по размеру свободная – с чужого плеча – распахнутая рубашка в красно-чёрную клетку с закатанными рукавами.
      Постояв немного, присел он на низкий обшарпанный табурет, ссутулил спину и, поставив локти на колени, принялся безучастно разминать и рассматривать сухие шершавые руки с въевшимися пятнами краски и тёмными по краю, неровно подстриженными ногтями. За стенами хлопотали чужие жизни – бормотал телевизор, позвякивала посуда, визгливый женский голос звал кого-то в окно. Мысли его витали где-то далеко, но снова неотступно возвращались обратно, так же, как и он сам – пропавший в никуда и вернувшийся из ниоткуда.
      И всё-то он рвался куда-то, всё хотел сбежать, а в итоге очутился там же, где родился – на окраине приморского городка, в живописном поселении «Нахаловка», прозванным так за нахально захваченные участки под самострой. До революции это была рабочая слободка при железнодорожных мастерских, а теперь заросший сиренью и белой акацией жилой район вблизи вокзала и паровозного депо, окольцованный ветками железной дороги. От старины здесь сохранились лишь выложенные из камня, поросшие бархатным мхом подпорные стены, длинный одноэтажный дом барачного типа, саманные белёные известью хатки да названия застроенных местечек: «Нахаловка», «Крепость», «Кацап-городок».
      Он всегда, сколько себя помнил, знал, что рождён не для такой жизни. Вполне возможно, что аист, одурев от персидской сирени в тёплую майскую ночь, сбился с курса и влетел не в то окно. Ещё в младенчестве Ваня, только встав на ножки, нетвёрдыми шагами обходил комнату, чутко ощупывая предметы, стены, мебель – исследуя, но не чувствуя к ним особого интереса – как будто пытался что-то найти. Дверь – вот то единственное, что впервые вызвало в нём радость узнавания. Он сразу понял – там, за ней ждёт его то, ради чего он пришёл в этот мир. Он мог стоять под ней часами, гладя ладошками неровную от многолетних наслоений краски поверхность. Устав, садился на пол, и частенько тут же и засыпал, рискуя быть придавленным. Дверь была тускло-коричневого цвета, со светлыми потёртостями, как и доски пола. Но если их намочить, и дверь, и пол обретали глубокий шоколадный цвет. Когда мать затевала уборку, комната глядела празднично. Вымытые окна сияли, пол блестел, как лакированный. Ванечка сидел на кровати, поджав ноги, и следил за пятном солнечного света – когда мать расстилала полосатые домотканые коврики, в лучах солнца плясали мириады пылинок. Но, просохнув, всё принимало прежний будничный вид. От Ванечки стали прятать воду – он всё время обливал пол, потом, отшлёпанный, хныкал в углу. Все говорили – какой балованный, непослушный мальчик. И никто не догадывался, что он просто хотел вернуть праздник, а объяснить этого не мог.
      Впервые он познал бремя славы, отведав отцовского ремня – когда разукрасил стену «карминовой» губной помадой. Мать купила её втридорога у московских проводников и очень берегла, красила губы только по великим праздникам – на 8 Марта, Первое мая и ещё пару раз, когда, благоухая «Шипром» и «Ландышем серебристым», они с отцом ходили смотреть кино в заводской клуб.
      Рисовать ею было приятно – скользила она мягко, оставляя жирный красный след на шершавой, побеленной извёсткой стене. Жаль, быстро закончилась. Но и этого хватило, чтобы в комнате сразу стало веселей, нарядней.
      Соседи приходили посмотреть на стену, посмеивались и утешали мать – подумаешь, стенку измазал; ничего страшного, дай ему тряпку, пусть оттирает!
Потом пришёл отец… В общем, мальчик рано понял, что его путь к мечте будет нелёгок и тернист.

                ***
      Школа поначалу увлекла Ванечку новыми красками и впечатлениями, но очень скоро наскучила. Гуманитарные дисциплины давались так легко, что ему не приходилось корпеть над учебниками. Не поднимая головы от разрисованной на последних листах тетради, – что было строго-настрого запрещено! – он внимательно слушал новую тему, запоминал и потом пересказывал учителю слово в слово, добавляя чуток и от себя. Из точных наук единственное, чем он мог порадовать отца, это пятёрки по геометрии и черчению. В школьных делах не активничал, стараясь оставаться незамеченным. Дисциплину нарушал лишь частыми опозданиями, но стенгазеты и актовый зал к праздникам оформлял регулярно, чем снискал расположение педколлектива. Он быстро  понял, для чего нужен хороший аттестат, и посему, насколько возможно, старался быть паинькой. Но спроси сейчас – чем запомнились ему школьные годы, он не смог бы ответить. Десять лет учёбы провалились в памяти, как в Чёрную дыру.
      Ближе к выпускному созрело решение уехать вместе с другом – поступать в Ленинградское художественное училище. Друг, хоть звёзд с неба не хватал, вполне сносно закончил художественную школу, к тому же в Ленинграде можно было погостить у школьной подруги его матери. У Вани и знакомых в других городах не было, и в художку в своё время не пустил отец, считая, что профессия у мужчины должна быть серьёзной: составитель поездов, например, или – ещё лучше – машинист тепловоза.
      Вообще, по мнению отца, жизненный путь отпрыска был предопределён: в ПТУ либо учеником слесаря на Вагоноремонтный завод. Ваня с раннего детства часто бывал у отца на заводе, ходил по цехам, излазил всю территорию вдоль и поперёк. Иногда харчевался в заводской столовой – компот и пирожки там были просто восхитительны, хотя и дома всё это было. А летом тут же, рядом со столовой, обносил шелковицу. Завод, этот огромный живой организм, мерно дышащий и трубно гудящий по утрам и вечерам, возвещая начало и конец рабочей смены, был частью – и, может быть, лучшей частью – его жизни.
      Но глохнуть от металлического грохота и лязга, дышать гарью и едкими парами, самому насквозь пропитаться железом, ходить в грубой робе и тяжёлых ботинках, и так всю жизнь, изо дня в день – нет, не таким он видел своё будущее. Его удивляла улыбчивость и добродушие трудяг – даже в работе они находили время для шутки, в обед играли в футбол или домино, праздники отмечали вместе – весело, с огоньком. Непостижимо, но похоже, им нравилась такая жизнь! Иначе как объяснить, что где бы они ни находились – за ужином после работы, за кружкой пива или чего покрепче в выходной, на празднике, на природе, в гостях – любой их разговор неизбежно сводился к вагонам.
      Видимо, такой труд – это тоже творчество, только иного рода. А все эти рабочие – усталые, чумазые, с чёрными масляными руками и в пропотевших спецовках – все они тоже художники, и тоже несут в этот мир красоту – каждый на свой манер.
      Маленький упрямец осознал это, когда отец впервые привёл его на «выпуск» – место, где стояли вереницы отремонтированных вагонов в ожидании отправки. Прежде, в цехах, они были ободранными, обглоданными железными монстрами рыжего цвета, с лишайными пятнами шпаклёвки. А теперь они блестели на солнце гладкими темно-зелёными боками, пахли свежей краской, сияли новыми чистыми окнами. И внутри тоже всё было новое: тёмно-серый пол, светлые крапчатые «под мрамор» столики, откидные диваны – всё ждало первых пассажиров. Эти люди будут традиционно пить чай из гранёных стаканов с подстаканниками, разгадывать кроссворды, смотреть в окна на пробегающие поля и полустанки. Вечер проведут в беседах с попутчиками или же, укрывшись одеялом, немного почитают на сон грядущий. Поезд, как летящий в ночи огнедышащий дракон, будет с ревом поглощать пространство и время, а его пассажиры, покачиваясь, сладко уснут под мерный стук колес, даже не подозревая, насколько они счастливы.
      Мальчик любил подолгу бывать на выпуске, мечтательно глядя вдаль. Так хорошо было стоять там под солнышком, на каменистом пригорке, поросшем шелковой мягкой травой. К сожалению, отец слишком поздно понял, что вагоны интересовали его сына лишь как один из возможных способов покинуть родные места.

                ***
      Выпускные экзамены прошли на удивление легко, и Ваня на радостях чинно исполнил всё, что к ним прилагалось: протомился на торжественной линейке, шутливо  утер скупую слезу под трели последнего звонка, не без удовольствия потолкался на Выпускном балу. Всю праздничную ночь он периодически ощупывал в кармане пиджака Аттестат зрелости. Этот документ был билетом в его светлое будущее, и от этой мысли в нём весёлыми пузырьками вскипала радость. Утром по традиции встречали рассвет у моря, на набережной. Наблюдая, как светлеет край неба, а с ним и вершины гор, как появляется из-за них ослепительная полоска солнца, Иван растроганно подумал, что, пожалуй, ради одного такого рассвета стоило ходить в школу. Солнце уже поднялось наполовину, заливая светом склоны гор и бухту, мерцающую в его лучах серебряной чешуёй. Одноклассники притихли, созерцая рождение нового дня, и Ваня вдруг ощутил сладкую грусть предстоящей разлуки. Он всегда был такой отрешённый, обособленный, не вникал ни во что и не сближался ни с кем, и вот на тебе – стоит, растерянно улыбаясь, и поглядывает на всех влажными глазами. И когда он успел к ним так привязаться? Теперь их пути разойдутся, и как знать – доведётся ли свидеться вновь. Наверняка они будут и дальше дружить, переписываться, ходить на вечера встреч с выпускниками, и всё это без него. А о нём никто не вспомнит, и поделом – он, ищущий одиночества, получит его сполна. В этот момент он почти жалел, что за все годы так и не сумел стать для них своим.
      Единственным, с кем его свела общность интересов, был Борька из параллельного класса – отличник, выпускник художественной школы, сын амбициозной и весьма энергичной матери. Та горячо одобряла их дружбу. В разгар летних отпусков она не могла оставить свою ответственную работу, и потому была очень рада, что Боречка поедет поступать не один. Анкеты, заявления и копии документов были отправлены заранее заказным письмом, и теперь им оставалось только ждать.
      Отец, дав сыну погулять недельку, заявил, что хватит дурака валять: или иди учиться, или на завод, что тоже неплохо –  за полгода получишь профессию, а в мае, как восемнадцать исполнится, можно и в армию. «Ничего, придёт время – послужишь Родине, ибо в нашей семье от службы никто не отлынивал», – так говорил отец. Сын его выслушал и со всей серьёзностью заявил, что будет учится; правда, не сказал где.
      А когда пришло время, он, еще накануне стянув паспорт и опустошив родительские карманы, ночными дворами умчался к вокзалу – в новую, счастливую жизнь.

                ***
      Ленинград с первых шагов ошеломил монументальной красотой Московского вокзала, его суетным и шумным многолюдьем. Ещё больший восторг, захватывающий дух как на карусели, испытали они, когда впервые в жизни протиснулись в переполненный трамвай и понеслись в неизведанное с нарастающим гулом, звоном и дребезжанием.
      Первым делом нанесли визит с передачей даров мамыбориной знакомой, дабы обеспечить ночлег на время экзаменов. Та привезла их на окраину, в коммунальную квартиру, где и устроила в крохотной комнатушке своей не так давно опочившей бабушки, о чём напоминало завешенное тюлем овальное зеркало и подвязанный чёрной лентой, тоже овальный, портрет юной дамы дореволюционного периода – бледно-матовая кожа, маленький детский рот, светлые брови; покатый чистый лоб обрамляют разделённые пробором мягкие волны поднятых назад русых волос. Кроткие прозрачные глаза, тем не менее, глядят пытливо и строго, глухое тёмное платье присобрано на груди в мелкую складку, скромный кружевной воротник сколот тонкой филигранной брошью.
      Комнатка с её старинной тяжёлой мебелью, книгами, ажурными салфетками, с лёгкими пудрово-пыльными ароматами истлевших цветов была так тиха, так чарующе романтична, что Ванечка с грустью подумал, что был бы счастлив остаться в ней на всю свою жизнь. А пока он просто молча стоял – запоминая, впитывая, стараясь сохранить в тайниках памяти эти новые волнующие впечатления. Даже Борька почтительно притих и, поглядевшись в блестящий металлический шар на спинке кровати, зачем-то подышал на него и протёр рукавом.
      Переволновавшись, уснули далеко за полночь, но, рано вскочив без будильника, добрались до центра ни свет-ни заря. Поплутав немного у Смольного, вышли бегом к нужному адресу и остановились у входа в каменный трёхэтажный особняк. Обоих поразила мысль, что ближайшие несколько лет для них может стать родным это старинное архитектурное чудо в стиле эклектики, величественное и светлое. Тем временем другие ребята и взрослые совсем буднично входили в этот дворец, деловито и безо всякого трепета. Друзья несколько ободрились, и Ваня, решительно открыв дверь, с сильно бьющимся сердцем первым переступил порог этого Храма искусств…
      Здесь ему нравилось всё – и преподаватели, и просторный, залитый светом класс с высоким потолком и большими окнами. Запах бумаги, красок и книг, рисунки на стенах, гипсовый античный бюст на задрапированном тканью столе – всё приводило его в какой-то неописуемый восторг. Он не помнил, бывало ли ему когда-нибудь так хорошо. Ребята, что трудились за соседними мольбертами, тоже были очень славными, и он – не думая о том, что они по сути соперники – искренне надеялся с ними подружиться. В том, что он поступит, даже не сомневался. Недавнее волнение улетучилось, и сейчас он испытывал небывалый подъём. Это экзаменационное задание – карандашный рисунок – было нетрудным, и он, почти не задумываясь, быстро набрасывал кудрявую голову Аполлона.
      После экзамена они шумной ордой пробежались по улицам и чуть не разнесли попавшуюся на пути пышечную. Потом, сидя на парапете, ели обсыпанные сахарной пудрой тёплые пышки, которые Ваня всегда считал пончиками. А ощутив блаженную сытость, долго молча смотрели на реку, и не было больше ничего в этом мире, только ласковые всплески волн и счастливая, приятная усталость от хорошо проделанной работы.
      Потом Ваня с другом пошли побродить. Позже, уже улёгшись «валетом» на древней, провисшей гамаком «панцирной» кровати, они долго не могли уснуть –  вспоминали все этапы экзаменов и горячо надеялись, что будут учиться в одной группе, ведь поступить их шансы были приблизительно равны – он с талантом, друг с дипломом.
      А потом наступил решающий день, когда они с утра толкались, пробиваясь в толпе к заветным спискам, искали в столбцах свои фамилии…
Ну что ж, вероятно в итоге диплом перевесил. А Ване сказали, что для поступления одной искры божьей маловато. Что это дело обычное, ничего страшного – надо готовиться, заниматься, а потом можно попробовать ещё раз. У него есть все шансы поступить в следующем году. Нужно только хорошо потрудиться, походить на подготовительные курсы или же нанять репетиторов. А лучше и то, и другое.
      Борьку унесло с ликующей толпой поступивших куда-то вверх по лестнице, а Иван, не помня себя, очутился снаружи.
      С какими чувствами входил он сюда ещё недавно! А теперь двери Храма закрылись за его спиной, и он, толкаемый входящими, бессмысленно простоял там какое-то время.
      Потом долго брёл куда-то в потоках машин и людей, проспектами и проходными дворами; попадал в тупики, приседал отдохнуть, выходил обратно и снова брёл не зная куда, пытаясь осмыслить, а скорее – прочувствовать всей кожей, всем своим тоскующим нутром тот факт, что он оказался совсем один в чужом городе, почти без денег, без еды, без крыши над головой, и, как выяснилось, без друзей.
      О том, чтобы вернуться домой, не могло быть и речи. В отчаянных поисках хоть какого-нибудь места в этой жизни он с горечью уяснил, что это там, у себя в глубинке, он, может быть, и художник, а в Ленинграде таких как он с кашей едят; и что ленинградский дворник – это особая, недосягаемая каста, такую честь ещё надо заслужить. Эту истину ему растолковал подсевший в каком-то дворе случайный знакомый, из числа тех самых именитых дворников. Старик оказался добрейшей души человеком: расспросил о Ванином житье-бытье, посочувствовал. Сам, в свою очередь, посетовал на возраст и боли в спине, а затем предложил Ване ночлег и пропитание в обмен на посильную помощь, на что тот с радостью согласился. Это был шанс удержаться на плаву хотя бы первое время, а там видно будет.
      Ночлегом оказался деревянный топчан в дворницкой – с тощим, плоским как блин  матрацем и синим казённым одеялом. Тут же хранились мётла, лопаты и прочий инвентарь. На дощатом, покрытом жёлтыми газетами столе гостеприимно теснились банка с кипятильником, жестянка с сахаром, пара кружек и пакет с самым дешевым весовым чаем, который хоть и бодрил, но имел вкус и запах распаренного веника. На обед хозяин угодий приносил в термоске жиденький суп. Жена дворника работала на хлебозаводе, так что ломаного печенья и горбатых булок хватало с лихвой. За все эти блага Ваня с трёх утра убирал весь двор и выносил весь мусор, а сам дворник в свете дня лениво похаживал с метлой по чистым тротуарам.
      Конечно, контраст между мечтой и реальностью был разителен, да и самолюбие саднило, как ободранная коленка.  В первую ночёвку на новом месте Ваня даже всплакнул в темноте, но жёсткий топчан оказался неожиданно удобным, и вскоре его сморил милосердный, всё исцеляющий сон. А спустя неделю он уже считал вполне сносным своё положение.
      Дворницкая, хоть и находилась в полуподвальном помещении, была теплой и сухой, без шумов и посторонних запахов. Неяркий свет проникал в неё через небольшое зарешечённое окно, что находилось на уровне тротуара. Ивану нравилось наблюдать проходящие за окном ноги, мысленно дорисовывая их владельцев.
      Работая по ночам, свободные дни он посвящал развитию души и сохранению тела –  занимался самообразованием и подрабатывал где только мог.
      Иногда ему доверяли потаскать ящики в овощном ларьке. Продавщица за помощь отсыпала какую-то мелочь, так – для поддержания штанов. Под хорошее настроение могла и угостить бочковыми помидорами да квашеной капустой.
      Ежедневно ходил он к училищу, где подкараулил Борьку, чему тот бурно обрадовался и полез обниматься, едва не схлопотав по шее. Оказывается, он искал друга, был уверен, что тот обьявится и сберёг все его вещи. У Вани просто от сердца отлегло – он снова не один, а вместе им и море по колено, и горы по плечо.
      Учиться решили сообща: просиживали в читальном зале, где на пару писали Борьке контрольные и курсовые.
      Тот, в свою очередь, помогал как мог – выносил методички и учебники из библиотеки, втихую проводил купаться в общежитие. По его студенческому билету Иван бесплатно посещал музеи и выставки. На лекции просочится не удалось, но зато он не пропускал ни одной творческой вечеринки, быстро став своим в кругу начинающих художников, поэтов и музыкантов. А ведь раньше он и представить не мог, что способен так легко сходиться с людьми.
      Но это всё лирика, а физика такова, что к грядущим холодам требовалась зимняя одежда. Бойся-не бойся, а пришлось написать домой покаянное письмо: так мол и так, не поступил, но остался готовиться на следующий год; простите, если можете; пишите на почтовое отделение «до востребования», ваш сын Ваня.
      Судя по молчанию, отец не спешил простить блудного сына, но мать ответила сразу длинным негодующе-радостным письмом. Помимо чувств, в конверте была «двойная» открытка с вложенной крупной купюрой. Целых двадцать пять рублей! Невиданная роскошь! Если не шиковать, на месяц хватило бы, а то и на два... Если бы-если бы… Да ладно, его угощали, он угощал, подумаешь! Тем более, что вскоре следом  за письмом получили от матери на Борькин адрес телеграмму – встретить поезд, вагон такой-то. Там приняли от торопливой горластой проводницы баул с одеждой и сумку с припасами.
Так что «не надо печалиться – вся жизнь впереди!».

                ***

      И всё же крепко ему тогда досталось, ох и крепко! Стоило из кожи лезть, буквально выживать весь год, что бы «срезаться» на экзаменах во второй раз? Такой удар кого угодно вышибет из седла! В своей прежней, провинциальной жизни Ваня и представить не мог, как много их здесь таких, стремящихся любыми путями проникнуть в культурную столицу нашей Родины; а там – зацепиться хоть коготком, хоть усиком за её равнодушные стены, нащупать скудную почву в расщелинах между камнями, врасти в неё пока ещё слабыми нитями корней. И совсем немногим дано пройти без потерь этот путь, занять свою нишу, остаться в ней, окрепнуть и вырасти в скупых лучах петербургского солнца. Всех остальных, кто сорвался, подхватывали и уносили вдаль холодные, свинцовые воды Невы.
      И всё же это был он – тот самый сказочный город из детских снов, где так хорошо, так привольно леталось над крышами! Каждый двор его, каждая лестница были узнаваемы. Камни его мостовых помнили шаги Пушкина, Достоевского, Блока… да что там – сам воздух его был священен, но увы, к сожалению, он также был промозгло-влажен, холоден и нездоров.
      Иван прочувствовал это первой же весной, заработав жестокий бронхит, а на вторую зиму у него оказалось достаточно времени поразмыслить обо всём этом, находясь на излечении в старинном здании больницы – с высокими потолками, широкими вековыми стенами, мозаичным чёрно-белым полом и богатейшей историей. За окнами шелестела метель, сыпала белой крупой в стёкла. Малейшее движение воздуха в палате казалось прохладным, и полураздетый Ваня, задыхаясь, покрывался гусиной кожей и мелко дрожал, покуда пожилой сухощавый доктор – колючий взгляд сквозь очки, бородка клинышком – простукивал его костлявыми пальцами да прижимал к груди ледяной стетоскоп…