Сибирская птица счастья из Сарыг-Сепа

                Всей моей многочисленной
                сибирской родовЕ посвящается.

Эпиграф.
     «Вы не знаете, что такое гусь! Ах, как я люблю эту птицу! Это дивная жирная птица, честное благородное слово. Гусь! Бендер! Крылышко! Шейка! Ножка! Вы знаете, Бендер, как я ловлю гуся? Я убиваю его, как тореадор, – одним ударом. Это опера, когда я иду на гуся! «Кармен»!..»               
                Ильф и Петров, «Золотой телёнок».

     Нынче, вишь, мат везде под запретом, словно какая нечисть окаянная, гонимая со всех сторон. А я вот, грешным делом, за него заступлюсь. Не потому, что я площадную брань люблю — нет, меня от неё, как от прокисших щей, воротит, ежели она звучит не к месту, фальшивой нотой. Но бывают, братцы, такие минуты, когда надобно вещь назвать её настоящим, нутряным, исконным именем, дабы не искажать саму суть бытия.
     Возьмём, к примеру, словечко это ёмкое, издревле на Руси известное, выразительное до дрожи — «с3.14Zдить». Помилуйте, да разве же оно тождественно сухому канцелярскому «украсть»? О, нет! Между ними пропасть, шире Енисея в весеннее половодье, когда река рычит, как раненый зверь, и несёт на себе целые острова из брёвен да коряг. Коли ты нечто украл — значит, действовал с холодным расчётом, подлость в сердце выносил, обмозговывал всё заранее, цель имел корыстную и чёрную, как ночь в тайге без луны. А ежели ты брёл-брёл по белу свету, вдруг глаз за что-то зацепился, и рука сама, будто чужая, хвать — и ты это с3.14Zдил...
     О, это ж не преступление, это ж вдохновение! Истинный творческий порыв, внезапное наитие! Бес попутал, да так ласково шепнул на ухо, как муза поэту свою самую заветную рифму. По-нашему, по-сибирски, это когда душа взыграла, а разум в сторонке стоит и только посмеивается: «Ну, давай, парень, покажи, на что способен!» И пойми ты: нельзя же 3.14Zдить что-то весомое, государственное! Миллиард из казны отечественной можно лишь хладнокровно украсть или распилить, с ведомостями, с печатями, в тиши кабинетов. Сие есть удел крыс серых, чиновников-казнокрадов; но люди с живым воображением, у кого в жилах не чернила, а настоящая сибирская кровь кипит, относятся к такому распилу с отвращением.
     А вот гуся, крякающего за деревенским забором, или забытый кем-то на лавке крендель — вот это можно только с3.14Zдить! Ибо в сем действе есть удаль русская и непутёвая широта души нашей. Заметь: украл три ляма — молчишь, как рыба, знаешь, что Колыма плачет по тебе, и длинный срок обеспечен. А коли ты с3.14Zдил гуся... о, тогда удержать сие в себе невозможно! Душа горит, исповеди требует, сердце жаждет поведать миру о своём маленьком, но таком ярком триумфе, пусть даже за это и придётся потом ответ держать перед законом и собственной неспокойной совестью. По-шукшински - это когда герой не может молчать, потому что внутри всё бурлит, как Енисей в половодье.
     Вот вам и живой пример из моей разудалой юности, полной не просто озорства, а таких порой выкрутасов, что аж у ангела-хранителя крылья дрожали, и жизнь его вечная висела на волоске. Был случай, когда я у себя в деревне, в Сибири, в чужом курятнике петуха спи… э-э-э... добыл.
     Сентябрь был или уже подмораживающий октябрь, не помню точно — в те годы осень в Сарыг-Сепе приходила резко, как удар топора по колоде. Шлялись тогда с пацанвой на моей родине, по селу Сарыг-Сепу (бывшая деревня Знаменка), — небольшой староверской деревне на Малом Енисее, почти в его верховье.
Красотища кругом стояла неописуемая. От близкого Енисея тянуло сыростью, пронизывающей до самых печёнок, в воздухе ещё кружил осенний гнус, уже отходящий, но всё такой же злющий, а над всем этим великолепием, на хребтах Саян, глухо шумела вековая тайга. Она источала тот особый, ни с чем не сравнимый пряный дух хвои, прелой листвы, смолы и той самой сибирской воли, от которой в груди щемит сладко и тревожно, будто душа просится наружу. Для большего понимания дальнейшего действа стоит, однако, отвлечься и вспомнить одну старую нашу сибирскую причуду. За всю Сибирь не ручаюсь, но у нас, в этих краях, она жила десятилетиями, передаваясь от пацанов к пацанам, словно тайный наказ. Почти каждый вечер, особенно поздним летом и ранней осенью, когда в огородах поспевали маленькие, скороспелые сибирские арбузики и дыньки (другие в наших суровых местах при жарком, но коротком, как девичья ласка, лете просто не успевали набрать спелого духу), собирались мы, шалопайская братия, на вытоптанном футбольном поле и начинали творить «злодейство». Называлось это благородное хулиганское занятие — «гонять хорька».
     Почему именно хорька — до сих пор ума не приложу. Может, потому что шныряли мы по чужим огородам тихо, воровато, принюхиваясь и оглядываясь, словно настоящие хорьки по курятникам. А может, просто слово такое удачное прилипло к древней деревенской традиции — звонкое, озорное, с подвохом.
Значит, уже в полной темноте, когда звёзды над Саянами зажигались ярко, как глаза у девчонок на гулянке, а Енисей внизу глухо ворчал, перекатывая камни, выбирали мы «недружественную» улицу и небольшой компанией — через забор шасть! — шли на промысел. Сразу скажу, оправдываясь по старой памяти: в дома мы никогда не лазили и вещей чужих не брали — ни ценных, ни малоценных. А вот дыньки да арбузы… Ох, братцы мои! Они были такие сладкие, сочные, с тем тёплым, солнечным духом, который в наших краях и за счастье считается. То, что у каждого из нас в своём огороде точно такие же красавцы зрели, наливаясь соком и источая по всему подворью медовый, дурманящий аромат, в эти минуты в расчёт совершенно не принималось. Какой там! Тут очень уместна английская поговорка «The grass is always greener on the other side of the fence» - «Трава всегда зеленее по другую сторону забора». Или, как говорят у нас в России, «в чужих руках ломоть велик». В эти минуты мы были не сопливыми огородными ворами, а настоящими таёжными добытчиками, охотниками за сладкой вкусностью.
     Про то, что кража любой личной вещи (даже самой завалящей) считалась по сто сорок четвёртой статье УК СССР уголовщиной и могла потянуть до пяти лет, мы, понятное дело, не думали. Наоборот — эта опасность только добавляла лихости и гордости. Риск делал каждую украденную дыньку в десять раз слаще. После удачного «гоняния хорька» мы возвращались на своё поле, садились на лавочку на том самом футбольном поле – оно располагалось именно на нашей улице Дружбы, (чужим пацанам туда ходу не было — подтверждено не раз разбитыми в кровь носами, причём с обеих сторон), доставали из-за пазухи тёплые, пахнущие нашей отчаянной лихостью трофеи и чавкали с таким упоением, что сок тек по подбородкам, а в груди играла настоящая, чистая, мальчишеская удаль.
     Самое смешное и по-сибирски справедливое случалось часто в тот же самый вечер. Мы, довольные, возвращались ночью в свой деревянный дом, ложились спать с чувством выполненного долга. А утром баушка Галя выходила в огород — и как заголосит на всю деревню:
     — Варнаки! Ироды окаянные! Опять наши дыньки посвистали!
     Оказывается, пока мы «гоняли хорька» по чужим грядкам, точно такие же шустрые варнаки ночью «гоняли хорька» на улице Дружбы и проредили наши собственные рукотворные теплицы. Не всё подчистую, а так… с чувством меры. И пару огурцов, между прочим, прихватили. Хотя огурцы-то не сладкие — только под закуску хороши, а мы в свои тринадцать-шестнадцать ещё, слава Богу, не пили.
     Как возмущалась баушка Галя! Как грозно громыхал дед Вася, обещая, что поймает этих вурдалаков — сразу ноги оторвёт и в тайгу выбросит на корм медведям!
     А я стоял рядом, делал самые честные глаза, какие только мог изобразить, и клятвенно обещал деду в этом справедливом деле всячески помогать: мол, мы этих негодяев обязательно найдём и покажем, где раки зимуют.
     Стоит ли говорить, что, когда баушка Галя вместе с дедом спускали все кары небесные на «чужих» воров-огородников, я им, конечно, не напоминал, что ещё совсем недавно они сами, каждый в своей компании, делали ровно то же самое…
Вот и не верь после этого в Божье провидение. Баланс в природе был уравновешен железно, по-сибирски. Что взяли — то и потеряли. И в этой круговой поруке была какая-то высшая, грустная и очень смешная деревенская справедливость, над которой мы потом, уже взрослые и поседевшие, смеялись до колик в животе.
У нас же своим чередом шли суровые подростковые будни — школу мы, понятно, прогуливали без зазрения совести, потому как настоящая жизнь была не за партой, а в тайге, у реки и у костра, на рыбалке и на охоте, где каждый день — приключение.  Делать было абсолютно нечего, а наши пятнадцатилетние организмы, кипящие, как самогон в перегонном кубе, настойчиво требовали приключений на свою, с позволения сказать, Жо…зефину. И тут фортуна повернулась к нам покосившимся, серым от времени, забором незнакомого, явно недружественного подворья. Хозяйство сие было не родителей кого-то из нашей шалопайской компании. А мы в те годы, как и по всем сибирским деревням, ходили «улица на улицу» — дрались, значит; выясняли, чья кровь горячее.
     Потому считалось: раз не из нашей компании — не совсем враги, но малость побеспредельничать, пощекотать им нервы, безусловно, можно и даже нужно. Такая вот деревенская дипломатия. Проходя мимо упомянутого «недружественного подворья», я увидел, что двери в стайку приоткрыты и там, внутри, бурлит активная куриная жизнь. Внутри у меня, как у далекого предка-охотника, немедленно заговорил первобытный зов, и в районе пупка сладостно, но грозно засвербело — знакомое дело для сибиряка.
     Операцию «Петух» я решил проводить единолично, просачиваюсь в полутёмную, навозом пахнущую стайку. Местный дамский комитет в лице зажиревших несушек — блондинок, брюнеток и пеструшек — от такого нахальства ошалел. Куры с паническим кудахтаньем, теряя пух и перья, поныкались на насесты под самый потолок курятника. Но у нас в Сибири своих без боя не отдают. Из угла, из полумрака, выдвинулся хохлатый хозяин гарема.
      Гордый вышел! Истинный таёжный хозяин. Грудь колесом, шпоры на лапах, как кастеты у уличного драчуна, багровый гребень дыбом. Пошёл на меня тараном, клокочет на бегу — кроет меня своим петушиным матом на чём свет стоит, сераль свой от интервенции спасал.
     С обеих сторон это была настоящая битва характеров — не сломать, не согнуть, только в честном бою взять.
     Взлетел пернатый бонапарт, целясь мне прямо в рыжую наглую морду и грозно клокоча на меня своими куриными матюками.  Я увернулся, в воздухе хвать этого супостата мёртвой хваткой за шею — чуть ниже головы с красным пышным гребнем, чтоб сирену эту заглушить. И тут, братцы, началось самое веселье. Птица оказалась не робкого десятка: молотила по мне крыльями с частотой пулемёта «Максим», выбивая из моей куртки пыль и засыпая стайку перьями.
     Его когтистые лапы выделывали в воздухе такие яростные антраша (эффектный вертикальный прыжок в классическом балете, во время которого танцор несколько раз быстро скрещивает ноги в воздухе — вперёд и назад), что едва не превратили мои школьные брюки в бахрому. Борьба была жестокой, но моя юношеская верткость победила отвагу хозяина гарема отряда курообразных. Кое-как заломив петуху крылья, я решительно упрятал бунтаря под мышку, за пазуху. Благо, сибирская осень уже холодила, одежда была плотной — коричневая вельветовая куртка, писк мечтаний любого подростка в Советском Союзе тех скупых на обновы лет, когда наши мамы и бабушки большинство вещей штопали и латали годами, а мы их носили до дыр, а не выбрасывали при первой дырочке.
      Слегка придушенный диктатор продолжал совершать конвульсивные движения под курткой, пытаясь пробить мне грудь шпорами и вонзиться ими в дурное юношеское сердце. Но былая спесь и вокальные данные покинули его вместе со свободным кислородом. Из куртки торчал только кусок хвоста с изумрудным отливом, блестевшим, как в сказке про Жар-птицу.
     Выскочил я из курятника, как ошпаренный, к ожидавшим меня неподалёку дружкам — те уже переминались с ноги на ногу, зыркая по сторонам, будто хорьки на промысле. И рванули мы всей хулиганской ватагой за деревню, на убранное картофельное поле, где ветер гулял вовсю, словно сибиряки на свадьбе близкого родственника — с гиканьем, присвистом, разудалым размахом да порой и кулачными разборками. Ну, куда ж без этого-то, братцы! В наших краях без драки и гулянка не гулянка!
     Приволокли мы этого пятнистого орла, этого таёжного наполеона, к канаве, где струился жидкий, но чистый ручеёк, чистый, как слеза девки на первой гулянке. А что делать дальше — вот тут стратегическое планирование наших пятнадцатилетних головушек, кипевших, как самогон в кубе, дало маху. Не учло оно многочисленных нюансов, что вылезли, как черти из табакерки, в процессе нашей лихой операции «Петух».
     Трофей мой под курткой-то оклемался, сидит живой, злобно зыркает своим оранжево-красным глазом, словно говорит: «Ну, погоди, варнак, я тебе ещё покажу кузькину мать!» Что дальше-то делать? Ну, уволокли мы этого несчастного петуха, и...
     Вроде не двадцатые и не сороковые на дворе, никто с голодухи не пухнет, но не обратно же нести птицу к хозяевам — дело-то, как ни крути, уголовное, по сто сорок четвёртой. Коротко посовещавшись, по-сибирски, без лишних слов, решили: зажарить петуха! В деревне-то нравы простые и суровые, чай, не городские неженки-маменькины сынки.
     Каждый из нас не просто помогал, а принимал самое что ни на есть активное участие в забое домашней скотины — от телёнка до кабана, так что навык в крови сидел, как смола в кедре. Но вот беда: в карманах у нас, у этой сопливой деревенской интеллигенции на промысле, не то, что топора — даже перочинного ножичка, будь он неладен, ни у кого не оказалось! Картина маслом: шкодливая малолетняя братва на промысле.
     Спасла ситуацию бесхозная, насквозь ржавая штыковая лопата, забытая на колхозном поле после великой битвы за урожай. На каком-то диком, обветренном валуне, заменившем нам лобное место, отчекрыжили мы несчастной птице башку этим орудием труда. Кое-как впопыхах ощипали, опалили над костерком и, без всяких там городских нежностей, сполоснули тушку в ручейке. И сразу же без специй, без соли — нанизав добычу на сучковатую палку, зажарили её на костре из сухих прутьев и пожухлой ботвы. Половина мяса, конечно, покрылась чистейшим антрацитовым углём и сажей. Но скажу вам честно, по совести: это была самая вкусная, самая роскошная курятина за всю мою жизнь! Вкус победы, добытой своими руками, в тайге, среди своих пацанов — это вам не магазинная тушка, пропитанная химией.
     А всё почему? Да потому, что по моим тогдашним представлениям я того петуха не украл. И даже не с3.14Zдил, в полном, подлом смысле этого слова. Я его — ДОБЫЛ!!! В честном, можно сказать, таёжном бою, один на один. Как у Астафьева в его сибирских рассказах — когда человек с природой и с собой сражается, и в этом - вся правда жизни.
     Самое печальное во всей этой саге случилось позже. Спустя пару-другую лет мои верные камрады решили повторить бенефис — но уже без меня. А сибирские хозяева, братцы, шутить не любят: парней поймали с поличным прямо на месте преступления и чуть позже в суде влупили срок. По той самой сто сорок четвертой, часть вторая. Это кража, совершенная группой лиц по предварительному сговору. К счастью, срок друзья мои получили условный, но всё одно — печать в личном деле на всю жизнь. Мораль тут проста, как мычание коровы: я уехал из Сарыг-Сепа — и фарт, видать, ушёл вместе со мной, оставив деревню без не то Великого комбинатора, не то без Паниковского…
      Помню, как потом, через много лет, я очередной раз приехал к себе на родину, в Сарыг-Сеп. Встретился со старыми, уже поседевшими, полысевшими и погрузневшими друзьями и, изрядно подвыпив, мы всей бывшей «бандитской шайкой» смеялись до колик, вспоминая то юношеское злодейство. Но знаете, какая мысль меня сейчас греет? Что тогда, в нашем советском детстве, мы были живые, настоящие. Что душа юношеская не была закована в смартфоны и всевозможные гаджеты, а рвалась к небу, к тайге, к Енисею и частым полыхающим зарницам над хребтами, разрезанными на куски непокоренной цивилизацией рекой. Зарницы в Саянах совершенно другие, даже близко не похожие на те, полуумирающие, что едва шевелятся в средней полосе России или у какого-нибудь «пресного» моря.  Небо над мАрями то и дело заходится беззвучной судорогой, обнажая рваные раны фиолетово - малиновых туч. Здесь, в Сибири, свет зарниц резкий, как фотовспышка, обнажает каждую иголочку на кедрах в пяти верстах от него. И эта немая ярость стихии пугает сильнее любого грозового раската.
     Тогда, давным-давно, в прошлой жизни, мы знали вкус сажи на губах от запечённой в углях картошки, холод ручья по колено, запах хвои в волосах и ту самую братву, с которой делили последний кусок хлеба. Прошло уже очень много лет, но остался у меня в памяти вкус той самой, добытой в честном бою «Птицы счастья». И любовь к тем пацанам, с которыми мы делили последний кусок хлеба и самую вкусную, самую чёрную от сажи курятину.
     Заседание, как говорится, окончено. Но любовь - она ведь остаётся. Потому что любовь к своей Родине, к своей стране и к своей юности — вечная.


             © Коренной весёлый сибиряк Митислав Кальниченко,
              ныне проживающий в Белокаменном городе,
                Май 2026 г.
           mitislav@gmail.com  Макс. Телеграмм, WhatsApp,+79055240223