Игра без приза

Коробка была похожа на гроб для очень упитанного и квадратного младенца: тяжелая, лакированная, пахнущая дорогой типографской краской и сухим картоном. На крышке сиял начищенными доспехами космический император, под мышкой у которого почему-то торчала голова сурового гнома с топором, а на заднем плане задумчивый колонизатор в пробковом шлеме уныло разглядывал фиолетовые дюны.

Эллочка сидела посреди ковра, поджав ноги в полосатых шерстяных носках. Ее лицо выражало ту степень отрешенного восторга, которая обычно предшествует либо религиозному экстазу, либо вызову санитаров. Рядом, тяжело отдуваясь, устраивался Володя — невысокий мужчина с внушительной плешью и редкими белобрысыми волосинками, аккуратно прилизанными назад.

— Садись, Кеша, не стой в дверях, — Эллочка ласково похлопала ладонью по паркету. — Мы как раз раскладываемся. Сегодня у нас «Великий поход за сияющим кремнием». Всего четыре часа на партию, если не тупить.

Иннокентий почувствовал, как в районе желудка начинает медленно разрастаться холодный, липкий ком. Он сделал шаг назад, уперся лопатками в вешалку в прихожей и тоскливо посмотрел на свои ботинки, сиротливо стоявшие в углу. Ботинки казались единственными дружелюбными существами в этой квартире. Они не требовали от него стратегического мышления. Они просто хотели уйти.

— Я, пожалуй, пойду, — прошептал он. — У меня дома суп на плите. И вообще, голова что-то...

— Сядь, — веско сказал Володя, высыпая на стол лавину разноцветных пластиковых фигурок, деревянных кубиков, картонных шестиугольников и глянцевых карточек. — Суп подождет. Надо развивать мелкую моторику и стратегическое планирование. Без этого в наше время никуда.

Эллочка уже любовно расставляла по картонному полю крошечные деревянные домики. Глаза ее горели фанатичным, нездоровым блеском.

— Правила простые, — защебетала она, не глядя на Иннокентия. — Слушай внимательно и записывай, если память плохая. Вот этот синий кубик — это не просто синий кубик. Это мера очищенного кремния. Ее ты можешь выгодно обменять на три зеленых жетона овечьей шерсти. Но! Только в том случае, если в этот момент на небе взошла фаза Луны под номером четыре, а у соседа слева не сыграна карта «Внезапный мор домашних животных». Понял?

— Нет, — честно признался Иннокентий.

— Прекрасно. Дальше. Если ты решаешь строить дорогу через болото, то обязан заплатить два кубика кремния и один жетон шерсти. Но если у Володи в этот момент открыт свиток «Болотного старосты», ты платишь ему пошлину в размере половины своего урожая брюквы. Брюква — это вот эти оранжевые конусы. Если конусов нет, ты берешь кредит под залог своего космического корабля. Корабль — это вот эта серая штучка. Если ты не отдаешь кредит за три хода, твои домики сгорают, а сам ты отправляешься на рудники и пропускаешь два круга.

— А как выиграть? — спросил Иннокентий, чувствуя, как у него начинает дергаться левое веко.

— Выиграет тот, у кого к концу двенадцатого раунда будет больше всего очков величия, — строго сказала Эллочка. — Все же очевидно. Давай, твой первый ход. Кидай кубик.

Иннокентий послушно взял костяшку, бросил ее на стол. Выпала шестерка.

— Отлично! — обрадовался он. — Я хожу на шесть клеток вперед и строю домик!

— Нельзя, — сухо оборвал его Володя.

— Почему?

— Потому что мы забыли открыть маленькую синюю книжечку дополнений, выпущенную издательством в прошлый вторник, — вздохнула Эллочка и вытащила со дна коробки тонкую брошюру. — Вот, смотри, страница восемь, примечание три. «В случае, если первый игрок выбрасывает шестерку в нечетный день месяца, его кремний аннулируется, а на его территории объявляется карантин по причине нашествия космических долгоносиков». Извини, Кеша. Твои ресурсы сгорели. И домик тоже.

— Но я же еще ничего не сделал! — вскричал Иннокентий.

— Игра не прощает ошибок, — философски заметил Володя, забирая с поля фигурки Кеши. — Надо было просчитывать риски.

Через четыре часа Иннокентий сидел посреди полного разорения. Эллочка, которая знала этот картон наизусть последние три года, забрала все его земли, сожгла несчастные деревянные постройки и оставила его сидеть с горстью бесполезных синих кубиков посреди чужого триумфа. Ему обещали радость победы и веселый досуг, а по факту он потратил вечер своей единственной жизни на то, чтобы почувствовать себя полным ничтожеством.

Он молча поднялся, нащупал в темноте прихожей свои ботинки и вышел в подъезд. Позади остался веселый смех победителей, а впереди был только холодный ночной дождь и глубокое, концентрированное чувство собственного бессилия перед чужими правилами.

* * *

Примерно такое же щемящее чувство детской растерянности и неизбежного грядущего обмана Иннокентий испытывал каждый раз, когда натыкался на расклеенные по всему городу плакаты с призывом принять участие в Великом Торжественном Турнире Общего Согласия.

Плакаты были огромными, яркими и пахли казенным оптимизмом. На них были изображены счастливые люди с неестественно белыми зубами, которые куда-то дружно шли под предводительством румяного гражданина в чистой рубашке.

Утром в понедельник в кабинет Иннокентия заглянул Семен Семенович — начальник отдела, мужчина с лицом, напоминающим серый бетонный блок, на котором кто-то в спешке наметил глаза и рот.

— Иннокентий, — произнес он густым, хорошо поставленным баритоном. — Ты почему еще не зарегистрировался на турнир? Все приличные люди уже там. В субботу надеваем чистые рубашки, берем паспорта и строем идем в здание бывшей школы. Там тепло, пахнет мокрой половой тряпкой и дешевым хлором. Опускаем бумажный прямоугольник в прозрачный пластиковый ящик с гербом — и все, мы в дамках.

— Я не пойду, Семен Семенович, — тихо сказал Иннокентий, не отрываясь от монитора.

Семен Семенович удивленно приподнял густые, сросшиеся на переносице брови.

— Это еще почему? Лень? На дачу за кабачками собрался? Так кабачки подождут, а тут решается судьба нашего общего игрового поля!

— Просто я устал, — вздохнул Иннокентий. — Я окончательно, бесповоротно устал быть добровольным участником в этом удивительном аттракционе, где на входе обещают золотые горы, а на выходе всегда, с математической точностью, выдают ведро помоев.

— Ну что ты как маленький, — Семен Семенович снисходительно улыбнулся и присел на край стола. — Да, правила у нас иногда переписывают прямо по ходу действия. Ну так время сейчас такое, динамичное! После каждого сыгранного раунда приходится подкручивать регламент, обновлять инструкции, чтобы процесс был более прозрачным. Вот сейчас подкрутим — и заживем!

— Это чушь, — Иннокентий наконец повернулся к начальнику. — Дело вообще не в правилах. На правила всем плевать, и организаторам в первую очередь. Главный обман заключается в том, что в эту игру в принципе невозможно выиграть. Вообще. Никогда. Это не спортивное состязание и даже не сложная настольная стратегия. Это классический уличный аттракцион с наперстками, просто развернутый до масштабов всей страны.

* * *

Иннокентий хорошо помнил девяностые годы. Выход из метро, грязный, потрескавшийся асфальт, картонная коробка из-под импортного телевизора вместо стола. За коробкой стоял ловкий господин в кожаной куртке. На лице его сияла улыбка, предназначенная исключительно для близких родственников.

— Смотри, уважаемый! — весело кричал господин, катая между пальцами маленький поролоновый шарик. — Всё честно, всё на глазах у почтенной публики! Шарик под стаканчиком. Угадай, под каким, и получишь тридцать рублей. Рискни, парень, сегодня твой счастливый день! Вон посмотри — Николай только что выиграл, и Михалыч выиграл, они уже за пивом побежали!

Вокруг толпились крепкие ребята в спортивных штанах, которые согласно кивали головами и делали вид, что искренне радуются чужому успеху. Иннокентий тогда был молод, наивен и верил в зоркость своих глаз. Ему казалось, что он умнее, внимательнее, что он контролирует ситуацию.

Он поставил свою честно заработанную десятку, уверенно ткнул пальцем в средний пластиковый стаканчик... И, конечно же, там ничего не оказалось.

— Увы, молодой человек! — сокрушенно вздохнул наперсточник, мгновенно пряча десятку в карман. — Чуть-чуть не угадал! Попробуй еще раз, сейчас точно повезет!

Почему шарика не оказалось под стаканчиком? Да потому, что его там не было изначально. Он в этот момент был аккуратно зажат между мизинцем и безымянным пальцем ловкого господина. И никакие правила, никакие независимые наблюдатели с видеокамерами высокой четкости не смогли бы изменить этот результат. Цель игры состояла не в том, чтобы дать Иннокентию выиграть, а в том, чтобы изъять у него десятку, оставив взамен лишь горькое чувство собственной глупости.

— Вот и с вашим турниром то же самое, Семен Семенович, — грустно закончил Иннокентий. — Каждый раз, когда мы соглашаемся сделать ход в этой игре, надеясь на обещанный приз, нам становится только хуже. Это железный закон местной природы. Мы отдаем свое время, свои надежды, свое право голоса, а взамен получаем очередное закручивание гаек и новый налог на воздух.

* * *

Взять, к примеру, недавнее триумфальное нововведение, которое в газетах ласково назвали «Регламентом о защите хорошего настроения уважаемых организаторов».

Как красиво его презентовали по телевизору! Симпатичные дикторы с тревожными глазами рассказывали: «Дорогие граждане! Давайте создадим атмосферу взаимного уважения. Давайте беречь душевный покой наших доблестных государственных служащих, которые ночами не спят, думая о вашем благе. Если мы перестанем их критиковать, расстраивать глупыми вопросами и тыкать носом в мелкие недочеты, они расцветут душой, преисполнятся любви к гражданам и начнут работать с удесятеренной эффективностью! Наступит эпоха великой гармонии!»

Граждане послушно замолчали. Перестали писать язвительные комментарии в интернете. Согласились с тем, что портить настроение ведомствам — это почти что государственная измена.

И что они получили взамен?

Иннокентий вышел во двор своего дома. Прямо посреди асфальта уже три года зияла огромная яма, напоминающая филиал ада. Из нее периодически валил пар, а по ночам, как казалось Иннокентию, оттуда доносился тихий, зловещий хохот. Раньше можно было хотя бы написать жалобу или выложить фотографию в социальные сети.

Теперь — нельзя.

У подъезда его перехватила тетя Люба, старшая по дому, женщина бдительная и строгая.

— Кеша! — зашипела она, хватая его за рукав. — Ты зачем телефон на яму наводишь? С ума сошел?

— Сфотографировать хочу, — удивился Иннокентий. — Может, засыплют наконец.

— Ты что, регламент не читал? — испуганно округлила глаза тетя Люба. — Твой снимок может нанести глубокую психологическую травму начальнику районного дорожного управления! У него упадет уровень эндорфинов, он расстроится и не сможет эффективно планировать бюджет на следующий год. Нас всех из-за тебя накажут как злостных разрушителей эстетического баланса и нарушителей общественного спокойствия! Убери телефон, от греха подальше!

Иннокентий вздохнул и спрятал аппарат в карман. Яма осталась на месте, но теперь на нее нельзя было даже сердито смотреть. Вас убедили сдать свое право на критику ради общего блага, а в итоге вы получили ту же самую грязь, только теперь с запретом вздыхать по этому поводу.

* * *

Или вот другой замечательный стандарт, который тихо и буднично вошел в жизнь горожан под названием «Правило о единственно верной форме облаков».

Началось все с того, что по радио начали крутить передачи о суровой информационной войне. Серьезные мужчины в очках объясняли: «В мире полно лжи, фейков и манипуляций, которые травмируют вашу нежную психику. Мы берем на себя тяжелый труд по фильтрации реальности. Мы создадим для вас единый, чистый, сертифицированный источник правды. Вам больше не придется сомневаться, спорить и тратить нервные клетки на проверку фактов. Мы покажем вам мир идеальным, и вы обретете долгожданное душевное спокойствие!»

Звучало это как хорошая детская сказка. Забота государственного масштаба! Но стоило гражданам согласиться на эту монополию, как выяснилось, что реальность теперь бывает исключительно одного, строго утвержденного фасона.

Иннокентий пришел в редакцию своей газеты, где работал оформителем. На столе у главного редактора лежал свежий циркуляр.

— Так, Кеша, — озабоченно произнес редактор, листая бумаги. — С сегодняшнего дня у нас новые правила иллюстрирования. Все облака на рисунках должны быть строго кучевыми, округлыми и выражать умеренный оптимизм. Никаких грозовых туч, никаких серых оттенков.

Иннокентий повернулся к окну. За стеклом бушевал настоящий ледяной ливень с градом. Ветер гнул деревья к земле, а небо было затянуто свинцовой, угрожающей пеленой.

— Но там же шторм, — указал пальцем Иннокентий.

— Мало ли что там, — строго оборвал его редактор. — В официальном вестнике четко написано: над городом сияет безоблачное солнце стабильности. Твоя задача — нарисовать солнце и три веселых облачка. Любая попытка доверять собственным органам чувств теперь трактуется как распространение опасных, несертифицированных фактов. Хочешь неприятностей? Спрячь свой зонтик под пальто и делай вид, что загораешь.

Иннокентий вздохнул, взял кисть и начал закрашивать серую реальность яркой желтой гуашью. Мы отдали им право определять правду в надежде на спокойствие, а получили паранойю, страх сказать лишнее слово и необходимость постоянно сверять показания своих глаз с утренними газетами.

* * *

А как прекрасна была концепция обновленного, невероятно суверенного информационного эфира!

По телевизору крутили ролики о цифровой безопасности и технологической независимости: «Мы замедляем эти вредные иностранные платформы исключительно для того, чтобы защитить ваших детей от деструктивного влияния, а также для того, чтобы дать мощный толчок развитию наших отечественных, высокотехнологичных сервисов! Скоро у нас будет свой интернет — быстрый, безопасный, чистый, как слеза младенца, со своими поисковиками и видеохостингами, которые будут работать в сто раз лучше западных аналогов!»

И вот граждане послушно сели ждать цифрового рая.

Иннокентий вернулся домой, включил компьютер и попытался загрузить простейшую страницу с рецептом пирога. Экран оставался белым. Индикатор загрузки двигался с той неспешностью, которая обычно свойственна столетним черепахам, ползущим в гору.

За то время, пока страница пыталась показать ему список ингредиентов, Иннокентий успел вскипятить чайник, выпить чаю с сушками, помыть чашку, вытереть пыль на шкафу и глубоко задуматься о тщете всего сущего. Скорость передачи данных стала настолько сакральной и неспешной, что казалось, будто байты ползут по проводам лично, на коленях, преодолевая невидимые духовные препятствия и таможенные посты.

Отечественные сервисы, которые должны были «взлететь», упорно отказывались работать без миллиардных субсидий, зато исправно показывали рекламу лекарств от простуды при каждой попытке нажать хоть какую-то кнопку.

В дверь постучали. На пороге стоял сосед сверху — программист Пашка, бледный, с растрепанными волосами и дикими глазами.

— Кеша, здорово, — зашептал он, оглядываясь на лестничную клетку. — У тебя есть рабочий обходной путь через цифровые болота? Мне надо срочно посмотреть видео с котиком, у меня стресс. Я уже три часа пытаюсь пробиться через виртуальные колючие заграждения, все кривые сервера отвалились.

— Нет у меня ничего, Паша, — грустно ответил Иннокентий. — Сам сижу, жду, пока загрузится рецепт шарлотки. Чувствую себя партизаном времен гражданской войны.

Они постояли молча, слушая, как тихонько гудит системный блок, безуспешно пытаясь связаться с внешним миром. Мы отдали свою цифровую свободу в обмен на обещание технологического чуда, а получили каменный век с медленным трафиком и угрозой окончательного отключения розеток от мировой сети.

* * *

А великий пенсионный марафон? Это же был настоящий шедевр манипулятивного искусства!

Иннокентий вспомнил, как на экранах телевизоров появлялись представительные мужчины в дорогих костюмах и с сочувствующими лицами объясняли: «Мы повышаем пенсионный возраст ради вашего же блага! Это позволит нам существенно увеличить размер выплат! Наши пенсионеры наконец-то станут богатыми, свободными людьми, они будут путешествовать по миру, пить кофе на набережной Сены, заниматься спортом и наслаждаться жизнью! Старость должна быть активной и счастливой!»

Картинка была завораживающей. Кто же откажется от активной старости на набережной Сены? Люди поверили, ну или, по крайней мере, смирились, решив, что пять лет дополнительной работы — это разумная плата за будущую сытую жизнь.

Результат этого грандиозного соглашения Иннокентий видел каждый день.

Его дядя, Василий Петрович, всю жизнь проработавший на заводе, сидел на кухне и уныло разглядывал свои натруженные, покрытые мозолями руки. Ему исполнилось шестьдесят три года. До вожделенной пенсии оставалось еще два года, которые казались ему бесконечным марафоном через пустыню.

— Понимаешь, Кеша, — тихо говорил дядя Вася, отхлебывая остывший чай. — Петька-то, напарник мой, так и не добежал. Прямо у станка вчера сердечко прихватило. Так и записали в трудовой: «выбыл из марафона по техническим причинам». А ведь тоже мечтал, как на пенсию выйдет, на рыбалку ездить будет. Пять лет жизни у нас просто забрали. Физически вычеркнули из личного календаря.

— А выплаты? — спросил Иннокентий. — Обещали же поднять.

Дядя Вася горько усмехнулся и вытащил из кармана мятую бумажку с расчетом.

— Вот они, выплаты. Хватит как раз на то, чтобы оплатить отопление и купить самые дешевые таблетки от давления. Никакой Сены, никакого кофе. Нас просто заставили работать бесплатно лишнюю пятилетку, оставив в финале у разбитого корыта.

Вас обобрали на самое дорогое — на время вашей жизни, — не дав взамен абсолютно ничего.

* * *

Ну и, конечно, вишенка на этом праздничном торте — концепция всеобщей обязанности излучать демографический энтузиазм.

Как нежно и трогательно все это начиналось! «Давайте поддержим традиционную семью, давайте вернем в наши дома детский смех, тепло и уют! Государство сделает всё, чтобы материнство стало легким и почетным, мы завалим вас пособиями, мы построим лучшие школы и детские сады, мы вернем обществу уверенность в завтрашнем дне!»

На практике забота превратилась в агрессивное, бесцеремонное вторжение в частную жизнь.

В субботу к Иннокентию зашла Эллочка — та самая, что обыграла его в настольную игру. Но сейчас на ее лице не было и следа прежнего торжества. Она выглядела испуганной и уставшей.

— Кеша, ко мне сегодня приходил инспектор из жилищного комитета, — прошептала она, прижимая к груди сумку. — Спросил, почему у меня в прихожей нет детской коляски. Сказал, что тишина в квартире приравнивается к скрытому саботажу и молчаливому противодействию генеральной линии развития.

— И что ты сказала?

— Сказала, что пока не планирую. Так он записал что-то в свой блокнот и намекнул, что одинокие граждане в репродуктивном возрасте скоро будут платить особый налог на свободное пространство. Система больше не интересуется нашими чувствами, любовью или планами. Ей просто нужны новые налогоплательщики и солдаты в строго утвержденных объемах.

— А как же пособия? — вспомнил Иннокентий рекламные плакаты.

— Пособия? — Эллочка горько рассмеялась. — Их едва хватает на одну пачку подгузников, в то время как цены на детские товары взлетели до небес, а место в детском саду нужно выбивать через суд или стоять в очереди годами. Нас заманили обещанием семейного счастья, а в итоге мы получили тотальный контроль над личной жизнью и стойкое ощущение, что должны государству просто по факту своего существования.

Даже цвета спектра теперь находились под строжайшим подозрением.

В дверь постучал Пашка-дизайнер. Он был еще более бледным, чем обычно.

— Кеша, беда, — выдохнул он с порога. — Мне завернули проект детской книжки. Помнишь, я там нарисовал радугу после дождя? Так вот, редактор сказал, что это крамола и попытка пропаганды несертифицированных ценностей. Пришлось перекрашивать радугу в три серых полосы. Теперь у меня в книжке идет дождь, а потом на небе появляется патриотическая серость. Мы отдали право на разнообразие мира в надежде на безопасность, а получили серую, испуганную реальность, где даже природа должна функционировать строго по утвержденному стандарту.

* * *

Вся эта игра — от начала и до конца — построена на одном и том же принципе. Вам всегда предлагают сделку.

Вам говорят: «Отдай нам вот эту свою маленькую, глупую, эгоистичную свободу. Отдай нам право говорить то, что думаешь. Отдай нам право самому решать, когда выходить на пенсию. Отдай нам право выбирать, что читать в интернете. А мы взамен дадим тебе Безопасность, Величие, Стабильность и Счастье».

И ты, как наивный прохожий у метро, отдаешь свою честно заработанную купюру. Ты думаешь: «Ну ладно, бог с ней, со свободой слова, зато на улицах будет тихо и пенсии поднимут».

Но фокусник легким движением руки прячет твою купюру в карман, а взамен выдает тебе... новые запреты, новые штрафы и новые налоги. И когда ты, растерянно хлопая глазами, спрашиваешь: «Постойте, а где же моя стабильность? Где моя сытая старость? Где мой быстрый интернет?», тебе вежливо объясняют, что ты плохо старался, мало делился и вообще ведешь себя крайне непатриотично, задавая такие вопросы в столь сложное для страны время.

Это очень похоже на посещение какого-то безумно дорогого, пафосного ресторана, где меню переиздается каждый год, становясь все более изысканным, а названия блюд звучат как поэзия ушедшего века. Вам обещают невероятный гастрономический экстаз.

Иннокентий вспомнил, как они с Эллочкой и Володей решили отметить день рождения и пошли в новый ресторан «Торжество вкуса».

Интерьер был роскошным: тяжелые бархатные портьеры, хрустальные люстры, официанты в строгих костюмах с каменными лицами. Меню читал Володя, благоговейно придыхая:

— Смотрите: «Нежное филе лесного оленя под соусом из утренней росы и дикой брусники». Звучит как сказка! Заказываем!

Они заказали. Прошел час. Потом второй. На столах не появилось ничего, кроме пустых тарелок и чистой воды в хрустальных бокалах.

Наконец к столу подошел официант и с поклоном положил перед Володей огромный кожаный фолиант со счетом.

— Простите, — удивился Володя, разглядывая сумму с большим количеством нулей. — Но мы же еще ничего не ели. Где наш олень? Где брусника?

— Олень находится в процессе подготовки, — вежливо ответил официант, не моргая. — А этот счет — за аренду скатерти, за воздух, которым вы дышите в нашем зале, за амортизацию хрусталя и за то, что наш шеф-повар сегодня находится в исключительно хорошем расположении духа.

— Но я хочу есть! — робко подал голос Иннокентий. — Где мой суп?

Официант посмотрел на него так, словно Иннокентий только что признался в краже столового серебра.

— Молодой человек, — тихо и угрожающе произнес он, наклоняясь к самому уху Кеши. — За подобные непатриотичные вопросы и неуважение к труду поваров вы можете легко отправиться мыть посуду на нашу кухню. На ближайшие несколько лет. Без права переписки с родственниками. Советую вам оплатить счет и выразить искреннее восхищение качеством нашего сервиса.

Володя молча достал кошелек и отдал все деньги. Они вышли на улицу голодными, злыми и абсолютно опустошенными.

* * *

Поэтому сегодняшний отказ Иннокентия от участия в этом великом празднике жизни — это вовсе не бунт, не попытка раскачать лодку и не призыв к каким-то активным действиям.

Это чистое, дистиллированное самосохранение. Простая гигиена ума и экономия жизненных сил. Он просто тихо и аккуратно выходит из игры, правила которой пишутся не для него, а исключительно против него, и в которой главный приз отсутствует в природе.

Он не хочет делать вид, что его бумажный листик, брошенный в пластиковую коробку, способен как-то изменить траекторию полета этого огромного, неуправляемого карусельного механизма. Он не хочет раз за разом покупать билеты на сеанс фокусника, который даже не пытается прятать карты в рукаве, а просто бьет зрителей по голове пыльным мешком, если они замечают обман.

Настоящие, честные игры, где правила соблюдаются, а победитель действительно получает заслуженный приз, — они, конечно, где-то существуют. Наверное, там, далеко за горизонтом, в какой-нибудь удивительной стране, где законы пишутся для того, чтобы людям жилось легче и веселее, а не для того, чтобы им было удобнее связывать руки. Но Иннокентия там нет.

Он здесь, на своем старом, потертом диване, с чашкой крепкого чая и медленно, со скрипом загружающимся интернетом. На экране компьютера крутился серый кружок, символизирующий вечное стремление к соединению с миром.

И знаете что? Ему тут сейчас вполне нормально.

По крайней мере, здесь он точно знает, что его никто не разведет на очередную сотку. Здесь он сам решает, когда ему улыбаться, а когда грустить. Без согласования с министерством хорошего настроения и без необходимости играть с наперсточниками, у которых все стаканчики всегда пусты.

Иннокентий сделал глоток теплого чая, укутал ноги старым пледом и закрыл глаза. На улице шумел дождь, смывая остатки дневной суеты, а в комнате было тихо, тепло и совершенно бесплатно.