Читая Эсхила

В театре я бываю редко. А вот в древнегреческом не был ни разу. И, наверное, скорее всего, уже никогда и не попаду, если не верить в теорию переселения душ. Я бы с удовольствием переселился в какого-нибудь гражданина Афин времен Эсхила. Тут тебе и война, и оргии по пятницам, и театр два раза в год - идеальный баланс для мужчины.
А сегодня ночью мне это просто приснилось! Так отчётливо, будто накопленная за недели усталость вытолкнула меня сквозь толщу веков прямо на афинскую циновку.
Ноющий рубец под левой лопаткой всегда просыпается к сырости. Семь лет прошло, а железо персидского наконечника будто до сих пор там, сидит глубоко в кости, реагируя на каждый утренний туман со стороны залива.
Я сел, растирая затекшее плечо. Солнце еще только выползало из-за холма, но город уже гудел, как потревоженный улей. Моя верная Мелисса уже возилась у очага. Сегодня особый день, никакой работы. Она протянула мне лепешку, густо политую медом, и плеснула в глиняную чашу вчерашнего вина, щедро разбавив его водой из колодца. Пятничный ритуал, преддверие праздника. Вечером, после того как схлынет ритуальное безумие на улицах и вино польется чистым, безводным потоком, мы с друзьями непременно доберемся до Ксенофонта, и там, в чаду факелов и под звуки флейт, начнется то самое веселье. Но это вечером. А пока дух требует совсем другой пищи.
Накинув на плечи чистую шерстяную накидку и закрепив её на плече медной пряжкой, я вышел на улицу. Потоки людей со всех переулков стекались к подножию скалы, увенчанной недостроенными после пожара храмами. Все шли туда: и нищие поденщики, и благородные господа, чьи рабы несли за ними мягкие подушечки для каменных скамей.
У входа в огромную каменную чашу амфитеатра стояла жуткая давка. Я отдал стражнику круглый жетон и протиснулся на свой сектор. Вокруг сидели тысячи мужчин. Мы сидели плечом к плечу, и от этой массы тел пахло чесноком, дешевым вином, оливковым маслом и потом.
Рядом со мной примостился старый Главкон - мой сосед по банке на триреме в тот безумный день у Саламинского пролива. Мы молча переглянулись. Ему тогда раздробило кисть персидским веслом, а я  вытащил его из кровавой пены на берег. Мы пришли сюда за триумфом. Мы знали, что сегодня старый Эсхил - сам воевавший среди нас - покажет пьесу о нашей великой победе. Мы ждали фанфар, ждали, как со сцены будут славить наш полис, Афины, и топтать имя царя Ксеркса, который сжег наши дома.
Солнце поднялось в зенит, заливая сцену ослепительным светом. Загремели флейты, и на каменный круг вышли актеры в огромных, застывших масках.
Но вместо победного клича над амфитеатром раздался глухой, звенящий стон хора. Действие разворачивалось не у нас. Оно происходило там, в Сузах, во дворце нашего злейшего врага. На сцене плакала персидская царица-мать, ожидая вестей.
Когда на сцену выбежал Вестник и начал выкрикивать подробности Саламинской битвы, у меня перехватило дыхание. Он кричал о грохоте ломающихся весел, о криках тонущих, о том, как море окрасилось кровью. Это были наши воспоминания, но вывернутые наизнанку. Эсхил не славил нас. Он заставил десять тысяч свободных эллинов смотреть на войну глазами разбитого, умирающего от горя врага.
В финале, когда на сцену вышел оборванный Ксеркс и вместе с хором затянул дикий, ритмичный восточный реквием, ударяя себя в грудь, в амфитеатре стояла гробовая тишина. Я почувствовал, как Главкон рядом со мной дрожит, а по его небритой щеке ползет слеза.
Мы пришли посмотреть на гибель персов, чтобы порадоваться. А сидели, сжав зубы, чувствуя, как священный ужас перед роком и судьбой человеческой сжимает горло. Мы победили, да. Но боги велики, и горе побежденных было настолько бездонным, что злорадство умерло, не успев родиться. Это и был катарсис, очищение через общую боль, ради которого стоило проснуться в этом великом и страшном веке.
А потом я проснулся.
За окном серело обычное утро XXI века. Никаких флейт, никаких каменных скамей амфитеатра. Только тихое гудение холодильника и боль в затекшем плече от неудобной подушки.
Я лежал и думал о том, что именно поразило меня в этом сне.
Представьте себе: выходит сегодня фильм о Второй мировой войне. Не про подвиг наших солдат, не про взятие Берлина, не про знамя над Рейхстагом. Фильм, где два часа показывают только горе немцев. Матерей, ждущих сыновей. Вдов. Разбитые семьи. Рухнувший мир побежденных.
И вот сидят в зале ветераны, дети ветеранов, внуки победителей. Смотрят. А потом молча выходят со слезами на глазах.
Даже представить трудно.
А две с половиной тысячи лет назад старый Эсхил вывел на сцену персов. Тех самых персов, которые сожгли Афины. И тысячи афинян, многие из которых сами дрались при Саламине, сидели и слушали плач побежденного врага.
Мы привыкли считать древних людей грубее и проще нас. Но иногда кажется, что в тот день в театре Диониса они оказались гораздо взрослее.