Ялмари Финне Jalmari Finne Короб сказок

«Сатуконтти» («Короб сказок»), Ялмари Финне, 1909

(пер. с финского языка)


Это сборник финских литературных сказок писателя Ялмари Финне, изданный в Хельсинки издательством «Отава» в 1909 году. В книгу входят вступительная сказка-рамка и девять историй: «Куюс», «Матти — убийца змей», «Здоровый Антти, Больной Антти и дева Кипумяки», «Улитка, гусеница и ящерица», «Сакари — лесной путник», «Старуха Турьи и её четыре работника», «Туури — приноситель огня», «Мальчик, который слышал, как говорит лес», «Никотьера и Хетукка». В присланном тексте полностью приведены вступление и первые две сказки — «Куюс» и «Матти — убийца змей».
Вступительная сказка
Когда-то жил худой, чуть сгорбленный старик по имени Элиас. С коробом (конттu) на спине он ходил из дома в дом, из деревни в деревню, и никто толком не понимал, что он собирает: короб со временем становился всё тяжелее, и старику приходилось куда-то его опорожнять, после чего он снова отправлялся за «сокровищами». Чем чаще он это делал, тем счастливее становилось его лицо. Иногда, когда уставший старик засыпал у дороги, любопытные подходили к коробу и, прижав ухо, слышали внутри шипение, перебранку, даже что-то похожее на драку — но открыв короб, находили его пустым, хотя он всё равно был тяжёлым. Старые люди говорили, что узнают эти звуки, молодые смеялись над ними. А некоторые тихие, ясноглазые дети любили слушать у короба — и тогда их лица светились от радости.
Элиас бродил так много лет, и однажды зимой его нашли мёртвым возле короба — он словно просто спал с улыбкой на лице. Народ горевал по нему, но больше всех тосковал один маленький мальчик, которому однажды довелось послушать, как что-то живёт и шевелится внутри короба.
Этот мальчик выросрос и стал взрослым человеком, не похожим на других — он жил в своём особом, внутреннем мире. Однажды тоска по тем звукам стала нестерпимой, и он отправился искать сокровища старика Элиаса. Он пришёл к скале, в которую старик унёс свой короб, приложил ухо к камню и услышал знакомые голоса — шипение, ссоры, драки, а также новые, никогда прежде не слышанные сказочные звуки. Он нашёл узкий лаз, прополз;ным коридором и через дверь оказался в огромной пещере.
Там он увидел целую толпу удивительных существ — кротких и злых, прекрасных и уродливых, больших и маленьких. Все они бросились к нему, что-то крича одновременно, а затем вся эта пёстрая орда обратилась в бегство — кто бежал, кто летел, кто ползком выбирался из горы. Человек бросился за ними, со смехом гоняясь по округе, и каждого, кого ему удавалось поймать, заставлял рассказать всё, что тот знает. Из этих рассказов пойманных сказочных существ и сложилась книга, которую мы читаем.
«Куюс»
Старая знахарка Сауна-Майя рассказывала маленькому четырёхлетнему Микко разные истории, и осенью поведала ему про мальчика по имени Куюс, сына Мороза, который живёт в источниках. Микко сперва не верит, но вспоминает, что Майя — старая и мудрая, разговаривает с какими-то невидимыми «хальтиа» (духами-покровителями), которых она прекрасно знает, — и решает, что, может быть, Куюс и правда существует, причём именно в большом источнике посреди луга у их дома.
В холодный безветренный осенний день Микко пробирается к источнику и зовёт Куюса. Долго ничего не происходит, но, заглянув в воду, мальчик вдруг видит там маленького ясноглазого мальчика, который смотрит на него. Куюс поднимается на поверхность и подтверждает, что он действительно сын Мороза. Он знает Сауна-Майю, потому что все духи-хальтиа с ней разговаривают.
Микко зовёт его выйти, но Куюс отказывается — там слишком тепло, а он не может жить в тепле, иначе не был бы сыном Мороза. На вопрос, есть ли у него другой дом, Куюс отвечает, что всё лето живёт в источнике, осенью выходит на сушу, а зимой бегает по сугробам.
Затем Куюс рассказывает историю своего рождения. В одном доме был пир, зарезали лошадь, и тёплую кровь вылили за кузницей; на морозе она задымилась паром, и сам Мороз, увидев это, своими холодными руками сжал пар в комок. Жеребёнок убитой лошади, Лумикки (Снежинка), пришёл посмотреть на эту работу, и Мороз отдал малыша ему на попечение — так Куюс появился на свет. Лумикки не знал, куда его деть, и заржал; на этот зов явились облака и унесли младенца высоко в небо. Там, однако, было слишком тепло, светило солнце, и малыш заболел. Решив, что он умирает, ему дали имя — облака отнесли его к большому источнику и, поливая водой источника, окрестили Куюсом. Но почувствовав прохладу воды, младенец вырвался из рук облаков-нянь и нырнул прямиком в источник. Облака в панике метались вокруг, манили его наверх, но он только смеялся над ними, а сами они не могли нырнуть под воду и были вынуждены, наконец, улетели ни с чем. Так Куюс и остался жить в источнике.
Сейчас прохладно, и Микко предлагает Куюсу поиграть. Начинается странная игра: куда бы Куюс ни прикоснулся, там оседает иней, цветы опускают головки, трава словно умирает. Микко вначале забавляется, особенно когда Куюс трясёт деревья и листья желтеют и падают, но затем приходит в ужас, видя, как тот губит мамины цветочные грядки и подбирается к собственной клумбе мальчика. Микко прогоняет его, накрывает свои цветы пустой корзиной (васу) для защиты; Куюс пытается просунуть пальцы сквозь прутья, но не достаёт до цветов. Обиженный Микко объявляет, что больше не хочет с ним играть, называет его злым мальчишкой. Куюс убегает, бегая по саду, тряся деревья — где-то листья гибнут целиком, где-то остаются зелёными, — и хохочет, предупреждая, что когда придёт его настоящий отец, суровый Мороз, с его длинными тонкими пальцами, никакая корзина не спасёт цветы.
Вечером мама Микко удивляется внезапному холоду и тому, что цветы померзли. Микко молчит, чувствуя себя виноватым — ведь это он сам позвал Куюса. Каждое утро, пока светит солнце, он снимает корзину, видит цветы целыми, а на ночь снова накрывает их. Так проходит пять ночей. На шестую он забывает накрыть клумбу — и утром находит все цветы погибшими, кроме двух, спрятанных под другими и не найденных Куюсом в темноте; их Микко срезает и приносит домой, чтобы окончательно спасти от мороза.
Мальчик клянётся себе никогда больше не искать у источника таких «плохих мальчиков» для игры. Однажды утром он видит, что в саду побывал сам отец Куюса — Мороз: земля бела, берега замёрзли, последние листья облетели. И Микко ждёт весны, зная, что когда вернётся солнце, и Морозу, и его сыну Куюсу придётся искать укрытия в холодных местах, и тогда всё снова сможет спокойно цвести и зеленеть.
«Матти — убийца змей»
Жил человек по имени Матти Вяхятиетявяйнен («Малознающий») — прозвище, данное ему недобрыми людьми, считавшими, что он мало смыслит в мире. Уставший от насмешек деревенских мальчишек, Матти уходит жить в глухой лес (корпи), строит хижину, расчищает поле и заводит хозяйство: корову, двух овец, свинью, кота, собаку и лошадь. В одиночестве среди этих животных он чувствует себя, наоборот, самым знающим человеком, и дела у него идут хорошо: поле расширяется, проходит два-три счастливых года.
Но однажды летом он замечает, что от леса к хижине движется что-то тёмное и блестящее — огромный полк змей всех видов и размеров. Матти решает дать им бой и собирает своих животных, объясняя им ситуацию. Лошадь и собака, с которыми он всегда больше всего разговаривал, понимают его сразу. Кот приходит в ярость от одной мысли о незваных гостях. Корове приходится долго и трудно всё объяснять. Овцы вовсе не способны понять — они лишь топочут ногами, стараясь выглядеть храбро, хотя ясно, что не имеют ни малейшего представления о происходящем. А свинья совершенно невозможна: она поддакивает на каждую фразу Матти, но при этом чмокает губами, явно полагая, что речь идёт о еде, а не о войне со змеями.
Тем не менее змеиное войско приближается, и Матти выстраивает своих животных в ряд, велев пустить в ход природное оружие, сам же берёт топор. Начинается битва: длинноногая лошадь первой оказывается в гуще змей, топчет их копытами, а они обвивают её ноги, но друг лошади собака откусывает им головы. Корова бодает рогами, забрасывая змей в воздух кучами, но те падают невредимыми и снова атакуют. Овцы топочут и блеют, пугая змей собственным криком, хотя сами при этом в страхе мечутся туда-сюда. Свинья, решив, что её позвали есть, с удовольствием поглощает змею за змеёй. Самым умным и усердным оказывается кот — одним движением лапы он отрывает змеям головы, и земля вокруг него становится кровавой от растерзанных тварей. Матти рубит топором, который к концу битвы становится совсем тупым от ударов по камням. В итоге хозяйство побеждает; Матти произносит благодарственную речь животным — лошадь, собака и кот её понимают, корова просто смотрит, свинья, не слушая, чешет бок об стену хижины, а овцы гордятся собой, как будто были главными героями сражения.
На следующий день к хижине подходит ещё бо;льшее войско змей — целый край леса чернеет от них. Понимая, что эту орду со своими животными не одолеть, Матти решает спрятать хозяйство в хижине, а сам отправиться искать источник этой беды. Он быстро заводит в дом лошадь и корову, остальные следуют за ними; кота и собаку кладёт на свою постель, свинью — у двери, лошадь — в дальний угол, корову — на середину пола, овец — под стол, где те считают себя в наибольшей безопасности. Заносит корм, воду в нескольких вёдрах, закрывает дымовое отверстие в крыше, чтобы змеи не проникли этим путём, и крепко запирает дверь снаружи. Затем убегает что есть сил, издалека наблюдая, как змеиное войско обрушивается на хижину; он слышит испуганные крики животных — яростный лай собаки, пронзительный визг свиньи, блеяние перепуганных овец, — но знает, что дом надёжно заперт, а еды животным хватит на пару дней.
Обходя лес кругом, Матти находит тропу, по которой пришли змеи, идёт по ней всё глубже в чащу, доходит до подножия большой скалистой горы (ваары) и поднимается на её вершину. Там он слышит странный гул, щёлканье, похожее на работу ножниц, и злобное шипение. Подобравшись ближе и заглянув за большой камень в расщелину между двумя выступами скалы, он видит старую, костлявую и уродливую старуху с тремя зубами во рту. Она волочит огромный короб, опрокидывает его на выступ скалы, и оттуда выползает несметное количество змей, ползущих с шипением вниз — прямо к хижине Матти.
Старуха возвращается к своей работе: у неё медное веретено, на которое она прядёт из каких-то странных веществ чёрную нить-верёвку. Когда веретено наполняется, старуха ножницами разрезает нить по мерной палочке на куски одинаковой длины, считая, сколько вышло каждого размера, а затем из странных материалов лепит на концах куски голову, глаза, рот и язык змеи. Когда целая партия таких «заготовок» готова, старуха берёт их в руки, плюёт на них — и весь пучок начинает извиваться и шипеть, оживая прямо в её ладонях. Готовых змей она бросает в короб и снова берётся за работу.
Матти, высунувшись из-за камня, спрашивает, хватит ли у неё материала ещё на не один короб. Старуха сердится и велит ему уйти, но Матти представляется и говорит, что хотел посмотреть, откуда на его поле приходят змеи, а заодно — научиться чему-нибудь самому, ведь его прозвали «малознающим». Старуха отвечает, что этому никогда не научиться, а готовых змей у него на дворе и так достаточно. Матти насмешливо называет змей «червяками», уверяя, что его кот убивает их одним взмахом хвоста — старуха в гневе настаивает, что это настоящие змеи. Тогда Матти заявляет, что у него теперь есть свинья размером чуть ли не с лошадь, которая с удовольствием их съедает, и зовёт старуху не зря тратить силы. Пока разозлённая старуха выходит посмотреть, видна ли его хижина и свинья со скалы, Матти незаметно крадёт её ножницы и прячет в карман.
Не найдя свиньи, старуха ещё больше злится и, не отыскав ножниц, решает прясть змею такой огромной и толстой — толщиной с руку взрослого мужчины и длиной в пять саженей, — чтобы её не смогла одолеть никакая свинья. Сделав голову этой огромной змее, старуха отправляется искать ножницы, чтобы разрезать заготовку на части. В этот момент Матти сам плюёт на готовую змею-верёвку, и та оживает прямо у него в руках, обвиваясь вокруг старухи. Он хватает её за шею и хвост и стягивает в тугой узел вокруг старухиного тела. Разъярённая от боли змея начинает кусать саму старуху, та с криком и воем пытается высвободиться; опрокинутый короб освобождает остальных змей, которые спешат на помощь хозяйке, но узел не развязывается, и в общей суматохе змеи начинают злиться уже друг на друга и на старуху, которая всё это время вопит. Облепленная змеями — большая змея в узле на поясе, мелкие извивающиеся гроздью на волосах вокруг головы, — старуха карабкается со скалы и бросается бежать, но змеи не отпускают её.
Матти наблюдает за этим зрелищем и хохочет до слёз, хлопая себя по коленям. Но крики старухи долетают до его хижины, и оставшееся там змеиное войско бросается на помощь своей создательнице — змеи сворачиваются колёсами и катятся прочь, мгновенно очищая двор хижины.
Матти бежит домой со всех ног. В хижине застаёт изрядный беспорядок: испуганные животные забыли, что это человеческое жилище — свинья нагрязнила у входа и опрокинула ведро с водой, не испытывая при этом ни малейшего стыда, корова оставила следы на полу, хотя выглядит вполне безобидно; кот и собака, привыкшие жить с людьми, остались чистыми; у лошади и овец случились мелкие неприятности. Дом грязный, но Матти не огорчается — прибрать всегда можно. Он выводит животных на двор: лошадь уже успокоилась, корова совершенно растеряна и порывается залезть в печь, овцы носятся по двору как безумные, а кот с собакой не перестают радостно ласкаться к хозяину. Матти счастлив и говорит коту с собакой: пусть его называют как угодно «малознающим» — он, по крайней мере, теперь знает, как прядут змей, и это уже немало.
На следующее лето на поле Матти вырастает обильный урожай, удобренный мёртвыми змеями. И каждый раз, когда летом он слышит в лесу непонятный шорох или видит, как в траве быстро мелькает змея, он знает: это старуха-змеепрядильщица ищет свои ножницы, а мелкие змеи спешат ей помочь. Но ножницы старухи прибиты гвоздём к стене хижины Матти, и она больше не решается взяться за своё ремесло.


Терве-Антти, Сайрас-Антти и Дева Кипумяки
У двух братьев было одно и то же имя — Антти, но судьбы их различались до крайности. Один, крепкий и здоровый, получил прозвище Здоровый Антти (Терве-Антти); другой, болезненный и слабый — Больной Антти (Сайрас-Антти). Терве-Антти был вспыльчив и злобен, разживался хитростью и обманом и собрал себе богатую усадьбу, окружив себя только такими же богатыми или ещё богаче людьми. Сайрас-Антти, напротив, был тих и кроток, всегда готов помочь нуждающимся — а такой человек, как известно, никогда не богатеет. К нему-то и шли все, кому нужна была помощь, к Терве-Антти не ходил никто: он гнал бедняков от своих ворот.
Однажды весной Сайрас-Антти заболел настолько, что не мог больше работать, а значит — не мог ни заработать денег, ни помочь другим, ни даже прокормить себя. Он пошёл к брату, но тот выгнал его, не дав ни гроша, ни куска хлеба. Впервые в жизни Сайрас-Антти озлобился на судьбу за то, что не сделала его здоровым.
Он слышал о странном месте — Кипумяки («Горе Боли»), где будто бы живёт диковинная женщина, варящая в маленьком котелке людские недуги. Может быть, она избавит его от болезни. Но дороги туда никто не знал — говорили, что это где-то далеко за неведомыми землями. Слабый и обессиленный, он шёл вперёд, питаясь ягодами и водой из родников, ночуя под елями. Постепенно он позабыл о своей хвори, заворожённый красотой пробуждающейся весны, и стал думать, что болезнь была дана ему именно для того, чтобы он научился радоваться окружающей красоте — ведь будь он здоров, он, возможно, стал бы таким же, как брат, который думал только о накоплении богатства. Глядя на скрюченную, уродливую берёзу, всю в дуплах и трещинах, но усыпанную птичьими гнёздами, он понял, что и она по-своему прекраснее всех деревьев, ведь она дарит дом певчим птицам — радости всего леса.
«Что я напрасно жалуюсь, — сказал он себе. — Пусть тело моё больно и уродливо, как эта берёза, но зато я обрёл столько прекрасных мыслей». И он решил больше не искать Кипумяки, чтобы исцелиться, а повернул назад — но заблудился. Так, бродя, он вышел к пустой, безлюдной деревне, выстроенной кольцом вокруг луга; посреди луга был родник, в роднике камень, а на камне сидела горбатая старуха, помешивая крошечный котелок.
Она спросила, что ему нужно от Кипумяки. Узнав, что он болен, но не уверен, хочет ли исцелиться («больным я научился быть счастливым, может, здоровым стал бы несчастным»), старуха долго смотрела на него, а затем протянула руку и словно выхватила из него что-то невидимое, бросив это в котелок. В тот же миг Сайрас-Антти почувствовал лёгкость и силу во всём теле — он стал совершенно здоров. А старуха, заглянув в котелок, выловила оттуда маленькой ложкой прекрасную жемчужину: оказалось, что его болезнь, ставшая источником радости, превратилась в жемчуг. Таких жемчужин она собирает по всему миру, и когда их будет девять раз по девять, все болезни на земле прекратятся — но пока их не хватает, и придётся ей ещё долго варить в котелке людские муки.
Старуха показала Антти амбар, полный золотых монет — это деньги, которые люди платят за болезни, и все они в конце концов достаются ей; она велела взять сколько хочет, и чем больше — тем лучше. Антти набрал золота в мешок и пошёл домой счастливым, и обратный путь, такой долгий туда, оказался удивительно коротким.
Весть о его чудесном богатстве быстро разнеслась, и бедняки потянулись к нему за помощью — а мешок, сколько из него ни брали, никогда не становился пустым. Узнав об этом, Терве-Антти тоже отправился к Кипумяки, взяв самого крепкого коня и побольше мешков, чтобы привезти ещё больше золота. Под покровом темноты он прокопал дыру в стене амбара и нагрузил мешки золотом — так много, что конь едва мог их нести. Уже собираясь уезжать, он по жадности вспомнил о котелке с болями: если бы он его захватил, все понесли бы свои боли и деньги к нему, и он стал бы богатейшим человеком на свете. Старухи не было рядом — он схватил котелок и бросился бежать, но споткнулся, и содержимое вылилось на него. Тотчас всё его тело пронзила жгучая боль, каждый сустав заломило и закололо. Стеная и ползком он добрался до коня и поехал домой, обременённый золотом — но смертельно больной.
По дороге он встретил тех, у кого нечестно отнял богатство в своё время. Увидев его таким беспомощным, они напали на него, забрали все деньги и поделили их между собой, увели и коня, оставив Антти лежать больным на дороге. Он нашёл лишь одну золотую монету на дне одного из мешков и ползком добрался до дома, охая и причитая — но никто не пришёл ему на помощь, ведь все его ненавидели. Только Сайрас-Антти явился и понёс его на спине в деревню.
Терве-Антти, теперь сам больной, обратился к лекарям и докторам, бравшим огромные деньги за свои услуги, но никто не мог его вылечить. Деньги его иссякли, усадьбу продали, чтобы расплатиться с врачами, и чем дольше он болел, тем злее становился. А Сайрас-Антти был счастлив и доволен своей жизнью до самого конца.
Улитка, гусеница и ящерица
Улитка, гусеница и ящерица собрались обсудить, как идут дела в этом мире — а идут они, по их мнению, совершенно безумно, и нужно что-то придумать, чтобы всё исправить.
Юркая, вечно суетящаяся ящерица хотела перестроить весь мир по своему разумению: «Всё нужно отдать нам!» — кричала она, а потом разделить поровну между всеми. Гусеница, существо себялюбивое и заботящееся только о собственной выгоде, испугалась, что при таком разделе ей придётся переселиться с сочного огорода на бесплодное болото. Улитка же заявила, что ни ящерица, ни гусеница, живущие только для себя, не способны понимать мировые дела — а вот она, улитка, понимает, потому что происходит из знатного рода: её отец был сыном Туони (бога смерти), а мать — дочерью Кивутар (богини боли), и поскольку именно болезни и смерть в конечном счёте управляют всем в этом мире, род улитки — почти царский. Чтобы возвыситься, она принялась унижать происхождение остальных: гусеница, хоть и из старинного рода Синервё, носит слишком обычное имя; а родословная ящерицы вообще туманна — рассказывают, что некая хозяйка Нуорамо, перескакивая с кочки на кочку, обронила из подола жемчужину, из которой и вышла ящерица.
Ящерица в ярости — она всегда злится, когда слышит насмешки над своим родом. Но рассудительная гусеница выступила посредником: пусть улитка и самая мудрая, но у ящерицы тоже своя ценность, и если мир улучшать, нужно заботиться и о менее знатных. Гусеница предложила, чтобы ящерица осталась на капустной грядке и поедала всех вредных насекомых и мелких червей, мешающих росту капусты.
«Тогда я буду работать только на тебя, а плоды получишь ты», — возразила ящерица. Какая ей с того выгода? Гусеница, искренне изумившись такому вопросу, объяснила: она устроит ящерице работу, обеспечит ей пропитание в одном месте, чтобы та не бегала по всему свету, а улитка станет для них обеих культурным обществом — и одновременно барометром: стоит спросить «улитка, улитка, покажи рожки, будет ли завтра вёдро» — и сразу станет ясно, на каком листе выгоднее сидеть. Улитка, мол, самое благородное из существ, ведь у неё даже усики есть — высшее из достижений в мире, — и она умеет мыслить, унаследовав этот дар от родителей, потому её и нужно оберегать: пусть в дождь сидит под капустой, а в вёдро — на ней. Чем не идеальный мировой порядок?
Ящерице это казалось слишком привязывающим — ей нужно бегать с места на место. «Бегай вокруг капусты сколько хочешь, вот и будет удовлетворена твоя нужда», — рассудила гусеница. Но ящерица хотела, чтобы улитка и гусеница бегали с ней по болотам — этого предложения они обе ужаснулись. «Во всём нужен порядок! — закричала гусеница. — А порядок — в кочане капусты: вместо съеденного верхнего листа всегда вырастает новый. Старый порядок нужно сохранять, иначе всё пропадёт».
Тут улитка завела долгую речь — она была учёная и любила слушать собственный голос, как все те, кто сам ничего в мире не делает, но всегда готов всё объяснить другим. Она говорила о постепенном развитии капусты, о превосходстве разума, о мировом целом, о боли и смерти. Они так увлеклись беседой, что не заметили приближения хозяина капустного огорода. Он раздавил ящерицу ногой, бросил улитку на траву, где её тотчас же целиком проглотил петух, а гусеницу сорвал с листа и тоже растоптал.
Так и осталось незавершённым обсуждение улитки, гусеницы и ящерицы о переустройстве мира. Если бы не это, в мире сейчас, наверное, многое было бы иначе.
Сакари — лесной путник
Лесной охотник Сакари жил с женой в бедной хижине в глухом краю; хлеб им давало небольшое поле, а дичь Сакари добывал в лесу — её там всегда было в изобилии. Но однажды весной дичь стала резко убывать, и охотник часто возвращался с пустыми руками.
Жена посоветовала ему обратиться к Тапио, лесному духу. Сакари сначала отмахнулся — мол, нет ни Тапио, ни Мелики, всё это детские сказки, — но жена напомнила, что позапрошлой зимой он добыл сразу трёх медведей именно после её молитвы: Тапио, видно, подержал дверь медвежьего хлева приоткрытой подольше, и три медведя успели выбежать в лес. Может, теперь Тапио ждёт самого Сакари? Жена велела ему пойти туда, где лес гуще всего — там и обитает дух.
Сакари нашёл самое густое место в лесу, сел на камень и стал ждать, но никто не появлялся. Подумав, что нужно поклониться, он поклонился — раз, другой, ещё глубже, а в третий раз — так низко, как кланялся только местному прист;ву. Выпрямившись, он увидел между деревьями седобородого крепкого старика и толстую вперевалку идущую старуху рядом с ним.
Узнав, что Сакари ищет у Тапио медведей, старуха объяснила: прошлое лето было слишком холодным, чтобы изготовить новых медведей. На удивлённый вопрос Сакари, неужели медведей и в самом деле изготавливают, старуха со смехом, от которого даже её живот затрясся, подтвердила: конечно! Дева Воздуха бросает с неба клок шерсти, кладёт его в колыбель и верно укачивает. На вопрос, нельзя ли получить эту шерсть из её корзины, старик ответил, что её там сейчас нет, нужно идти за ней самому — а путь лежит «всё вверх и вверх».
Сакари испугался лезть в небо — слишком тяжёл он для полёта, да и боялся, что, если свод небесный не встретится по дороге, придётся карабкаться неведомо куда. Старик успокоил его: небесный свод всегда встретится, он крепкий и прочный. Тапио пообещал дать такие лестницы, что протянутся до самого верха. Сакари, поразмыслив, согласился, но прежде сбегал домой предупредить жену и взять с собой еду — он никогда не отправляется в путь без припасов.
Жена, узнав, что муж идёт в небо за «медвежьим материалом», решила, что он сошёл с ума, но всё же собрала ему в короб десять хлебов и солёной рыбы, повязала на шею красный платок «для красоты» (вдруг там, в небе, встретится знатный народ) и со слезами отпустила его, попросив помахать шапкой, если получится.
В лесу его ждали Тапио и Мелики, у каждого — пятисаженная лестница. Прежде чем лезть, Сакари сначала плотно поел («на такой путь натощак не ходят»), угостил духов хлебом с рыбой и попросил их крепко держать лестницу. Поднявшись на верхнюю перекладину одной лестницы, он по очереди перетаскивал и пристёгивал лестницы Мелики и Тапио одну за другой к концу предыдущей, поднимаясь всё выше и выше — хотя в какой-то момент Тапио сам выдернул нижнюю лестницу из-под него, что Сакари едва не до смерти напугало, прежде чем он понял, что не падает.
Поднявшись очень высоко, он разглядел далеко внизу свой дом и жену, машущую чем-то белым, и ответно помахал ей шапкой. Добравшись до облака, он, обессиленный, сел отдохнуть и снова поел, ругая мысленно «Деву Воздуха», бросившую свою работу. Облака были пусты — никого не видно. Уже собираясь возвращаться, он вдруг разглядел далеко девушку с корзиной — и с криками бросился её догонять. Завязалась настоящая гонка по облакам: девушка испугалась, увидев человека среди небес, и побежала, а Сакари, рассердившись на её бегство, гнался за ней, прыгая с облака на облако. У самого края облака он схватил её за подол платья — оба чуть не упали с края. Усевшись понадёжнее, Сакари забрал у растерянной от страха девушки корзину и стал набивать в свой короб всю шерсть, какую успел, попутно браня девицу за нерадивость к своим обязанностям и предупреждая, что в следующий раз так легко не отделается.
Спускаться оказалось куда легче и быстрее, чем подниматься, и поскольку ветра не было, облака не сдвинулись с места — Сакари спустился точно на то же место, откуда начал подъём, хоть и неловко рухнул на последней перекладине прямо к ногам Тапио и Мелики.
Мелики забрала короб с шерстью, отнесла её к озеру, прополоскала в воде по пояс и разделила на восемь свёртков. Сакари вырезал из клёна восемь маленьких колыбелей, в них уложили шерсть и подвесили к ветвям высокой ели в глубине леса. Мелики велела ему садиться и качать колыбели — и когда возмущённый Сакари спросил, не превращает ли она его в няньку, ответила: сам принёс шерсть с неба — сам и заботься о медвежатах. В безветрие качать приходится самому, в ветреную погоду колыбели качаются сами. Сакари придумал способ: сплёл из ивовых прутьев верёвки, привязал их к ветвям и, сидя у подножия ели, разом тянул все верёвки, заставляя ветви с колыбелями опускаться, а потом отпускал — так он раскачивал все восемь сразу.
Долго он сидел голодным, мечтая бросить всё и пойти домой, но раз начал — решил довести дело до конца, дожидаясь ветра, и вечером ветер наконец поднялся, позволив ему уйти. Дома жена была безмерно рада — она уже не чаяла увидеть его живым; Сакари наелся, но о подробностях путешествия молчал — ему было стыдно за это качание колыбелей.
После этого в безветренные дни Сакари неизменно отправлялся к ели качать медвежат, сидя у её подножия и тихо напевая старинную просительную песню — лесное заклинание о мире и добрососедстве между человеком и медведем, чтобы жить в согласии все летние дни.
Когда медвежата подросли и захотели покинуть колыбели, Мелики взяла их на руки и наделила зубами и когтями, сделанными из иголок золотой ели, а затем заклинаниями обязала их никому не вредить. Сакари оставил медведей в лесу и ушёл домой — но они так привыкли к нему, что однажды сами притопали к его двору и остались жить рядом. Сакари водил их по сёлам и городам, показывая своих ручных медведей: вынянченные человеком, они потеряли всю свою хищность. Так он заработал немало денег и жил богачом до конца своих дней.
Старуха Турьи и её четыре работника
Случилось это в те времена, когда все люди были равны и когда всё было возможно.
Старуха Турьи — крючконосая, длиннопалая, кривоколенная и пучеглазая — наняла себе четырёх работников. Все они были ровными, тихими тружениками, но одинаковыми во всём: когда нужна была сила — никто не оказывался достаточно силён, когда нужна была хитрость — все были одинаково неуклюжи, когда требовалась смекалка — все одинаково глупы, а когда нужна была отвага — все одинаково робки. С такими работниками далеко не уедешь, решила старуха, и стала думать, как улучшить их природу: ведь именно в голове человека таится то вещество, что определяет его характер — если его поменять, можно изменить и людей.
Она достала котёл и набросала туда всякой всячины: земли и мелких камней, глины, чистой родниковой воды и берёзового сока, змеиного яда и горящих углей — и стала помешивать. Но вещества не желали смешиваться. «Странно, — думала она, — у людей-то в голове всё так часто перемешивается, почему же эти вещества не хотят?»
Пока она хлопотала у котла, работники после еды легли отдохнуть. Воспользовавшись их сном, старуха подкралась к каждому, сняла крышку черепа и выскребла содержимое головы ложкой, как кашу из миски. После этого она снова попыталась перемешать варево в котле — но без толку. «Не буду же я вечно мешать, — решила она, — лучше сразу заполню головы, пусть там само перемешается».
Первому она засыпала в голову землю с камешками, плотно набив их, и, закрыв череп, постучала по нему: «Твёрдая, очень твёрдая! Такая голова всё выдержит». Второму она налила глины — закрыв, она ощупала её и сказала: «Не такая твёрдая, но тоже полная». Третьему она вылила родниковую воду и сок — содержимого не хватило до краёв, но нужно было оставить что-то и для четвёртого. Жидкость внутри как-то странно плескалась. «Не очень-то надёжно вышло, — подумала старуха, — но содержимое прекрасное и весёлое, сойдёт и так». Четвёртому осталось лишь змеиный яд и горящие угли, немного земляных крошек да остатки сока и воды — старуха вылила всё до дна, прихватив даже сажу со стенок котла, и закрыла голову, подумав: «Странное вышло сочетание. Сможет ли что-нибудь сдержать такого человека?»
Желая узнать, во что превратились её работники, она принялась их будить. Первого она трясла долго, прежде чем тот открыл глаза и сказал лишь: «Ась?» Поднявшись медленно, он отправился на работу, отвечая на всё только «ась?» и «я». «Вышел из него суровый и неразговорчивый малый», — рассудила старуха и нарекла его Хямяляйненом (по названию области Хяме).
Второй, чья голова была из глины, поднялся живо, но к работе не спешил — острил, смеялся и был в хорошем настроении. «Слишком мягкотел вышел, — подумала старуха, — но забавный и весёлый, хоть и лентяй; всегда готова шутка наготове. Видать, то твёрд, то мягок, как глина. Назову его Саволайненом» (по области Саво).
Третий, проснувшись, был очень бодр, пел и танцевал — слова его лились, как весенний сок, а шаги были легки, как у телёнка весной. «Этому, видать, не до работы особо, — решила старуха, — но поёт и говорит он красиво, и пляшет лихо. Должно быть, родниковая вода там внутри играет». В тот же миг на пастбище высоко подскочил телёнок, и работник пустился танцевать вслед за ним к своей работе. «Вот настоящий Карьялайнен!» (по области Карелия).
Четвёртого, разбудив, она увидела, как он сразу подскочил высоко в воздух с криком «Гей!». Этот оказался горячим, но прямодушным человеком — он злился при первом же возражении и хватался за нож, был шумен, заносчив и завистлив, но храбр и смел до отвага. «Из этого осадка на дне котла, видать, вышел настоящий мужчина — такой, кого никто не приструнит», — подумала старуха и, поскольку он получил самые нижние, придонные вещества, назвала его Похъялайненом (по области Похьянмаа).
Старуха была довольна своими четырьмя работниками. Хямяляйнен говорил мало, но был необычайно трудолюбив, мог работать с утра до вечера, и был надёжен — что обещал, то и выполнял; любил землю и усердно её возделывал; голова его была твёрдой, и сам он был упрямым, но добросердечным и спокойным. Саволайнен был очень переменчив: то усердно трудился, то лишь болтал и шутил, но был самым весёлым из всех. Карьялайнен пел и танцевал, работал и снова пел, и петь умел красиво; в обещаниях был ненадёжен, как вода, но гостеприимен и приветлив, любил лес и нераспаханную землю, охотнее селился возле деревьев и родников. Похъялайнен был настоящим бесшабашным удальцом, горячим и резким, но прямым и честным — его нужно было одновременно бояться и любить.
Первым ушёл от старухи Похъялайнен — на прощание он ещё угрожал, потрясая ножом. Карьялайнен сбежал тайком одной тёмной ночью, забрав с собой часть её золота. Саволайнен болтал так много, что старуха сама прогнала его. А Хямяляйнен однажды бросил мотыгу и сказал: «Пора уходить!» Старуха попыталась его удержать, но он стряхнул её и ушёл — и больше никогда не вернулся к Старухе Турьи.
Туури, приноситель огня
Это было давно, очень давно: глубоко в дремучем лесу жила небольшая деревенская община. Люди мирно возделывали землю, рыбачили и охотились, ничуть не заботясь о том, есть ли в мире другие люди — настолько глубоко в лесу они обитали. Самым уважаемым человеком в деревне и предводителем был Туури — невысокий, крепкий старик, справедливый и в то же время строгий. В его доме хранилось самое священное сокровище всей деревни — огонь, который некогда возгорелся от удара молнии в трухлявую сосну. Привыкнув к этому слуге, люди уже не могли без него обойтись: огонь горел днём на открытом очаге, а на ночь его укрывали тлеть, чтобы утром раздуть снова.
Однажды с неба полился настоящий ливень, длившийся много дней и всё усиливавшийся; ветер бушевал, вода заливала жилища и гасила огни — лишь в доме Туури он ещё держался. Но одной ночью буря сорвала часть крыши его хижины, дождь хлынул прямо на очаг — и огонь погас. Будто исчерпав свою ярость этим, на следующий день погода стала прекрасной.
Радость по поводу прекратившегося дождя сменилась великой скорбью, когда узнали о погасшем огне. Где взять новый? Никто не знал о других людских поселениях, а живя в одиночестве, жители даже не научились добывать огонь огнивом — у них во всей деревне не нашлось ни кусочка железа, все орудия были каменными.
Туури был в страшно мрачном настроении: огонь был его заботой, значит, и добыть его снова — его обязанность, хоть бы и пришлось лезть на небо, откуда он явился в виде молнии. Без огня нельзя было сварить еду, а холодная, неприготовленная пища совсем не радовала Туури. За обедом он бросил ложку и крикнул: «Хочу огня, чего бы это ни стоило!» — и, надев шапку, вышел из хижины, оставив всю семью смотреть на него широко раскрытыми глазами. «Этот не вернётся, пока не добудет огонь в руки, — сказала жена Туури. — Уж знаю его упрямство».
Мрачно покинул Туури деревню и пошёл на высокую гору, надеясь, что оттуда ближе до неба. Но и с вершины горы небо было так же далеко, как из долины. «Были бы у человека крылья, мог бы взлететь, — подумал он, — но куда такому неуклюжему без них». Как обычно после дождя, на небе показалась прекрасная радуга. Туури смотрел на неё, размышляя — удержит ли она его, если попытаться по ней забраться, и за что бы тогда хвататься? Но радуга вскоре приблизилась, и он решил: если она пройдёт мимо, он за неё уцепится. Когда нижний конец дуги коснулся горного хребта совсем рядом с ним, Туури плюнул на руки и в тот же миг вцепился в радугу когтями, обхватив её ещё и ногами.
Небесный Старик, ведущий радугу по своим делам, вдруг почувствовал тяжесть на ней. «Что это там копошится на конце моей дуги? Озорники, наверное!» — подумал он и дёрнул дугу, а затем поднял выше, решив, что груз свалится — но тот не упал. «Вот это диво так диво, — сказал Старик, — придётся тащить всю дугу домой». Он сердился, ведь радугу он отправлял затягивать воду обратно в небеса — слишком много её было спущено на землю. Он тянул и тянул, а Туури держался зубами, когтями и ногами за дугу, пока она поднималась всё выше и выше, и наконец Туури оказался прямо перед Небесным Стариком.
«Добрый день, — крикнул Туури, — приветствия от нашей деревни!» — «Что за странное существо ты такое?» — спросил Старик. Узнав, что Туури пришёл за огнём, погасшим по вине дождя самого Старика, Туури твёрдо заявил: «Кто причинил убыток, тому и возмещать его. Дай мне огня немедленно». Старик в гневе пригрозил сбросить его с небес, если он не будет говорить вежливее, на что Туури ответил, что у него нет времени быть учтивым, когда дома нечем сварить еду — и он не уйдёт без огня. Старик сказал, что у него нет готового огня. «Если нет, так сделай, я подожду», — настаивал Туури так долго, что Небесный Старик взял свой огненно-острый меч и ударил себя по колену — высеклась искра.
«Вот она! — воскликнул Туури. — Давай её сюда, я отнесу её в свою деревню». Но Старик объяснил, что такого путешествия искра пока не выдержит — её нужно сначала растить и беречь. Туури пришлось остаться на небе надолго, дожидаясь, пока огонь не наберёт достаточно силы. Огонь поместили в маленькую колыбель и качали там; чем больше он рос, тем яснее становилось видно, как он принимает облик ребёнка — удивительного ребёнка, который так метался в своей колыбели, что было страшно смотреть, никак не желал лежать спокойно, всё вспыхивал то туда, то сюда и постоянно норовил выпасть.
Первое время Туури держался на облаках, но по мере того как небо становилось яснее, ему становилось всё труднее там оставаться. Не было другого выхода, кроме как привязать к его телу большие крылья и хвост. Туури сильно стыдился своего нового облика, особенно хвоста, но иного выбора не было — и он принялся неуклюже перелетать с облака на облако, как курица: сперва приходилось пробегать немного для разгона, прежде чем решиться доверится крыльям, и за раз он мог преодолевать лишь короткие расстояния. Вместе с Дочерьми Воздуха он заботился об огне, который быстро рос, и это странное существо привязалось к Туури всей душой, успокаиваясь только тогда, когда он его укачивал.
Наконец настал день, когда Туури мог отправляться домой. С колыбелью под мышкой он перелетал с облака на облако, поглядывая вниз, чтобы найти свой дом. Завидев его, он, не желая ни под каким видом спускаться на землю в крылатом облике, снял свои летательные приспособления. Дочери Воздуха дали ему веревку, по которой он мог спуститься. Распрощавшись с девами, Туури начал спускаться к земле с колыбелью под мышкой. Уже виднелась крыша его собственной хижины, уже он был прямо над ней — но тут заметил, что верёвка закончилась. До крыши оставалось всего пара саженей. «Не могу же я висеть здесь между небом и землёй», — решил Туури и спрыгнул вниз с колыбелью под мышкой.
Но крыша не выдержала его веса, провалилась, и Туури с грохотом рухнул в собственную хижину. Колыбель перевернулась, и огонь вырвался на свободу. Можно представить, что из этого вышло: всё строение тотчас охватило пламя, и люди в спешке бросились спасаться бегством. Огонь распространялся, и скоро вся деревня была в огне. Все жители, с Туури впереди, бежали прочь — они уже отошли на некоторое расстояние и считали себя в безопасности, но тут огонь начал их преследовать: огненное дитя, набедокурив в деревне, заскучало по Туури и бросилось за ним вдогонку, поджигая лес повсюду, где пробегало. Дитя не понимало, что делает что-то плохое — оно просто хотело догнать Туури. Весь лес обратился в одно гигантское зарево.
Туури и жители деревни, не помня себя от страха, добежали до берега озера Алуэ и принялись отчаянно работать вёслами. Огненное дитя, увидев это, на миг остановилось на берегу, а потом прыгнуло прямо в воду — всё озеро вскипело и заклокотало, зашипело и брызнуло волнами высоко вверх. Туури со спутниками благополучно достиг другого берега. Тогда дитя огня принялось бить по озеру всё яростнее: вода поднималась паром в воздух, и наконец всё озеро высохло, а на его дне лежала уже запечённая рыба. Тогда огненное дитя побежало по дну озера, зажгло и противоположный берег и устремилось туда, куда видело уходящего Туури.
Огромные лесные пространства сгорели в пепел. Наконец полил сильный дождь, и огненному дитя пришлось укрыться в трещине скалы, где оно теперь и сидело, питаясь сухими ольховыми ветками. Дождь шёл так долго, что лесной пожар угас, а озеро Алуэ снова наполнилось.
Совершенно промокший, Туури бродил среди своих односельчан, разыскивая, не осталась ли где хоть маленькая искра. В трещине скалы он нашёл огненное дитя, и радость обоих была безмерной. Туури построил себе новую хижину, и там на очаге поселилось огненное дитя — оно уже не хотело уходить, ведь Туури относился к нему хорошо. Он находил в лесу смолистые поленья, расщеплял их на лучины и играл ими с огненным дитя: дразнил лучиной, а оно с шипением хватало её и сжигало целиком, после чего Туури начинал игру новой лучиной — так они проводили долгие дни вдвоём, и дитя огня не желало покидать своего хозяина.
Соседи же разносили огонь по своим домам на лучинах, но само дитя огня осталось жить на очаге в хижине Туури.
Мальчик, который слышал, как говорит лес
Жил-был маленький мальчик по имени Ранссу — дитя, которого никогда не видели смеющимся, но на губах которого всегда играла такая прекрасная улыбка, что каждый, увидев его, тотчас становился веселее. А когда смотрели ему в глаза, взрослые робели, чувствуя, будто этот малыш читает всё, что движется в их душе — и поскольку у взрослых часто бывают нехорошие мысли, они от этого стыдились и смущались.
Однажды добрый, любящий детей человек держал маленького Ранссу на коленях и беседовал с ним. Мальчик решился спросить о том, что давно его мучило: почему только люди получили дар речи? Почему деревья не умеют говорить, хотя видят и слышат так много? «Ты уверен, что они не разговаривают между собой?» — ответил человек. «Но почему они не говорят со мной? Я часто спрашивал их, но они не отвечают». «Может, ты не так спрашивал. Они отвечают тому, кто их по-настоящему любит и умеет с ними разговаривать. Давным-давно жил человек, который умел это делать. Его звали Ранссу, как и тебя». Оказалось, что настоящее имя того человека было Франциск, и от него произошло само имя Ранссу. Он слышал, как говорит всё в природе — деревья, птицы, звери, и, так любя природу, проповедовал ей, и шум деревьев утихал, а птицы слетались его слушать. Он был так добр, что его называли Святым.
Глаза Ранссу расширились, он долго смотрел на собеседника, не говоря ни слова, а потом заулыбался так, что вся его лицо просветлело. Он соскользнул с колен и побежал в лес, говоря себе: «И я хочу услышать, как говорят деревья».
Придя в лес, он остановился в недоумении — деревья шумели, но он ничего не понимал. Он поклонился им — в ответ лишь шум. Он покашлял — лишь эхо отозвалось. «Видно, нужно обратиться к какому-то особому дереву, — подумал он, — но к какому, ведь их так много?» Все деревья выглядели такими торжественными, что он боялся подступиться к ним с вопросами. Тогда он заметил сосну, выросшую по какой-то причине кривой и неказистой, не такую гордую и величественную, как остальные.
«Спрошу-ка у неё», — решил Ранссу, подошёл, схватил одну её ветку и потряс: «Добрый день, как дела?» — «Рррр!» — заскрипела старая сосна. «Уж не заговорила ли она?» — подумал мальчик и потряс снова. «Рррр! Что тебе от меня нужно?» — спросила сосна. «Ты умеешь говорить!» — воскликнул он. «А зачем же ты трясёшь мою ветку и обращаешься ко мне, если не хочешь услышать мой ответ?» — отозвалась сосна.
«Вот как я тебя обниму!» — радостно сказал Ранссу и обхватил сосну обеими руками. «Обнимай, — сказала сосна, — мне это даже приятно, когда меня трогает дитя человеческое. Ты первый, кто это сделал». «Почему же никто до меня этого не делал?» «Потому что я самая уродливая из всех сосен». «Но ты умеешь говорить, чего другие не умеют. Или умеют?» «Не так хорошо, как я, ведь я самая старая и мудрая». «Сколько же тебе лет?» «Очень много, я уже и сама не помню. Я одна из первых сосен, выросших из волчьей шерсти».
«Теперь ты пытаешься меня обмануть, — сказал Ранссу. — Не могла же ты вырасти из волчьей шерсти». «Могла, и вот как это случилось, — настаивала сосна. — Волк бежал по льду, и с него упала шерсть; красивая молодая дева Кати собрала эту шерсть и посадила в землю — из неё я и выросла. Это было примерно тогда же, когда сын Туони, рыбача, выловил огромную щуку, сварил её, а из её зубов вырос ель — но та ель давным-давно умерла, материал у неё был не такой прочный, как у меня». «А откуда же взялись все остальные сосны и ели? Не могло же хватить волчьей шерсти и щучьих зубов на столько хвойных деревьев, сколько их в мире». «Из моих и еловых шишек выпали семена, и их собрал Сампса, сын Тапио. Мои семена он положил в куний мешочек, а еловые — в шкурку с заячьей ноги, и пошёл сеять по всей земле. Уж посеял он широко!» — «Немало было работы», — заметил Ранссу. «Немало».
«А он же посеял и все остальные деревья — ивы, можжевельники, ольху, берёзы и прочие?» «Он. Но они не стоят разговора, это деревья похуже». «Почему похуже?» «Потому что часто ищут лишь своей выгоды. Возьми, например, ольху: она выбирает себе самую плодородную и влажную землю, самую лучшую — но становится ли из неё путное дерево? Она даже расти прямо не умеет, всё тянет ветви туда-сюда, и чем старше становится, тем больше гниёт. Это как люди, которые всегда думают только о себе — у них в итоге тоже портится сердце. Сосна — другое дело. Я кривая и уродливая, но я радуюсь своим родичам — посмотри, какой храм образуют их стволы. Ни одно другое дерево в целом мире не так прекрасно, как сосновый бор».
«Это правда! — воскликнул Ранссу. — Теперь я понимаю, как мой тёзка, тот, кого называют Святым, понимал лес. Теперь я расскажу тебе в ответ: сосна растёт на сухих пустошах и холмах, где другие деревья не приживаются, потому что не хочет стоять на пути остальных. Она тянется всё выше, чтобы ветры могли продувать и обламывать сухие ветви. Когда я вырасту, я тоже хочу расти прямым и высоким, как сосна». «Если сумеешь вырасти, а не останешься кривым, как я», — сказала сосна. «А если останусь кривым, то зато сердце моё будет крепче и долговечнее, чем у других. И, по крайней мере, я смогу радоваться за те деревья, которым удалось подняться туда, куда мне не дойти».
В этот момент в верхушку старой сосны слетел могучий орёл. «У тебя в кроне живёт эта большая птица?» — спросил Ранссу. «Живёт. Других сосен он выбирает только присесть, а гнездо строит именно в моей кроне — ведь хоть я и такая корявая, моя верхушка лучше выдерживает ветры, чем у стройных деревьев, и здесь его птенцы будут в безопасности».
Долго сидел Ранссу у корней старой сосны. Уходя оттуда, он понимал язык всех деревьев и видел в них образ всех знакомых ему людей; придя к людям, он понимал их лучше, чем кто-либо. «Люди похожи на деревья, — думал он. — Просто они слишком беспокойны, ведь у них есть ноги. Потому, наверное, они всё смотрят в землю, а не вверх, где так просторно, так велико, так прекрасно и так чудесно светло. Когда я вырасту, я хочу стать таким, как эта сосна».
Никотьера и Хетукка
Жила-была девушка по имени Хетукка — сирота, взятая на воспитание тётей, очень богатой, но злой и жестокосердной женщиной с тремя ленивыми и уродливыми дочерьми. Хетукка была у них служанкой и рабыней, единственной платой за труд для неё были удары и грубые слова; пока дочери тётки лениво сидели, лакомясь сластями и дожидаясь женихов, Хетукка несла на себе все домашние дела. Несмотря на дурное обращение, она оставалась весёлой — настолько весёлой, что женихи, видя её, забывали о тётушкиных дочерях и влюблялись в неё. От этого злость сестёр только росла: они заваливали её ещё более тяжёлой работой, надеясь, что от изнурения она подурнеет и потеряет свою весёлость. Но поскольку Хетукка любила труд, она с каждым днём становилась лишь красивее.
Тогда тётка с дочерьми решили её убить. Они устроили в дверях хлева ловушку: камень должен был упасть на голову Хетукки, как только она ступит на порог. Тётка, ничего не подозревавшую девушку, отправила поить коров — но во дворе Хетукка заметила вырвавшуюся лучшую корову хозяйства и погнала её в хлев первой; когда корова ступила на порог, камень упал и убил животное.
Тогда они решили сжечь Хетукку. Однажды тёмной ночью тётка прокралась в баню, где на полках спала девушка, принеся с собой большое соломенное чучело и охапку лучин. Чтобы не разбудить Хетукку, она действовала тихо и осторожно; подперла дверь снаружи тяжёлым бревном, чтобы девушка не смогла выбраться, а сама вошла, поставив палку между дверью и косяком так, чтобы оставить щель, достаточную для собственного бегства. Прислушавшись и не услышав ни звука с полок, она решила, что Хетукка крепко спит, и зажгла солому. Поспешно пытаясь выбраться из горящей бани, тётка в панике случайно толкнула палку — и бревно прижало дверь, заперев её саму внутри.
Хетукка, поднявшаяся ночью проверить скотину, услышала крики из бани и поспешила на помощь — она откатила бревно от двери и спасла тётку, чья одежда уже сильно обгорела. Вместо благодарности тётка лишь рассвирепела от провала своего замысла и принялась обдумывать новые способы избавиться от племянницы.
Случилось так, что в дом заглянула хорошая знакомая тётки — колдунья по имени Никотьера. Ей тётка продала Хетукку в служанки, и девушка покорно последовала за новой хозяйкой, не зная, что та была нанята именно для того, чтобы убить её.
В своей убогой лачуге колдунья жила с девятью сыновьями, и именно их присмотр она поручила Хетукке. Девушка скоро заметила, что эти сыновья — опасные существа: ведь они дети колдуньи. Никотьера время от времени брала с собой одного из сыновей в путешествия, и вскоре стало известно, что в каждый дом, куда заходила колдунья, приходила тяжёлая болезнь. Присмотревшись внимательнее к её сыновьям, Хетукка поняла, что они и есть болезни.
В первый же день колдунья бросила ей на колени одного из сыновей со словами: «Позаботься об этом!» Мальчик был отвратителен на вид, всё его тело покрывали струпья, из которых сочилась зловонная сукровица. Хетукка догадалась, что забота о нём опасна — болезнь могла перейти на её кожу, — и стала тщательно мыться утром и вечером, соблюдая полную чистоту. Так, ухаживая за самой чумой, она день за днём становилась лишь краше.
Заметив, что чума не берёт Хетукку, Никотьера дала ей другого сына — бледного и слабого, постоянно жаловавшегося на резкую боль в суставах и желавшего быть закутанным в множество одеял. Хетукка поняла, что именно избыточное тепло вызывало эту болезнь — ужасную ломоту в суставах, — и стала часто мыться холодной водой, закаляя тело, благодаря чему могла безопасно носить на руках жалобно кричащего отпрыска колдуньи.
Третий сын, доставшийся ей на попечение, имел сильно опухшую щёку и колющую зубную боль; у него была собственная чашечка, из которой он заставлял пить других — одна сторона этой чашечки была горячей, а другая ледяной. Но Хетукка нашла противоядие и против этой хвори. Так против каждой из девяти болезней она находила средство, и ни одна из них не пристала к ней.
Тётка с дочерьми, уже уверенные в смерти Хетукки, явились в лачугу колдуньи услышать радостную весть — но что описать их ярость, когда они увидели девушку ещё прекраснее и цветущей, чем прежде! Изливая свой гнев, они не заметили, как дети колдуньи подошли и коснулись их — и вскоре все они почувствовали боль и ломоту во всём теле. С жалобными стонами, охами и причитаниями они вернулись домой, унеся в себе все девять болезней разом.
«Если не помогут баня, водка и дёготь — придёт смерть», — сказала тётка дочерям. Они раскалили баню докрасна и, в спешке позабыв сперва разогреть дёготь, как полагалось бы, по очереди влезли в большую бочку с дёгтем, вышли оттуда чёрными как смоль и забрались в баню. Там стоял большой бочонок водки, из которого они хорошенько выпили — но в жаркой бане хмель быстро ударил им в голову, и, шатаясь, они в конце концов упали в большую корзину с перьями. Перья крепко прилипли к дёгтю, и, с криком стыда, они бежали в лес, где до сих пор перекликаются друг с другом — так злая тётка с дочерьми превратились в сов.
А Хетукка осталась жить в большом доме, и поскольку она знала средства от всех болезней, к ней теперь шли все, кому нужна была помощь.








«Сатуконтти» Ялмари Финне: опыт литературоведческого анализа



Сборник Ялмари Финне 1909 года стоит на стыке двух традиций финской детской литературы: романтической, восходящей к Сакариасу Топелиусу, для которого сказка была прежде всего носителем христианской морали, и более позднего, постфольклористского интереса к мифологии «Калевалы» как материалу для нового литературного мифотворчества. Финне, по основной профессии драматург, использует жанр литературной сказки для того, чтобы выстроить целую квазимифологическую систему объяснений природных и социальных явлений, одновременно сохраняя устную, разговорную интонацию подлинного фольклорного текста.
Рамка как автомиф о собирании сказок
Вступительная новелла о старике Элиасе задаёт метауровень всей книги: сказки представлены не как авторский вымысел, а как живые, шипящие и дерущиеся между собой существа, спрятанные внутри горы — образ устной традиции, которую нужно подслушать, а затем поймать и заставить рассказать о себе. Название книги, «Короб сказок» (Satukontti), буквально материализует эту метафору: короб старика тяжёл, хотя пуст, потому что содержит не вещи, а голоса. Фигура повзрослевшего мальчика, который «никогда не умел думать о людях и жизни так, как другие», — это автопортрет писателя-фантазёра, чужого среди практичных людей; сцена же, где он со смехом гоняется за разбегающимися сказочными существами, чтобы силой добыть у каждого его историю, превращает акт литературного творчества в комическую погоню, а не в благоговейное собирание — и тем самым задаёт всему сборнику нарочито несерьёзный, плутовской регистр, который контрастирует с серьёзностью романтического культа фольклора у предшественников Финне.
Этиологический регистр: миф как объяснение
Большинство текстов сборника построены как этиологические мифы — объяснения «почему так бывает». Мороз убивает цветы, потому что у него есть сын Куюс, рождённый из пара лошадиной крови и окрещённый облаками в роднике. Урожайность медведей в иные годы плоха, потому что для производства медведей нужна шерсть, которую сбрасывает с неба Дева Воздуха, а сами медвежата выращиваются в колыбелях на ели и должны быть укачаны человеком, прежде чем потеряют звериную дикость. Возникновение огня объясняется через похищение искры с небосвода. Эта этиологическая логика — типичный приём мифопоэтики, но у Финне она систематически снижена иронией: священные у Лённрота и в фольклорной традиции фигуры Тапио и Мелики здесь предстают не величественными лесными божествами, а ворчливыми, бюрократического склада стариками, которые жалуются на «плохих мальчишек», цепляющихся за их радугу, выдёргивают лестницу из-под ног просителя ради шутки и в целом ведут себя как раздражённые деревенские хозяева. Это последовательное «домашнее», бытовое снижение мифа — определяющий стилистический приём всего сборника: космическое неизменно оказывается опосредовано крестьянской прагматикой.
Мудрый дурак и тема внутреннего достоинства при внешней слабости
Сквозной этический мотив книги — оправдание тех персонажей, кого общество отвергает по внешним признакам: больного, «малознающего», уродливого, низкого по рождению. Сайрас-Антти, болезненный и не способный разбогатеть, именно через страдание обретает способность видеть красоту мира и в итоге получает неисчерпаемое богатство, тогда как его жестокий и хитрый брат разоряется и погибает в нищете и злобе — классическая структура поэтической справедливости, унаследованная от притчи и христианской назидательной сказки. Параллельно выстроена история Матти Вяхятиетявяйнена («Малознающего»): осмеянный односельчанами простак побеждает змеиную колдунью не силой, а терпеливой хитростью, разыгрывая перед ней комедию лести и обмана. Аналогичный мотив повторяется в образе кривой, «самой уродливой» сосны из сказки о Ранссу, которая утешает себя тем, что её сердце крепче, чем у стройных деревьев, и что именно в её корявой кроне находит безопасное гнездо королевский орёл; и в фигуре Хетукки, чья доброта и опрятность оказываются сильнее девяти болезней-сыновей колдуньи. Этот мотив — «слабость как скрытая сила» — связывает разнородные по жанру тексты сборника в единую этическую систему: внешняя ущербность последовательно компенсируется внутренним богатством, а внешнее благополучие (богатство Здорового Антти, красота тётушкиных дочерей) оборачивается моральной пустотой и в финале наказывается.
Комическая антропоморфизация и сатира
В батальной сцене сказки о Матти каждое домашнее животное реагирует на змеиную угрозу строго по своей природе — конь и собака понимают приказ, кот оказывается самым умным бойцом, овцы изображают храбрость, ничего не понимая, а свинья искренне путает войну с обедом. Этот приём — анималистическая аллегория человеческого общества — восходит к басенной традиции (Эзоп, Лафонтен), но используется Финне без морализаторского резюме, чисто как комический эффект.
Иначе работает похожий приём в притче «Улитка, гусеница и ящерица» — самой нетипичной для сборника по тону. Три существа спорят об «исправлении» испорченного мира: ящерица предлагает уравнительный передел всего имущества, гусеница защищает существующий иерархический порядок через апелляцию к «природному ходу вещей» (рост капустного кочана), а улитка обосновывает собственное интеллектуальное превосходство знатностью рода — происхождением от Туони и Кивутар, божеств смерти и боли, — и тут же принижает родословную оппонентов. Это, по сути, миниатюрная сатира на политический дискурс начала XX века в Финляндии — эпохи всеобщей стачки 1905 года и реформы сейма, когда споры об уравнении прав, о природном порядке и о праве по происхождению были чрезвычайно актуальны. Финал притчи демонстративно антидидактичен: спор обрывается не разрешением, а равнодушным сапогом хозяина огорода, раздавившего всех троих, включая курицу, проглотившую улитку, — и закрывающая фраза («если бы не это, многое в мире сейчас было бы иначе») звучит горько-иронически, в отличие от утешительной морали остальных текстов сборника.
Этнографическая аллегория: Турьин «эксперимент» и финские региональные типы
Сказка о Турьиной старухе и её четырёх работниках строит откровенно этнографическую аллегорию: характеры уроженцев Хяме, Саво, Карелии и Похъянмаа выводятся из вещества, которым колдунья наполняет их пустые черепа — землёй и камнями (твёрдость и упорство тавастов), глиной (мягкость и весёлая необязательность саволайненов), родниковой водой и берёзовым соком (поэтичность и ненадёжность карелов), змеиным ядом и углями (горячность и прямота похьянмасцев). Это игровое, но узнаваемое отражение распространённого в финском национальном дискурсе начала века интереса к «характеру племён» (kansanluonne) — теме, активно разрабатывавшейся этнографами и публицистами эпохи национального пробуждения. Показательно, что финал сказки — постепенный уход всех четырёх работников от своей создательницы, каждый по собственной, характерной для его типа причине, — может читаться как лёгкая ирония над идеей централизованного контроля над разнородной по характеру нацией: вылепленные искусственно типы в итоге не подчиняются породившей их воле.
Синкретизм католической агиографии и калевальской космогонии
Сказка о Ранссу выделяется прямой отсылкой к житию Франциска Ассизского — редчайший для финской протестантской культуры случай введения католического святого в текст для детей, причём Финне явно опирается на традицию «Цветочков» (Fioretti) с их мотивом проповеди птицам и волку. При этом легенда о святом вплетена в калевальскую космогонию: сосна рассказывает о своём происхождении из волчьей шерсти, собранной девой Кати, и об ели, выросшей из зубов щуки, которую варил сын Туони, а заслугу распространения хвойных лесов по всей земле получает Сампса, сын Тапио, — прямая цитата мифологического мотива «Калевалы» о сеятеле леса. Это смешение конфессионально чуждых традиций в единый пантеистический образ природы как собеседника человека характерно для общеевропейского natur-мистицизма рубежа веков и ставит сборник Финне в более широкий контекст модернистских поисков утраченной связи человека с природой, выходящий за пределы чисто национальной фольклорной программы.
Золушкин сюжет и персонификация болезни как гигиенический дидактизм
«Никотьера и Хетукка» — наиболее «классический» по типажу текст сборника, узнаваемый вариант сюжета о гонимой падчерице (тип «Золушка», AT 510A), скрещённый с фольклорным мотивом болезней-детей колдуньи. Примечательна рационализация чудесного: Хетукка побеждает девять болезней не магией, а гигиеной — частым мытьём, закаливанием холодной водой, избеганием избыточного тепла. Это встраивание санитарно-просветительского послания (актуального для детской литературы начала XX века, эпохи активной популяризации гигиены) в фантастическую оболочку — приём, типологически родственный мотиву Кипумяки из истории про братьев Антти: в обоих текстах фигурирует гора/обиталище, где обрабатываются человеческие боли и недуги, что создаёт внутритекстовую перекличку между формально не связанными сказками сборника. Финал с превращением злой тётки и её дочерей в сов после неудачной попытки исцелиться через дёготь и перья — классический фольклорный мотив метаморфозы-как-наказания, одновременно служащий этиологическим объяснением крика совы.
Стиль: драматургичность, бытовая лексика, формула закрытия
Профессия драматурга заметна в преобладании диалога над повествованием — большинство сюжетных поворотов разыгрываются в прямой речи, часто комедийно-бытовой (брюзжание Турьи на Небесного Старика, семейная перепалка Сакари с женой о шарфе и еде в дорогу). Язык насыщен диалектизмами и просторечием («муйя» вместо «жена», «юнттаре» о крепком теле), что создаёт иллюзию устного рассказа сказительницы вроде Сауна-Майи из «Куюса» — фигуры, которая, кстати, прямо введена в текст как источник сказочного знания, ещё раз подчёркивая фикцию устной передачи. Замыкающая каждый текст формула «Sen pituinen se» («вот и вся сказка») — традиционная финская концовка устной сказки, которую Финне сознательно сохраняет, закрепляя претензию литературного текста на фольклорную подлинность, заявленную ещё в рамочной новелле.
Место в традиции
В сравнении с Топелиусом, чьи сказки середины XIX века строились на более прямом, сентиментальном христианском морализаторстве и почти не использовали систематически мифологию «Калевалы», Финне выглядит автором следующего поколения: он берёт уже канонизированных Лённротом мифологических персонажей (Тапио, Мелики, Туони, Сампса, Ильмаринен-подобные небесные фигуры) и превращает их в материал для новых, узнаваемо литературных, часто комических сюжетов — позиция, типологически близкая тому, как скандинавские и немецкие романтики (а затем и постромантики) перерабатывали собственную мифологию в авторскую сказку. При этом ирония притчи об улитке и горький финал истории огненного дитя (чья безусловная, нечеловеческая привязанность к Туури оборачивается выжженной деревней и лесом) показывают, что Финне не вполне укладывается в рамки чисто назидательного жанра: рядом с утешительной моралью о торжестве слабых и добрых уживается более тревожный мотив — амбивалентность всякой укрощённой природной силы, которая остаётся по сути неконтролируемой и способна обернуться катастрофой даже из чистой любви.
Таким образом, «Сатуконтти» представляет собой переходный текст финской детской литературы: формально сохраняя фольклорную оболочку и дидактическую структуру (бедность/болезнь искупаются внутренним богатством, жадность наказывается, гордыня обрушивается случайностью), сборник вместе с тем выстраивает достаточно цельную авторскую мифологию природных и социальных явлений, окрашенную бытовой иронией, лёгкой этнографической и политической сатирой и нетипичным для протестантской финской культуры религиозным синкретизмом.





Историко-культурный контекст «Сатуконтти» (1909)
Финляндия между двумя волнами имперского давления
Книга Финне вышла в свет в момент крайне специфического исторического перелома. С 1899 года, после Февральского манифеста Николая II и политики генерал-губернатора Бобрикова, Великое княжество Финляндское переживало первую волну русификации — попытки унификации армии, делопроизводства и законодательства с общероссийскими нормами. Всероссийская стачка 1905 года заставила власти временно отступить, и в 1906 году была проведена реформа финляндского сейма: однопалатный парламент и всеобщее равное избирательное право, причём Финляндия стала первой страной в Европе, предоставившей женщинам полное политическое право — не только голосовать, но и быть избранными. Однако уже с 1908 года финляндские дела фактически вновь переходили под контроль российского Совета министров — начинался так называемый «второй период угнетения», который продлится до революции 1917 года. «Сатуконтти» появляется ровно на этом сломе: не в разгар национального триумфа 1905–1906 годов, а в момент, когда короткая весна уже сворачивается. В этом контексте сосредоточенное обращение к собственно финской — не общеевропейской, не христианско-назидательной, а именно калевальской — мифологии для детской книги перестаёт быть просто эстетическим выбором и превращается в акт культурного самоутверждения нации, чья политическая автономия вновь оказывается под угрозой.
«Отава» как институт финноманского проекта
Издательство, выпустившее сборник, было основано в 1890 году историком театра и искусства Элиэлем Аспелин-Хаапкюля вместе с социологом и основателем финского кооперативного движения Ханнесом Гебхардом, причём с самого начала «Отава» задумывалась именно как издательство финскоязычной национальной литературы, а не как коммерческое предприятие общего профиляИздательство «Отава» было основано Ханнесом Гебхардом и Элиэлем Аспелин-Хаапкюля в 1890 году специально как издательство финскоязычной национальной литературы. Это прямое порождение «борьбы языков» (kielitaistelu) — многолетнего конфликта между финноязычным большинством и исторически господствовавшей шведоязычной элитой за равноправие финского языка в культуре, образовании и администрации Великого княжества. С 1892 года руководство издательством перешло к Альвару Реньквисту, чьи потомки финизировали фамилию в Реенпя — характерный жест эпохи, когда смена шведского имени на финское была формой политического самоопределенияруководство с 1892 года перешло к Альвару Реньквисту, чьи потомки финизировали свою фамилию в Реенпя. Здание издательства на Уудэнмаанкату, построенное молодыми архитекторами Карлом Линдалем и Вальтером Томе в стиле национально-романтического югенда, было завершено только в 1906 годумолодые архитекторы Карл Линдаль и Вальтер Томе спроектировали для Отавы национально-романтическое здание в стиле югенд, завершённое на Уудэнмаанкату в 1906 году — то есть буквально накануне выхода «Сатуконтти», и сам этот архитектурный жест (национальный романтизм, обращение к «исконно финским» формам) — точный визуальный аналог литературной программы книги. Wikipedia + 2
Карелианизм и калевальский ренессанс в искусстве рубежа веков
Книга Финне — не изолированный случай, а часть широкого художественного движения, обычно называемого карелианизмом: начиная с 1890-х годов финские художники, композиторы и архитекторы систематически обращались к «Калевале» и к материалу, собранному в карельских экспедициях, как к источнику национальной формы. Аксели Галлен-Каллела создавал калевальские фрески для финского павильона на Всемирной выставке в Париже в 1900 году — момент, когда автономное Великое княжество, не имевшее собственного флага и армии на международной арене, заявляло о себе через культурное достижение. Параллельно Ян Сибелиус создавал симфонические поэмы на калевальские сюжеты — «Куллерво», легенды о Лемминкяйнене, — а национально-романтическая архитектура (Сааринен, Геселлиус, Линдгрен) формировала визуальный язык новых общественных зданий. «Сатуконтти» переносит этот же импульс в детскую литературу: Тапио, Мелики, Туонела, Сампса, сын Тапио, — фигуры, уже канонизированные Лённротом и растиражированные изобразительным искусством и музыкой, — здесь становятся персонажами, рассчитанными на детское восприятие. Существенно, что именно в эти годы шла активная систематизация и подготовка к изданию обширного корпуса собранных финских народных рун и заклинаний (итогом которой станет монументальная многотомная серия Suomen Kansan Vanhat Runot) — то есть сырой фольклорный материал, на который опирался не только Лённрот, но и последующие поколения литераторов, в этот момент активно вводился в научный и культурный оборот.
Финне-человек: театральная карьера и переход к профессиональному писательству
Сам Ялмари Финне (1874–1938) родился в Кангасала в купеческой семьеАдольф Ялмари Финне (1874–1938) был известным театральным директором, успешным писателем и пионером-исследователем истории; он родился в Кангасала, где его отец был купцом, окончил Хельсингский Нормальный лицей, изучал в университете эстетику и языкознание и совершал учебные поездки за границу для изучения европейской театральной практикиФинне учился в Хельсингском Нормальном лицее и получил степень в университете, изучая эстетику и языкознание, совершая также долгие учебные поездки за границу для знакомства с европейской театральной работой. В 1899 году Финляндский театр поставил его первую пьесу, после чего его пригласил работать режиссёром сам Каарло Бергбом — основатель и руководитель Суомалайнен Театери (впоследствии — Финский Национальный театр)В 1899 году Финляндский театр поставил его первую пьесу «Каарина Маунунтютэр», позже Финне познакомился с руководителем Финляндского театра Каарло Бергбомом, который пригласил Финне в театр режиссёром. После конфликта с актёрами он на время покинул Хельсинки и возглавил сельский театр в Випури по приглашению купца и покровителя искусств Юхо Лаллукки, а затем вернулся в столицу и стал свободным профессиональным писателемПосле конфликта с актёрами Финне решает покинуть Хельсинки; випурский купец и покровитель искусств Юхо Лаллукка приглашает Финне руководителем сельского театра в Випури, откуда Финне позже возвращается в Хельсинки и становится профессиональным свободным писателем. Этот переход состоялся буквально накануне или одновременно с выходом «Сатуконтти»: лишь в 1908–1913 годах Финне написал двадцать книг, объясняя свою плодовитость просто тем, что у него лёгкое пероПомимо Финляндского театра (Национального театра) он также работал директором театра в Випури; после театральной карьеры Финне стал свободным писателем, и его литературное наследие огромно — только за 1908–1913 годы он написал двадцать произведений, сам объясняя это тем, что у него лёгкое перо. Показательная деталь: именно в 1909 году, году выхода «Сатуконтти», Финне начал работать на печатной машинке, причём благодаря фортепианным навыкам выработал технику набора без взгляда на клавиши и достигал скорости до десяти тысяч ударов в час — около десяти печатных страницВ 1909 году Финне начинает использовать в работе печатную машинку; поскольку он умел играть на пианино, он разработал технику набора, напоминающую игру на инструменте, не глядя на клавиши, и в лучшие периоды достигал скорости около десяти тысяч ударов в час, что равно десяти печатным страницам. «Сатуконтти», иначе говоря, рождается на самом старте этой невероятно интенсивной коммерчески-литературной фазы карьеры — книга не столько плод многолетнего вызревания фольклорного интереса, сколько один из первых продуктов профессионального писателя, только что встроившегося в рыночный механизм массового книгоиздания эпохи. Kangasala + 5
Региональная идентичность и автобиографический подтекст «Старухи Турьи»
Особенно показательна в этом свете сказка о четырёх работниках, вылепленных из земли, глины, родниковой воды и змеиного яда — Хямяляйнен, Саволайнен, Карьялайнен и Похъялайнен. Биографы Финне отмечают, что сам он был страстным, почти религиозным почитателем тавастийской идентичности (h;m;l;isyys), хотя по темпераменту и складу был, по их выражению, кем угодно, только не тавастомУроженец Кангасала Ялмари Финне был большим почитателем, почти что поклонником тавастийской идентичности, хотя по душевному и телесному складу был чем угодно, только не тавастом. Этот биографический факт придаёт сказке дополнительное измерение: явно сочувственный портрет Хямяляйнена — немногословного, упорного, надёжного труженика, который один из четырёх работников уходит от старухи не предательством или кражей, а тихим, достойным разрывом, — читается не просто как нейтральная этнографическая зарисовка региональных типов, но как личное credo автора, спроецированное в фольклорную форму. То, что сам Финне формально не подходил под этот идеал, лишь усиливает ощущение, что перед нами не объективная типология, а культивируемый миф о желаемой национальной добродетели — характерная черта эпохи, когда вопрос «истинно финского характера» (kansanluonne) был предметом интенсивной публицистической рефлексии на фоне политического давления извне. Prisma
Консерватизм автора и дидактика женской добродетели
Биографы характеризуют этическую позицию Финне как спартанскую и в основе своей консервативную, несмотря на отдельные радикальные высказывания по частным вопросамЭтическое мышление Финне было спартанским: волю к жизни следовало поддерживать, а ахиллесову пяту — скрывать; несмотря на радикальные мнения, в своей основе Финне был консерватором, а также указывают, что он отрицательно относился к расширению женских правК расширению женских прав он относился отрицательно — позиция, прямо контрастирующая с прогрессивной для своего времени финляндской реформой 1906 года. Это позволяет осторожно — без излишней категоричности, поскольку прямой авторской декларации в самом тексте нет, — взглянуть на сказку о Хетукке именно в данном историческом ракурсе. Победа героини над девятью болезнями достигается не действием вовне, не борьбой или хитростью, как у Матти-«Малознающего», а исключительно домашними добродетелями — чистотой, закаливанием, прилежанием в уходе за порученным ей бременем; вознаграждение приходит не через собственную инициативу, а через брак-аллегорию (она остаётся хозяйкой большого дома) и через возвращение к ней просителей помощи. На фоне отрицательного отношения автора к расширению женской политической субъектности этот вариант сюжета о Золушке выглядит не нейтральным заимствованием международного сказочного типа, а версией, идеологически совместимой со взглядами консервативного писателя: женская добродетель здесь определяется через домашнюю гигиену и терпение, а не через действие в публичном пространстве — в отличие, например, от активно бунтующего против укачивания медвежат Сакари или хитро интригующего Матти. AtrainkustannusPrisma
Гигиенический дискурс как продукт эпохи
Сама форма победы Хетукки — методичное мытьё горячей водой и закаливание холодной — не случайна и для более широкого культурного фона: начало XX века в Финляндии и в Скандинавии в целом — время бурного развития движений общественной гигиены и борьбы с инфекционными заболеваниями (в первую очередь туберкулёзом), активно входивших в школьное и домашнее воспитание. Перевод фольклорного мотива «болезней как детей колдуньи» в практическую инструкцию по личной гигиене — характерный для эпохи приём контрабандного внедрения актуального санитарно-просветительского содержания в традиционную сказочную оболочку, рассчитанную на детскую аудиторию.
Память о пожарах как материальная подоснова мифа
История Туури, приносящего огонь, который в итоге сжигает целую деревню и выжигает огромные лесные пространства, опирается не только на фольклорный мотив похищения огня (распространённый в мировой мифологии от Прометея до сибирских и угро-финских параллелей), но и на вполне конкретную историческую память финского общества: подавляющее большинство финских городов и деревень было деревянным и регулярно — иногда катастрофически — выгорало целиком на протяжении XVIII–XIX веков (классический пример — почти полное уничтожение Турку пожаром 1827 года). Тревожная двойственность огня в сказке — он одновременно священное благо общины и неуправляемое, по-детски не понимающее своей разрушительности существо — отражает реальный опыт поколений, для которых огонь в деревянном жилище был именно таким: незаменимым слугой и постоянной угрозой одновременно.
Устная формула как заявка на подлинность
Замыкающая каждый текст формула «Sen pituinen se» — не литературное украшение, а прямая цитата из живой устной сказочной традиции, зафиксированная финскими фольклористами при записи сказителей в XIX веке. Её механическое сохранение в авторском тексте 1909 года — тот же жест, что и рамочная новелла о коробе старика Элиаса: претензия на то, что книга не сочинена, а «подслушана» у народной традиции, важна именно в контексте finno-маntского культурного проекта, где подлинность голоса финского народа (в противовес шведоязычной литературной элите) была не эстетической, а политической ценностью.
Заключение
«Сатуконтти» оказывается продуктом плотного схождения нескольких исторических линий: институциональной (издательство «Отава», созданное специально для финскоязычной национальной литературы, и его архитектурный национал-романтический манифест 1906 года), художественной (карелианизм и калевальский ренессанс в живописи, музыке и архитектуре, перенесённый в детскую словесность), биографической (резкий переход Финне от театральной режиссуры к профессиональному, высокопродуктивному писательству именно в 1908–1909 годах, его личный культ тавастийской идентичности и фундаментальный социальный консерватизм) и макрополитической (момент между двумя волнами имперского давления, когда национальная мифология служит формой культурного самоутверждения накануне нового витка русификации). Книга, на первый взгляд простая по жанру, оказывается плотно вписана в самую горячую точку финской культурной политики начала XX века — момент, когда вопрос о том, на каком языке, какими образами и через какую мифологию финские дети будут воспринимать собственную идентичность, был неотделим от вопроса о политическом будущем самой страны.