Марьяна

 
     На протяжении многих лет мне хотелось представить, что за гад из коридоров нашей советской власти первым предложил в далёком 1955 году включить в экзамены для поступающих в вузы  иностранный язык.  Чем он руководствовался? Какими аргументами?  И, наверняка, десятки таких же сановников поддержали эту идею. И таки правительство приняло постановление об этом, исковеркав, мне жизнь.
       Я же собирался  повторно поступать в Ленинградскую лесотехническую академию,  куда не поступил, не добрав один балл  в предыдущем году.
       Ничто не предвещало беды.  Я с октября по конец мая успешно работал разнорабочим, освоив профессии каменщика, кровельщика и чертёжника.  Мой одноклассник Борька, ныне живущий в Чикаго, тоже не поступивший в вуз, сообщил мне эту «радостную» весть.  Он-то знал мою «любовь» к английскому языку. Этот проклятый язык оставил меня на второй год в 4 классе.  Забегая вперёд, скажу, что мстил он (язык)  мне всю жизнь.   Был момент, когда я перед поступлением в аспирантуру долбал его так усердно, что чуть не рехнулся. Но сдал его только на трояк. Видимо,  в моём геноме способность к иностранному языку полностью блокирована. Даже работа на Кубе в течение 2-х лет не помогла  мне освоить испанский. При этом  мой шестилетний сын заговорил по-испански  бегло, а жена свободно общалась и читала.   
       Вот чем  эти  высокие чиновники руководствовались?   Что они не знали. как преподаются языки  в средней школе. Не знаю, как  в столице, а на периферии была сплошная профанация. Вот нам, например,  с 6 по 8 классы  английский преподавала женщина. Которая никогда не училась быть педагогом и никогда не знала этот язык.  И чем они ещё руководствовались, позволив не сдавать  экзамен по иностранному языку  в сельхозвузы   Получается так, что  сельхозникам  не обязательно знать иностранный, обойдутся и так.  Дискриминация, одним словом.
          Семейное совещание, в котором участвовали моя мама, её сёстры т. Оля и т. Лида, происходившее письменно между Алтайским краем, Новосибирском и Борисовым (Белоруссия),  обсуждало  моё будущее.   Никто не ставил под сомнение необходимость получить высшее образование. Решили, что я поеду к тёте Оле, поскольку она  жила одна, была уже пенсионного возраста и требовала бытовой помощи и заботы.  А путь у меня оказался единственный – Новосибирский сельхозинститут.  Так была решена моя судьба. 
    И вот я  с одной новой телогрейкой  в багаже, в чёрных брюках, поношенных ботинках, в спортивной куртке пересёк на поезде почти всю страну и очутился в Новосибирске.  От вокзала до площади Калинина, а потом влево до института железнодорожного транспорта, я прошёл пешком, ориентируясь по схеме, которую мне прислала тётя Оля.  И оказался в посёлке Медкадры,  состоявшем из многоэтажного  общежития мединститута и нескольких двухэтажных бараков.  В одном из них жила моя тётя- преподаватель анатомии в мединституте.  В двухкомнатной квартирке с отдельным туалетом, небольшой кухонкой и умывальником,  кроме тёти Оли  жила семья Николаевых, мать с двумя взрослыми детьми. Валентина Александровна очень грузная, краснолицая, добродушная женщина, Марьяна невысокого ростика, ладно скроенная, симпатичная, энергичная, весёлая. И её младший брат Сашка - первокурсник пединститута.   Валентина Александровна работала в библиотеке мединститута.  А Марьяна уже успела окончить   Ленинградский   институт  точной механики и оптики и работала буквально за  забором на  номерном заводе. 
        Надо сказать, что эта семья  была эвакуирована из Ленинграда в   первые месяцы блокады, скорее всего,  благодаря родному брату Валентины Александровны - крупному партийному функционеру.   К моменту описываемых событий он работал в Новосибирском обкоме партии и возглавлял идеологический отдел.  А его жена работала  в женской тюрьме.  Однажды она мне подарила новую гимнастёрку, которая меня крепко выручала на разных практиках.
   Хочу рассказать о некоторых соседях по подъезду. Самой колоритной фигурой был полковник военной кафедры мединститута.  Он рассказывал, что  когда-то был адъютантом у Чапаева. У него на втором этаже жил друг-художник, заядлый алкаш, который нигде не работал, но зарабатывал приличные деньги оригинальным способом. Натягивал шелковую ткань на подрамник, рисовал красками фигурки и куда-то их  относил это изделие.  Потом мне доводилось видеть эти картинки на коробках конфет Новосибирской шоколадной фабрики.  Обычно во второй половине дня в воскресенье, когда художник был при деньгах, они с полковником устраивались на улице и играли в домино, не забывая принимать горячительное.  Этот процесс обычно заканчивался руганью, а иногда и мордобоем. Полковник обвинял художника в том, что тот просидел всю войну в тылу, как крыса,  а он кровь проливал.
     Там же на втором этаже жила молодая  доцентша, преподававшая физику в мединституте. Она была знаменита тем, что, в отличие от всех других преподавателей, живших на Медкадрах, имела степень кандидата физмат наук, и моя тётя Оля обычно говорила: «Что-то тут неладно. Когда это она успела так быстро стать кандидатом».  Но к этой даме я ещё вернусь.
         В соседнем бараке жила ещё одна колоритная фигура по имени  Степан.  Он года на 3-4 был старше меня. Где он работал, что делал, я так и не узнал.  Но страсть как любил играть в карты на интерес.  Вокруг него крутилось много парней и даже мужиков. Меня эта публика привлекла тем, что   в их компании  можно подзаработать. Дело в том, что года два назад я приобрёл некоторый опыт  шулерства  в карточной игре.   Мой  случайный учитель поделился со мной умением кропить карты. Для этого надо было  отрастить ноготь на мизинце. Не буду описывать подробности, но Степан задолжал мне приличную  по мои меркам сумму.  И предложил рассчитаться со мной «планом».  Я решил решил попробовать.  К счастью меня вывернуло наизнанку, а потом дико разболелась голова. Видимо, по этому я не стал наркоманом. Примерно через 2 года Степан и всё его окружение загремели за решётку.  А общаться с ними я перестал, когда мой сосед через стенку  Юрка предостерёг меня от  последствий общения со Степаном.  А Юрка-то оказался в последствии ни кем иным, как знаменитым Юрием Владимировичем Назаровым  Народным артистом РФ.
     Иногда через стенку я слышал какие-то странные монологи, песни,  музыку. А тётя сказала, что там живёт преподавательница мединститута с двумя сыновьями. С Юркой я вскоре познакомился, мы с ним ходили на Обь купаться. Я был поражён его одержимостью. Он бредил театром, и  о чём бы мы не говорили, всегда кончалось одним и тем же -  его мечтой стать артистом. 
    - «А чего ты целый год делал?» - спросил я однажды.  – «Изучал жизнь и накачивал мышцы».   Через несколько десятков лет, когда я уже работал в Москве,  добыл его домашний телефон и намеревался ему позвонить. Но, тут случайно увидел его интервью по телевизору, где он с пеной у рта отстаивал коммунистические идеи.  У меня отпало желание встречаться с ним. О чём я всё же сожалею.
         Я освободил тётю Олю от всех бытовых забот. Приближалась осень. Надо было заготовить уголь и дрова. У нас была своя грубка в комнате.  Утренние и вечерние прогулка с её собачкой  Нигри тоже легли на мои плечи.  В мои обязанности   также входила добыча еды в магазинах, заготовка картошки, капусты, а иногда приготовление незамысловатых блюд.  Она же усердно работала над диссертацией. Я, имея некоторые чертёжные навыки, рисовал ей схемы, таблицы, седалищный нерв  разных  животных, начиная от медведя, кончая всякими обезьянами. Весь набор этих животных попал в руки тёти Оли после грандиозного пожара в зоопарке. По словам её руководителя, знаменитого  профессора Ромадановского, с семьёй которого я познакомился в качестве кандидата в женихи его дочери, её работа тянула на открытие.   
       Занимаясь в маленькой кухонке приготовлением борща, обнаружил, что рядом трётся Марьяна.  Задевает меня  то плечом, то бедром и всё извиняется. Но, когда навалилась грудью мне на спину, я не выдержал и спросил: «Чего тебе надо?»  - «ничего мне не надо, просто хочу тебя поцеловать».  С этого вечера и повелось.  Я на кухне, она прибегает, она на кухне, я прибегаю. И всё целуемся.  Но она меня не только целовала.  Она меня обогащала знаниями оптики.  Показывала разные оптические фокусы. Но как только я спрашивал о её работе, она замыкалась и говорила, что это секретно.  А раз секретно, меня ещё больше распаляло.  Но, Марьяна была непреклонна.
        Через несколько лет волею судеб я попал на её завод. Одному сановному дураку пришла в голову мысль обучить  группу работников завода  управлению тракторами.  И я, в качестве преподавателя, получив вторую форму допуска, очутился там.  Марьяну я увидел в цехе, где в стерильных условиях изготовляли какие-то оптические приборы.  Там стояли сложнейшие станки знаменитой фирмы Карл Цейс, вывезенные из Германии по  репарации.  Марьяна удивилась, увидев меня. Мы не виделись почти 4 года.  Она была уже старшим мастером, рассказала о своей семье.  А потом по моей просьбе привела меня на участок, где молодые девчонки в «намордниках»  собирали транзисторы. У меня к этим изделиям был большой интерес. Ещё в школе я научился паять детекторные приёмники, а тут этих транзисторов пруд пруди.  Одна девчонка  щедро зачерпнула из ёмкости целую горсть этих изделий   и сказала: «Может, пара штук и будет рабочих».  Так оно и получилось. Мама, которой я послал собранный приёмник, в письме сообщила, что вся почту потешалась, когда ей  выдавали бандероль.  Бандероль оказалась звучащей,  говорящей и поющей.  Вот ведь ирония судьбы. Много лет спустя я попал в одну команду, направленную в командировку в ФРГ с  директором этого завода. До сих пор помню его фамилию Галущак. Он  показался мне очень симпатичным и умным человеком.  Мы даже немного подружились.  Марьяну он не знал.  Но, пообещал мне по возвращении выделить из     продукции завода 2-3  морских бинокля, что и выполнил.  А эти бинокли я бездарно обменял в Китае на какие-то шмотки.
           Но, вернусь в конец 1955 года.  При очередном сеансе поцелуев я вдруг заметил, что у Марьяны большой живот.   Этим секретом я поделился с тётей Олей.  Она меня огорошила: «Месяца через три Марьяна кого-то родит».  Вот это фокус, целуется со мной, а имеет более тесную связь с кем-то.  Так и получилось.  Марьяна родила Серёжку.   И все они, в том числе и я, крутились вокруг этого создания. Отца его никто не знал, и ни разу не видел.  Но, Марьяна после родов прекратила всякие поцелуи.  И я от нечего делать переключился на доцентшу со второго этажа.  Когда я выходил гулять с Нигри, она тут же появлялась, и мы долго гуляли по стадиону НИИЖТа, беседуя о том, о сём, но больше всего про физику и математику.  Целоваться мне с ней не пришлось.   Да и погода была не подходящей. Стояли сильные морозы. Потом она куда-то надолго уехала.
         К концу 1956 года Серёжка уже сделал первые шаги. Марьяна светилась от счастья.  Валентина Александровна и Сашка всячески его баловали. Сашка умудрился из какой-то экспедиции привезти совёнка. Мы дружно с ним, воруя кусочки мяса, выкормили его, а он в благодарность по ночам стал регулярно отлавливать мышей. Он свободно бесшумно летал и по нашей, и по их комнате, и по кухне. А Серёжка восторгался, видя его в полёте.   На его очередной день рождения кто-то принёс в подарок металлофон, предполагая развивать его музыкальные способности, но этим металлофоном увлёкся и я. И на новый год  обитателям нашей квартиры виртуозно исполнил песню «Выхожу один я на дорогу…» и заработал аплодисменты.         Мы все жили очень дружно. Вскоре Валентина Александровна ушла на пенсию и посвятила всю себя внуку. Но, тут неожиданно появился ещё один персонаж. Марьяна, оказывается, вышла замуж и привела маленького скромненького мужичка, старше её лет на 10.  Он тоже великолепно вписался в нашу компанию.
         С Юркой Назаровым  я случайно встретился на вокзале. Наша группа  ехала   на рубцовский  тракторный  завод на практику. А он подался снова в Москву учиться на артиста.  Мы перекинулись с ним парой фраз, и он побежал на свой поезд. Это была  последняя встреча, и  наши пути разошлись навсегда.
     А моя тётя Оля вдруг решила плюнуть на диссертацию и, решив уйти на пенсию,  собралась переехать в Европу. А я успел и ей, и нашим соседям преподнести подлянку, заболев гепатитом. И какие-то службы залили нашу квартиру хлоркой.  Моя жизнь на Медкадрах закончилась.  Несколько лет спустя  я встретился с Сашкой, он был уже доцентом пединститута.  Оказалось, что Валентина Александровна, её брат и жена брата уже почили.  Марьяна с мужем и Серёжкой получили хорошую квартиру. Сам Сашка  был до сих пор холостым, но тоже имел хорошую квартиру.  Что случилось с  остальными жителями   нашего подъезда, он не знал.   
        Почему-то я очень часто вспоминаю  это время, этих людей, особенно Марьяну. Какое прекрасное, хотя и трудное и полуголодное было время.  Сколько настрадалась моя дорогая тётя от меня. И как бы повернулась моя судьба, не будь её  в самом начале моей взрослой жизни. А  поцелуи Марьяны я ощущаю до сих пор.
          17.06.2026 г. Минск