Кружевное платье

       Она нравилась мужчинам. Не сказать, что её любили, но ею пользовались. И когда она это поняла, было уже поздно. Окружающие её не понимали: не обзывали, нет, но были снисходительно любезны — даже слишком. Надо было что-то менять в жизни, и она решилась. «Уеду, будут другие люди. Я никогда не буду одна», — думала она. Но уезжать не давали связи: мужчины её не отпускали. Один за другим предлоги: «Оставайся, ты красавица…».
Она осталась, но ненадолго, в конце концов, всё же уехала. Сразу нашла работу, не то чтобы почтальоном, но разносила корреспонденцию по отделам, там и знакомилась. Приветливая, «не зажатая», как бы всё в ней говорило: «любите меня, я такая». И понеслось, закружилось…
Последнее, что она помнила — это ей какая-то женщина ударила в пах, второй удар она «пропустила»: очнулась на больничной кровати. «Голова в крови была, а ты без сознания, думали, убили тебя», — это рассказала подруга. У неё Тамара тоже увела парня, но та его другом называла, а не «мой парень», так что можно было закрутить и с ним. Тамара ни в чём себе не отказывала, пользовалась любой возможностью понравиться, а потом, возможно, и соблазнить, просто так «понарошку», ей серьёзно нельзя: она влюбилась или так думала. Парень хороший, не занятый, так ей казалось вначале. Работал в бухгалтерии то ли экономистом, то ли старшим бухгалтером. Всегда чистый, опрятный, здороваясь смотрит прямо в глаза — Тамара сомлела. Да, именно такого она себе и представляла. Раньше она пачку корреспонденции кидала прямо на стол для всего отдела, потом стала выбирать для Геннадия отдельно и класть у него на виду, глядя ему прямо в глаза, как он это делал со всеми, и с ней тоже. Из-за него или из-за Виктора, который пялил на неё глаза и пару раз уже с ней встречался, но он ей нравился меньше, ей сейчас лежать в больнице месяц — не меньше. Никто к ней не приходил в больницу, подруга редко навещала, а когда появлялась, то больше отмалчивалась.
Дело завели, но Тамара отказалась подавать в суд: «Обойдётся», — думала она. Не обошлось: головные боли не прекращались, и раз за разом становились сильней. Частые больничные и, в конце концов, увольнение. Устраивалась няней в семьи, но дети неугомонные, надо поспевать за ними — уставала сильно. Потом ушла с работы совсем, добилась инвалидности, и стала посещать музеи и парки: там голова болела меньше. Познакомилась с интересным человеком на лужайке в парке. Там нельзя ходить, но он поманил к себе:
— Идите, не бойтесь, я разрешаю.
— Не оштрафуют? — Тамара стала озираться по сторонам.
— Штрафовать буду только я, — он поднял палец вверх, — я здесь главный над всем, — он обвёл рукой пышный от зелени парк.
— Ладно, погуляю по траве, здесь красиво, — она встала под дерево.
Мужчина залюбовался ею: платье гармонировало с листвою, кружева переплетались с кружевными тенями листвы, и солнечные лучи пробивались в просветы. Тамара была прекрасна в этом новом платье, которое она невзлюбила сразу и надеть решилась лишь на незначащую для себя прогулку. Познакомились с мужчиной, приглянулись друг другу, стали встречаться на прогулках и только для разговора.
Он познакомил с семьёй: он считал для себя важным, чтоб семья знала, с кем он общается. Тамара, мучаясь головными болями, не всегда охотно принимала приглашения, но на этот раз согласилась: «Не замуж же зовёт — поговорим», — думала она. Каково было её удивление, когда его сыном оказался тот самый Геннадий, он был со своей красавицей женой. Детей у них пока не было, но он и не хотел: «Молоды ещё, потом сразу двойню», — шутил он за столом. Что уж он отцу наедине наговорил про неё, но встречаться они перестали.

Тамара легла в больницу для лечения и подтверждения инвалидности — было не до него и не до его счастливого сына. Приехала мама, стала ухаживать, некогда чужая, она вдруг вспомнила, что у неё есть дочь. Стала помогать, видя, как ей трудно: разговаривала с врачами и вздыхала из-за безнадёжного положения дочери. Но Тамара не сдавалась: как только выписалась из больницы, записалась на курсы рукоделия, чтобы дома было чем заниматься. Увлеклась, стало получаться: красивые вещи выставляла на продажу. Жизнь изменилась, и девушка почувствовала эту перемену в себе.

Матери дома не было, когда позвонили в дверь.
— Опять ключи забыла, — Тамара отложила вязанье и пошла открывать.
На пороге стоял Геннадий. Смущённо краснея, он попросился войти.
— Очень надо поговорить с вами, Тамара Львовна.
— Меня никто так не называл, проходите. Я думала, что мама пришла, а тут вы — такой сюрприз.
Разговор не клеился: он сводился к обобщениям и рассуждениям о возрасте.
— А вы вяжете? Моя мама вязала, — он долго рассказывал про свою маму.
Тамара терпеливо слушала, потом принесла чай — стало легче разговаривать. Потом перебила и спросила напрямую:
— Вы сейчас об отце хотите мне сказать? Говорите, а то мы с вами так и не договоримся. Он стар для меня: так? Успокою вас, мы больше не встречаемся, он мне не нужен: вы за этим пришли?
— Да, всё так. Ну, я пойду. Вы извините, что я так без приглашения к вам: в кадрах дали ваш адрес — я попросил. Вы ведь не против?
— Поговорили, Геннадий Алексеевич, если так нужно вам.
И уже закрывая за гостем дверь, Тамара услышала:
— Он думает о вас, вспоминает, как вы были прекрасны в кружевном платье.